Ночью 1945 года она приняла из рук сестры окровавленный комочек и поклялась всем называть его своим. Чужой ребенок, рожденный от стыда и предательства, стал ее единственным светом. Но когда девочка подросла, настоящая мать вернулась, чтобы отобрать не только дочь, но и всю жизнь, которую Марфа построила на лжи
Марфа сидела на лавке, теребя в пальцах шерстяную нитку, и смотрела на сестру так, словно видела её впервые в жизни. В горнице пахло кислыми щами и сырой землей, которую только что нанесли на подолах сапог.
– Ты… погодь. Ты это всерьез сейчас? – голос Марфы сел до хрипоты. – Елена, ты хоть понимаешь, что говоришь?
Елена, стоявшая у порога, заломила руки. Её красивого, но осунувшегося лица коснулся предзакатный свет, делая её похожей на церковную великомученицу.
– А что мне делать, Марфушка? – голос Елены сорвался на всхлип. – Я ж не знала, не ведала! Похоронка на Дмитрия пришла, я думала – всё, свет клином сошелся. А Илья… он же жалел меня, утешал. А теперь Дима живой оказался, в плену был, а теперь домой идет! Как я ему в глаза посмотрю?
– А надо было смотреть, когда ноги для утешений раздвигала! – Марфа вскочила, спицы со звоном покатились по половицам. – Ты мужика с фронта ждала, а сама? С агрономом нашим, с Фёдором? Да про вас уже все село судачит, одна я, дура, глаза закрывала!
– Молчи! – Елена зажала уши ладонями. – Не смей! Я не хотела, оно само… А теперь я тяжелая, Марфа. Чую, что тяжелая. И Димка вернется, а у меня под сердцем чужое. Он же меня убьет, своими руками удавит!
Марфа подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном, в серых сумерках, выла собака. Тоскливо, протяжно, будто по покойнику.
– Трое у тебя пацанов, – тихо сказала Марфа. – Кто их растить будет, если Дима тебя взашей погонит? Али ты думаешь, он молча слюни глотать станет?
– Затем и пришла. – Елена шагнула вперед, схватила сестру за руку. – Ты у меня одна. Матери нет, батя на фронте сгинул. Ты пойми, я ж не для себя прошу. Для пацанов. Для Ваньки, Петьки да маленького Сережки.
– А для меня что? – Марфа резко обернулась, глаза её блестели от слез. – Ты меня под монастырь подвести решила? Мне Григорий с фронта каждый месяц треугольники шлет, любит меня, ждет. А я тут, значит, с твоим грехом на руках останусь? Девкой гулящей прослыву?
– А ты не оставайся, – горячо зашептала Елена. – Ты уезжай! Со мной. На лесоучасток, в Горьковскую область. Там работа есть, лес валить. Я стряпать буду, ты – шить. Рожу я там, а ребеночка… тебе отдам. Вернемся через год, скажем всем, что твой. Что на стороне прижила, пока Гришка воюет. Ну что ему сделается? Покричит и простит, мужики нынче нарасхват, не до гордости.
– Ты в уме ли? – Марфа отшатнулась. – Чтоб я, честная вдова, в подоле принесла? Да меня же бабы на смех поднимут, пальцем тыкать станут! Гришка от меня откажется!
– А мы, может, и не вернемся скоро, – не унималась Елена. – Война кончится, Гришка твой придет, а ты ему дите покажешь. Он, может, и рад будет, что не один, что наследник есть. Мужики детей любят. Авось и не спросит, откуда.
Марфа молчала долго. Так долго, что за окном совсем стемнело, и Елена зажгла керосиновую лампу. Желтый свет заплясал на ликах икон в красном углу, делая тени глубокими и зловещими.
– А если я не смогу? – прошептала наконец Марфа. – Если полюблю его, как родного? А ты потом придешь и отнимешь?
– Не приду, – пообещала Елена, но глаза её при этом странно блеснули. – Клянусь тебе, Марфа. Спаси меня, сестра. Спаси мою семью.
Март 1945 года. Лесоучасток «Глухой».
Жизнь на лесоповале оказалась адом, о котором Марфа и не подозревала, сидя в своем тихом селе. Грохот механизмов, визг пил, вечная сырость от тающего снега и грязь, перемешанная с опилками. Они с Еленой ютились в углу рабочего барака, отгороженные фанерой.
Елена ходила тяжело, опухшая, злая. Работа на кухне ее выматывала, и вся злость мира, казалось, обрушивалась на младшую сестру.
– Шевелись, Марфа! – кричала она, когда Марфа, валясь с ног после смены, пыталась согреть воды, чтобы постирать. – Не видишь, мне хужеется? Или ты думаешь, я тут в тепле прохлаждаюсь?
Марфа молчала. Молча таскала воду, молча стирала, молча штопала одежду рабочим, вглядываясь при свете коптилки в строчки писем от Григория. Он писал, что скоро Победа, что он жив-здоров и мечтает только об одном – обнять её. А она сидела в вонючем бараке и ждала, когда сестра родит чужого ребенка, который станет её крестом.
Роды начались неожиданно. В ночь, когда за стеной выла вьюга, а в бараке было особенно холодно. Елена закричала диким голосом, и Марфа, трясущимися руками зажигая лампу, поняла: началось. Принимать пришлось самой. Фельдшер был за тридцать километров, по такой погоде не доехать.
Это была самая длинная ночь в жизни Марфы. Крики сестры, запах крови и пота, её собственный ужас. А когда под утро маленькое тельце заскользило ей в руки, и раздался первый, слабый писк, Марфа почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она смотрела на сморщенное личико, на мокрые темные волосики, на крошечные пальчики, сжимающиеся в кулачок, и что-то внутри неё перевернулось. Навсегда.
– Девочка, – прошептала она, заворачивая ребенка в чистую тряпицу. – Девочка…
Елена, обессиленная, мокрая, протянула руки:
– Дай. Покормить надо.
Она кормила, а Марфа смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, похожее на ревность.
– Красивая, – тихо сказала Марфа. – Глаза темные, как у тебя. А волосики светлые. Может, в Фёдора?
– Не смей при мне это имя произносить! – зло прошипела Елена, отрывая ребенка от груди. – Нет никакого Фёдора. Поняла? Нет!
– Как назовешь?
– Ты и называй, – Елена обессиленно откинулась на подушку. – Тебе с ней жить. Ты теперь мать. Я – тетка.
Марфа взяла девочку на руки. Та спала, смешно морща носик. И в этот момент Марфа приняла решение, о котором не сказала бы никому, даже на исповеди. Она не просто согласилась. Она захотела этого ребенка. Всем своим иссохшим, изголодавшимся по любви сердцем.
– Анна, – прошептала она. – Будет она Анной.
Елена не слышала. Она уже спала.
Май 1945 года. Возвращение.
Победа пришла на лесоучасток вместе с солнцем и звоном капели. Люди плакали и смеялись, пили самогон и пели песни. А через две недели Марфа и Елена, с двумя тощими узелками и ребенком на руках, тряслись в товарняке, возвращаясь домой.
Елена перетянула грудь так туго, что дышать было больно. Молоко пропало за три дня. Анна, которую Марфа выкармливала козьим молоком из деревни, где они стояли на перекладных, кричала всю дорогу.
В родном селе их встретили настороженно. У колодца уже толпились бабы.
– Гляди-ка, Марфутка вернулась, – протянула толстая Аграфена, самая главная сплетница. – Ишь ты, с дитём. Ай, на лесоповале не только лес валят?
– А ты, Аграфена, поменьше лай, а то цепь сотрется, – огрызнулась Елена, выступая вперед. – Сестра моя баба одинокая, никому не обязана отчитываться. Ей дите – утешение, а ты со своим злым языком подавишься.
Марфа, бледная, с темными кругами под глазами, прижимала к себе трехмесячную Аню. Она молчала, но взгляд её, обращенный к сплетницам, был тяжелым, как жернов.
– Моя дочь, – тихо, но твердо сказала она. – Анна. Кому не нравится – глаза закройте.
Они прошли мимо. А вечером, когда Марфа хлопотала в своей избе, в дверь постучали. На пороге стоял Дмитрий, муж Елены. Исхудавший, с глубоким шрамом через всю щеку, с пустым левым рукавом, заткнутым за пояс, но живой.
– Здорово, Марфа, – глухо сказал он. – С приездом. Слышал, у тебя пополнение.
– Здравствуй, Дима, – Марфа попятилась, инстинктивно прикрывая собой люльку. – Да, дочка.
– Дай глянуть.
Он прошел в избу, склонился над люлькой. Смотрел долго, пристально. На светлые волосики, на темные глаза девочки. Анюта спала, безмятежно посапывая.
– Глаза-то какие темные, – задумчиво произнес Дмитрий. – У вас в роду, поди, все сероглазые аль голубоглазые были. Мать ваша, царствие ей небесное, и вовсе зеленоглазая.
– В отца, значит, – выдохнула Марфа. – В её отца.
– А кто отец? – Дмитрий выпрямился, и взгляд его стал жестким, как лезвие ножа.
– Нету отца, – отрезала Марфа. – Одна я. И точка.
Он постоял еще минуту, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. А Марфа рухнула на колени перед люлькой, обхватив голову руками, и беззвучно заплакала, раскачиваясь из стороны в сторону.
Она знала, что это только начало.
1946 год. Осень.
Жизнь потихоньку налаживалась. Марфа устроилась в колхозную швейную мастерскую, шила телогрейки и рукавицы. Анюта росла крепенькой, веселой девочкой. Елена приходила часто, приносила то молока, то яичек. Она играла с девочкой, тискала её, но стоило Анне заплакать и потянуться к «тете», тут же отдавала её Марфе.
– Мама, – лепетала Аня, хватая Марфу за подол. – Мама, дай!
И сердце Марфы заходилось от счастья и страха. Счастья – потому что это слово было обращено к ней. Страха – потому что это была ложь.
А потом в село вернулся Григорий. Он пришел вечером, усталый, заросший щетиной, но с живыми, веселыми глазами. Марфа, увидев его в окно, выронила кружку. Она выбежала на крыльцо, и они замерли друг напротив друга.
– Гриша… – выдохнула она.
– Марфуша, – он шагнул к ней, обнял, прижал к себе так сильно, что хрустнули кости. – Живая. Дождалась.
А потом он зашел в избу, увидел люльку, и лицо его изменилось.
– Это что? – тихо спросил он.
– Дочь, Гриша. Анна.
Он сел на лавку, как подкошенный. Молчал долго. Марфа стояла ни жива ни мертва, прижимая к себе проснувшуюся и захныкавшую Аню.
– Чья? – наконец спросил Григорий глухо.
– Моя, – твердо сказала Марфа. – Моя и ничья больше. Я её родила, Гриша. Сама. И не брошу.
– А я? – он поднял на неё глаза, полные боли. – Я тебя четыре года ждал, в письмах душу изливал. Думал, вернусь – заживем. А ты… с кем согрешила-то? Пока я там кровь проливал?
– Ни с кем я не грешила! – выкрикнула Марфа в отчаянии. Это была правда. И самая страшная ложь одновременно. – Не было никого. Это… это Божье.
Григорий усмехнулся нехорошо.
– Божье, говоришь? Бог детей без мужика не дает. Ну да ладно. Война всех перемешала. Подумать мне надо.
Он ушел. А через неделю пришел снова, с узелком гостинцев. Подошел к люльке, протянул Анне самодельную деревянную лошадку. Девочка схватила игрушку, засмеялась и вдруг потянулась к нему ручками.
– Дя-дя, – сказала она.
Григорий сглотнул ком в горле, взял её на руки, осторожно, будто боялся раздавить. Подержал, покачал. Поставил обратно и повернулся к Марфе.
– Ладно, – сказал он хрипло. – Будет мне дочкой. Живите. Замуж за меня пойдешь, Марфа? Как и договаривались.
Марфа зажмурилась, чтобы не расплакаться. Ей было стыдно, больно и радостно одновременно. Она кивнула, боясь сказать слово.
Свадьбу сыграли скромно, в ноябре. Елена сидела за столом, улыбалась, но в глазах её Марфа иногда замечала странное выражение. То ли зависть, то ли сожаление, то ли расчет.
1950 год.
Анне было пять лет. Григорий души в ней не чаял. Он называл её «ласточкой», таскал на плечах, мастерил игрушки. Своих детей у них с Марфой пока не было, и Григорий, кажется, даже был рад этому, боясь, что родной ребенок оттеснит Аню.
В тот вечер Елена пришла, как обычно, под каким-то благовидным предлогом. Она сидела на лавке, пила чай и смотрела, как Аня играет в углу с тряпичной куклой.
– Анька, а иди-ка сюда, – позвала она. – Тетя тебе гостинец принесла.
Девочка подбежала. Елена посадила её на колени, сунула леденец и вдруг спросила тихо, но внятно:
– А кого ты больше любишь – маму Марфу или тетю Лену?
Аня посмотрела на неё удивленно, исподлобья.
– Маму, – сказала она твердо. – Маму Марфу.
– А если я скажу, что я – твоя мама? – Елена прищурилась. – Что это я тебя родила?
У Марфы, стоявшей у печи, упал ухват с грохотом.
– Елена! – крикнула она. – А ну прекрати!
Но Аня уже соскочила с колен, нахмурилась:
– Врешь ты всё! Мама у меня одна! – и убежала в свою каморку.
Елена медленно поднялась, поправила платок.
– Чего ты боишься, сестра? – спросила она с усмешкой. – Я ж пошутила.
– Такими вещами не шутят, – Марфа дрожала всем телом. – Зачем приходила?
– Да так, – Елена направилась к двери. – Повидаться. Скоро Димин брат с семьей приезжает из города, погостить хотят. Может, и мы с Димой к вам на огонек заглянем.
Она ушла. А Марфа поняла: что-то затевается. И страх, живший в ней все эти годы, выполз наружу и укусил за самое сердце.
1960 год.
Григорий получил направление на Север, в Архангельскую область, на лесозаготовительный комбинат. Там давали хорошее жилье и большие деньги. Он пришел домой возбужденный, с бумагами в руках.
– Марфа! Собирайся! – закричал он с порога. – Едем! На новую жизнь! Анютке там школа хорошая, нам – квартира с паровым отоплением!
Марфа замерла. Анна, уже пятнадцатилетняя стройная девушка, выглянула из своей комнаты.
– Куда, батя?
– На Север, дочка! В Архангельск!
Марфа молчала. В голове билась одна мысль: Елена. Как же Елена? Она не сможет туда ездить. А если не сможет, что тогда? Начнет права качать? Письма писать с угрозами?
Словно отвечая на её мысли, в дверь постучали. Вошла Елена. Постаревшая, осунувшаяся, с мешками под глазами. Дмитрий в последние годы сильно пил, контузия мучила, и жить с ним становилось невыносимо.
– Слышала, уезжаете? – без предисловий спросила она, глядя на разложенные на столе документы.
– Да, Лена, – твердо сказал Григорий. – Едем. Насовсем.
– А я как же? – Елена посмотрела на Марфу.
– А ты при чем? – удивился Григорий. – У тебя своя семья, у нас своя. Будешь в гости приезжать.
Елена усмехнулась, но ничего не сказала. Только взглянула на Марфу долгим, тяжелым взглядом.
Вечером, когда Григорий ушел в правление колхоза оформлять расчет, Елена пришла снова.
– Значит, решила, – прошипела она, входя без стука. – Увозишь мою дочь.
– Тихо ты! – зашипела на неё Марфа, кивая на дверь, за которой Аня делала уроки. – Она слышит!
– А пусть слышит! – взвизгнула Елена. – Пусть знает, какая у неё мать! Украла у меня ребенка, увезти хочешь, чтобы я и не видела больше!
– Ты сама мне его отдала! – в голосе Марфы впервые зазвенела сталь. – Ты, Елена! Своими руками! Чтобы свою шкуру спасти! А теперь, когда у тебя жизнь не задалась, когда Дима пьет, когда дети старшие разъехались, ты вспомнила про Аню? Нет уж! Я её вырастила. Я её вынянчила. Это моя дочь.
– Я всё расскажу Гришке! – выкрикнула Елена.
– Рассказывай, – вдруг спокойно сказала Марфа. – Давай. Прямо сейчас пойдем и расскажем. Объясни ему, как ты, пока он воевал, с Фёдором блудила. Как ребенка от него родила. Как меня, дуру, уговорила чужим грех прикрыть. Расскажи! Посмотрим, что он с тобой сделает. Он, между прочим, Диму твоего уважает, поди, и ему расскажет.
Елена попятилась. Злость в её глазах сменилась страхом.
– Ты… ты не посмеешь.
– А ты не испытывай меня, – отрезала Марфа. – Уезжаем мы. И Аня с нами. Хочешь с ней видеться – приезжай, будешь тетей любимой. А хочешь скандалить – пеняй на себя.
Елена ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. А Марфа долго стояла, прислонившись к стене, и пыталась унять дрожь в коленях.
Архангельск, 1962 год.
Жизнь на новом месте закрутила, завертела. Григорий работал мастером на лесозаводе, Марфа устроилась в ателье. Анна пошла в десятый класс. У них родились двойняшки – Павел и Степан. Шумные, озорные мальчишки, которые обожали старшую сестру.
Аня расцвела. У неё появились подруги, ухажеры, она хорошо училась и мечтала стать учительницей. Елена приезжала два раза в год, привозила гостинцы, сюсюкала с мальчишками и смотрела на Аню с такой жадной тоской, что Марфе становилось не по себе. Но Аня относилась к ней ровно, по-доброму, но без особой теплоты. «Тетя Лена» – и всё.
Всё рухнуло в одночасье.
Август 1963 года.
Елена приехала неожиданно, в середине месяца. Похоронившая Дмитрия, одетая во всё черное, с каким-то лихорадочным блеском в глазах. Григорий был на работе, мальчишки – в саду, Марфа стирала во дворе.
– Приехала, – коротко бросила Елена.
– Вижу, – Марфа вытерла руки о фартук. – Проходи. Скорблю о Диме. Царствие ему небесное.
Они прошли в дом. Елена оглядела уютную комнату, хорошую мебель, ковер на стене. В глазах её мелькнула зависть.
– Хорошо живешь, – сказала она. – Гришка твой, видать, золотые руки. Не то что мой горемыка.
– Не жалуйся, Лена. Сама свою судьбу строила.
– Строила? – горько усмехнулась Елена. – Я тебе дочь отдала, вот что я строила. А теперь она твоя, а я никто.
Марфа напряглась.
– Опять ты за своё? Зачем приехала, говори прямо.
– Аня где? – спросила Елена, не отвечая.
– В библиотеке, с подругами. К вечеру будет.
– Я подожду.
Елена осталась. Она просидела весь день, глядя в одну точку. А когда вечером Аня, смеясь, вбежала в дом, Елена встала ей навстречу.
– Здравствуй, дочка, – сказала она громко, на всю комнату.
Аня замерла с улыбкой на губах, которая медленно сползла.
– Тётя Лена, вы чего? – переспросила она растерянно.
– Какая я тебе тётя? – голос Елены дрожал. – Я мать твоя, Анна. Родная мать. Я тебя родила в сорок пятом, на лесоповале. А Марфа, сестра моя, тебя у меня украла. Обманом взяла, документы переписала, и увезла.
В комнате повисла мертвая тишина. Марфа, вошедшая следом, побелела как мел.
– Лена, не смей! – закричала она, бросаясь к сестре. – Замолчи!
– Поздно, – Елена оттолкнула её. – Пусть знает правду. Я молчала пятнадцать лет, хватит!
Аня переводила взгляд с одной на другую. В её глазах плескались ужас и непонимание.
– Это… это неправда, – прошептала она. – Мама, скажи, что это неправда!
– Аня, доченька… – Марфа протянула к ней руки, но девушка отшатнулась, будто к ней прикоснулась прокаженная.
– Не подходи! – крикнула Аня. – Вы обе не подходите!
Она выбежала на улицу, в темноту. Марфа рванула было за ней, но Елена схватила её за руку.
– Пусть остынет. А потом выбор сделает. Со мной поедет или с тобой останется.
– Зачем ты это сделала? – прошептала Марфа, глядя на сестру с ненавистью. – Зачем?!
– А затем, что я её мать! – выкрикнула Елена. – Я! Не ты!
Она ушла той же ночью, остановившись у какой-то дальней родственницы.
Вернувшийся Григорий застал жену в истерике. Он обнял её, прижал к себе.
– Всё будет хорошо, Марфуша, – бормотал он. – Аня девочка умная. Разберется.
Но Аня не вернулась ни утром, ни днем. К вечеру следующего дня они нашли её в общежитии техникума, у подруги. Она сидела, бледная, с красными глазами, и молчала.
– Аня, поехали домой, – тихо попросила Марфа. – Я тебе всё объясню.
– Что объяснять? – глухо спросила Аня. – Что вы меня, как вещь, четырнадцать лет назад поделили? Что тётя Лена… что она… а вы… вы меня обманывали?
– Мы хотели как лучше, – Григорий шагнул вперед. – Твоя мать… то есть, Елена… она сама так решила. Марфа тебя спасла. Понимаешь? Спасла от злой жизни, от отца-пьяницы.
– Моего отца убили на войне! – выкрикнула Аня. – Мне так мама… мне так Марфа говорила!
– Он погиб, – мягко сказал Григорий. – Но он не был твоим отцом. Твой отец… он здесь, в области, живет. В селе, откуда мы приехали. Фёдором зовут. Он про тебя не знает. И лучше бы не знал.
Аня закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Марфа шагнула к ней, обняла, и на этот раз девушка не отстранилась. Она плакала навзрыд, уткнувшись в плечо той, кого всю жизнь считала матерью.
– Я не знаю, – рыдала Аня. – Я не знаю, что мне делать. Я не могу её… эту тётю Лену… мамой называть. Она чужая. А вы… вы моя мама. Всегда были.
– Значит, так и останется, – твердо сказал Григорий. – А Елена… пусть едет домой. И не появляется больше.
Но Елена не уехала. На следующее утро она пришла к дому, где жила семья, и устроила скандал на всю улицу. Она кричала, что у неё украли дочь, что Марфа – воровка и разлучница. Собралась толпа зевак. Пришлось вызывать милицию.
Елену увезли в участок, составили протокол за хулиганство и пригрозили выдворением из города. Она уехала, но перед отъездом прислала Марфе письмо, всего несколько строк: «Я тебя не простила. И её не прощу. Но больше не приеду. Живите с моим грехом. Сделай так, чтобы она была счастлива. Если сможешь».
Эпилог.
Прошло много лет. Анна закончила педагогический институт, вышла замуж за инженера, родила двоих детей. Она часто приезжала к родителям в Архангельск, возила им внуков. Григорий души не чаял во внуках, а Марфа, глядя на счастливое лицо дочери, иногда забывала о той боли, что пережила.
Елена больше не появлялась. Лишь изредка, раз в год, приходили открытки без обратного адреса с одной лишь фразой: «Жива. Здорова. Не ищите». Аня рвала их, не читая.
Но однажды, разбирая старые вещи на чердаке родительского дома в том самом селе, куда они приехали погостить, Аня нашла маленькую жестяную коробку. В ней лежала пожелтевшая фотография: молодая Елена, красивая, смеющаяся, держит на руках крошечного младенца. А на обороте корявым почерком было выведено: «Моей доченьке Анечке от мамы. 1945 год».
Аня долго смотрела на фото, и на глазах её выступили слезы. Злости не было. Была только щемящая грусть о той чужой женщине, которая когда-то была её матерью, но отказалась от этого права.
В тот же вечер она села писать письмо. Просто на адрес села, без фамилии. «Здравствуйте, тетя Лена. Это я, Аня. Я живу хорошо, у меня семья, дети. Я не держу зла. И мама моя, Марфа, тоже не держит. Приезжайте, если захотите. Мы будем рады. Мы простили».
Она отправила письмо, но ответа так и не получила. Елена исчезла, растворилась в безвестности, оставив после себя только горькую память и старую фотографию, которую Аня хранила в самой красивой шкатулке.
А Марфа, сидя вечерами с вязанием в руках, смотрела на своих внуков и думала о том, как странно порой тасуется колода жизни. Согрешившая сестра наказала себя одиночеством. Бездетная вдова обрела счастье материнства. А девочка, родившаяся под несчастливой звездой, выросла в любви и согласии, потому что есть на свете вещи сильнее крови и греха. Например, милосердие. И настоящая, выстраданная любовь.
В окна стучал холодный архангельский ветер, в печке потрескивали дрова, а рядом, за большим столом, пила чай большая и дружная семья. И это было главным.
Конец.
