Эта фельдшерша совершила самую наглую кражу в истории района: она умыкнула чужого мужа у самой смерти, плюнув на законы, приличия и чужие слезы. Никто не верил, что из битого жизнью инвалида без памяти получится идеальный отец и муж, но она рискнула всем ради одного сумасшедшего шанса
Агния Матвеевна проснулась задолго до первых петухов. В её восемьдесят три года сон стал гостем редким и неверным – приходил ненадолго, словно боялся задержаться в этом мире, пахнущем яблочными пирогами и сушеными травами. Старый дом на окраине деревни Глубокое встретил хозяйку привычным скрипом половиц и холодом половиков.
Она зажгла керосиновую лампу – свет в деревне давали с перебоями, словно и сама цивилизация сомневалась, стоит ли тратить на это забытое Богом место свои щедроты. В мутном зеркале, висевшем в прихожей ещё с довоенных времен, мелькнуло её отражение: маленькая, сухонькая, но с удивительно живыми глазами, в которых, несмотря на возраст, всё ещё горел тот самый огонёк, что когда-то свел с ума не одного ухажера.
– Ишь ты, – усмехнулась она своему отражению. – Всё морщины считаешь? А ты их считай, считай, может, прибавятся.
Агния Матвеевна любила поговорить сама с собой. За долгие годы одиночества собственный голос стал для нее единственным собеседником, который не перебивал и не сплетничал за спиной.
Она замесила тесто. Руки помнили эту работу наизусть – пятьдесят лет каждодневного труда не сотрешь никакой памятью. Мука, яйца, молоко от соседской козы, щепотка соли и капля любви, которую она неизменно добавляла во все свои стряпни. За окном медленно занимался рассвет, разгоняя тьму над заснеженными полями.
В восемь утра, когда первые пироги уже румянились в печи, в дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
– Варенька! – всплеснула руками старушка, открывая дверь. – А я уж думала, ты сегодня не придешь. Проходи, проходи, а то холод напустишь!
На пороге стояла молодая женщина в белом халате, накинутом поверх пухового платка. Щеки её разрумянились от мороза, темные глаза лучились теплом, которое она, казалось, специально приберегала для этой ежедневной встречи.
– Агния Матвеевна, ну сколько можно вас ругать? – Варвара сняла валенки у порога и, достав тонометр, строго посмотрела на старушку. – Опять с петухами встали? Сердце – не железное.
– Какое там сердце, – отмахнулась хозяйка. – Ты пирожок-то с капустой попробуй. Горяченький, только из печи. Или, может, с повидлом?
– Сначала давление, потом пирожки, – Варвара говорила тоном, не терпящим возражений, но глаза её улыбались. Она любила эту старушку, любила этот дом, где пахло детством и уютом.
Агния Матвеевна послушно села на табурет, закатала рукав теплой кофты. Тонкая, почти прозрачная кожа, синие вены – время не щадило никого.
– Сто двадцать на семьдесят, – довольно констатировала Варвара. – Ангельское давление. Для вашего возраста – подарок судьбы.
– Это потому что я зла ни на кого не держу, – ответила старушка, хитро прищурившись. – А ты, Варенька, ешь пирожки-то. Вон какая худющая, ветром сдует. Муж, небось, не кормит?
Варвара опустила глаза. Эта тема была для неё больной, и Агния Матвеевна знала это, но не могла удержаться – материнское сердце всё болело за молодую соседку.
– Кормит, – тихо ответила Варвара, принимаясь за пирожок. – Ммм… Агния Матвеевна, да вы волшебница! Как у вас так получается?
– Секрет, – улыбнулась старушка и, повинуясь давней привычке, перевела взгляд на окно.
За мутным стеклом простиралась бесконечная даль – поля, перелески, и где-то там, за горизонтом, большая дорога, по которой когда-то уехал её сын. Агния Матвеевна могла смотреть в окно часами, высматривая того, кого, возможно, уже и не суждено было дождаться. Взгляд её становился отсутствующим, пальцы начинали нервно теребить край платка.
Варвара вздохнула. Она знала эту историю. Знала и молчала, понимая, что никакие слова здесь не помогут.
Глава 2. Чужие дети
Варвара, или как её звали в деревне – Валя, была здесь не совсем своей. Приехала она в Глубокое десять лет назад, беременная, с одним чемоданом и огромными испуганными глазами. Её тётка, Марфа, сжалилась над племянницей, приютила в своем ветхом домишке, а когда через год умерла – оставила Вале это наследство вместе с безнадежно больным огородом и прохудившейся крышей.
Валя не сдалась. Она выучилась на фельдшера заочно, устроилась в местный медпункт – дощатую развалюху с выбитыми стеклами, которую местные гордо именовали «больницей». Сын рос, требовал заботы, а тут ещё и Сергей появился – тракторист из соседней бригады, плотный, угрюмый мужик с мозолистыми руками и тяжелым взглядом.
– Выходи за меня, – сказал он как-то без предисловий, остановив её у колодца. – Одной-то тяжело. И пацану отец нужон.
Валя тогда подумала: а почему бы и нет? Ей было двадцать пять, Сергею – тридцать. Не красавец, не пьющий, работящий. Может, и правда, судьба?
Свадьбу сыграли скромно. Агния Матвеевна испекла каравай – пышный, румяный, с узорами из теста. Соседи гуляли, кричали «горько», а Валя смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме спокойной благодарности. Любви не было. И Сергей, кажется, это чувствовал.
Первые два года он был золотым мужем. Помогал по дому, с Димкой возился, даже цветы с огорода таскал – ромашки да васильки, ставя их в трехлитровую банку. А потом что-то сломалось. То ли терпение кончилось, то ли обида накопилась.
– Чего тебе не хватает? – кричал он однажды вечером, ввалившись в дом пьяный. – Я для тебя всё! А ты как статуя каменная! Ни ласки, ни слова доброго!
– Серёжа, тише, детей разбудишь, – спокойно отвечала Валя, складывая его одежду на стул.
– Детей! – взбесился он. – Одного приблудного привела, второго родила – и теперь святая? А меня в этом раскладе где?
Той ночью он ударил её впервые. Не сильно, но достаточно, чтобы в душе Варвары что-то оборвалось окончательно. Она не заплакала при нем – заплакала позже, уткнувшись в подушку, не зная, что в соседней комнате Димка, зажмурившись, считает до ста, чтобы не слышать маминых всхлипов.
Через год они развелись. Сергей уехал в район, женился на молодой продавщице, завязал с пьянством и, говорят, даже ребенка завёл. А Валя осталась одна. С Димкой, маленькой Лизой и работой, от которой её никто не освобождал.
Глава 3. Солдатик из прошлого
В то утро, когда Варвара, как обычно, зашла к Агнии Матвеевне, она заметила на столе пожелтевший конверт. Не удержалась, взяла в руки – обратный адрес: г. Благовещенск, в/ч 44731.
– От Павла? – спросила осторожно.
Агния Матвеевна кивнула, и взгляд её снова устремился в окно.
– Пишет. Редко, но пишет. Всё служба, всё дела. А в прошлом году звонил на Новый год. Голос такой усталый… Чует моё сердце, неладное что-то с моим мальчиком.
– Да что вы, Агния Матвеевна, – попыталась успокоить её Варвара. – Служба есть служба. Мужская работа.
– Ох, Варенька, – старушка перевела на неё мудрые, выцветшие глаза. – Ты вот помнишь Пашку моего? Он ведь тебя маленькую на руках носил. В школу пошёл – ты ещё в песочнице сидела. А потом… Потом женитьба эта дурацкая, отъезд… И всё.
Варвара помнила. Помнила высокого статного лейтенанта, который приезжал к матери в отпуск. Помнила его свадьбу – пышную, городскую, с невестой в белом платье, похожей на фарфоровую статуэтку. Анжела – так её звали. Красивая, холеная, с манерами столичной штучки. Она тогда, тринадцатилетняя, смотрела на неё разинув рот, а Агния Матвеевна всю свадьбу проплакала, утираясь кончиком платка. Только сейчас, повзрослев, Варвара поняла причину этих слёз: мать чувствовала, что сын уезжает навсегда.
– А что сейчас пишет? – спросила Варвара, кивая на конверт.
– Пишет, что всё хорошо, – вздохнула старушка. – Что скоро, может, в отпуск вырвется. Только что-то не верится мне. Пятый год «скоро» говорит.
Варвара промолчала. Она уже давно заметила, что письма от Павла приходят с какой-то странной периодичностью – раз в полгода, всегда короткие, сухие, словно рапорты. Ни тебе «мамочка, скучаю», ни «целую». Просто факты: жив, здоров, нахожусь там-то.
Агния Матвеевна вдруг резко поднялась, подошла к старому комоду, выдвинула ящик и достала оттуда аккуратно сложенную стопку писем, перевязанную выцветшей ленточкой.
– Вот, – сказала она, протягивая Варваре. – Все его письма. С первого дня, как уехал. Сосчитать – тридцать семь штук. За десять лет. Тридцать семь раз мой сын вспомнил, что у него есть мать.
Голос её дрогнул, но Агния Матвеевна сдержалась. Варвара взяла письма, и вдруг её осенило. На конвертах стояли разные обратные адреса. Благовещенск, Хабаровск, Владивосток, какой-то полевой ящик… Но ни одного письма не было из мест, куда он уехал после свадьбы? Или были? Она взглянула на штемпель последнего письма – Благовещенск, но дата стояла двухлетней давности.
– Агния Матвеевна, – осторожно спросила она. – А вы с женой его, с Анжелой, общаетесь?
– А с чего мне с ней общаться? – нахмурилась старушка. – Я ей не нужна, она мне – тем более. Пашка приедет – тогда и поговорим.
– А если он не приедет?
Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Агния Матвеевна замерла, и Варвара увидела в её глазах тот самый страх, который та тщательно скрывала годами.
– Приедет, – твердо сказала старушка. – Не может не приехать. Я жду.
Варвара допила чай, собрала тонометр и поднялась.
– Я пойду, Агния Матвеевна. Детей в школу собирать. Вы давайте, берегите себя.
– Иди, дочка, – кивнула старушка. – И пирожки возьми. Димке и Лизоньке. Скажи, от бабы Агнии.
Варвара взяла пакет с пирожками и вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо, но внутри неё горел огонь решимости. Она не знала, что именно произошло с Павлом, но интуиция фельдшера подсказывала: что-то не так. Очень не так.
Часть вторая. Поиск
Глава 4. Тайна благовещенского конверта
Вечером, уложив детей, Варвара достала блокнот и выписала все адреса, которые запомнила с конвертов Агнии Матвеевны. Их было немного – за десять лет Павел сменил четыре места службы. Но последние два года писем не было вовсе. Только короткие открытки на праздники – без обратного адреса.
– Странно, – пробормотала она себе под нос. – Очень странно.
Наутро Варвара написала письмо. Не Павлу, а в военкомат Благовещенска. Вежливо, официально: фельдшер сельского медпункта интересуется состоянием здоровья военнослужащего запаса, её односельчанина, для уточнения медицинских данных. Ответ пришел через три недели – казенный конверт с гербовой печатью заставил сердце Варвары биться быстрее.
«…Сообщаем, что старший лейтенант Дёмин Павел Иванович уволен в запас по состоянию здоровья в марте 2002 года. Дальнейшее местонахождение неизвестно…»
Варвара перечитала письмо три раза. Уволен по состоянию здоровья. Два года назад. И за эти два года – ни одной весточки матери.
Она не стала говорить Агнии Матвеевне. Вместо этого собрала вещи, оставила детей на соседку, тётю Клаву, и уехала в Благовещенск. Это был безумный, спонтанный шаг, но Варвара не могла иначе. Она чувствовала: где-то там, за тысячи километров, есть ответ, который нужен не только ей, но и той старушке, что каждое утро смотрит в окно, высматривая сына.
Глава 5. Женщина в белом халате
Благовещенск встретил её промозглым апрельским ветром с Амура. Город показался огромным, чужим и равнодушным после уютной тишины Глубокого. Варвара поселилась в дешевой гостинице и начала обход военных инстанций.
Военкомат, госпиталь, архив – везде её встречали с вежливым равнодушием. Документы, подписи, печати. Павел Дёмин, старший лейтенант, две контузии, тяжелое ранение в голову, комиссован. Последний адрес – санаторий «Сосновый бор» в пригороде.
Варвара нашла этот санаторий на окраине города – обветшалый, с облупившейся краской, окруженный тощими соснами. В регистратуре долго копались в картотеке, пока не нашли пожелтевшую карту.
– Дёмин Павел Иванович, – прочитала полная женщина в очках. – Выбыл в мае 2003-го. Куда – не указано.
– А кто его выписывал? – спросила Варвара. – Может, врача можно увидеть?
– Врача? – женщина усмехнулась. – Тут все врачи давно сменились. Тот, кто его лечил, уже на пенсии, в Краснодар уехал. Могу дать только выписку.
Варвара взяла выписку и вышла на крыльцо. Солнце клонилось к закату, окрашивая сосны в розовый цвет. Она чувствовала себя охотником, потерявшим след. Павел словно растворился, исчез, провалился в небытие.
– Дочка, ты кого ищешь?
Голос раздался так неожиданно, что Варвара вздрогнула. На скамейке у входа сидела маленькая старушка в потертом пальто и вязаном платке. Глаза её, выцветшие до голубизны, смотрели внимательно и цепко.
– Павла Дёмина, – ответила Варвара, сама не зная, почему решила быть откровенной.
– А, Санька-то, – кивнула старушка. – Тот самый, что со шрамом через всю голову. А ты ему кто?
– Соседка, – Варвара присела рядом. – Из деревни, откуда он родом. Его мать ждет, а он пропал.
– Пропал, – эхом отозвалась старушка. – Это ты верно сказала. Пропал человек. Только не в том смысле, что умер. А в том, что сам себя потерял. Пойдем, дочка, провожу я тебя. Только уговор: не пугайся сразу.
Они шли по окраине города мимо частных домишек с покосившимися заборами. Старушка, которую звали Клавдия Степановна, рассказывала:
– Я здесь санитаркой работала. Саню помню, как сейчас. Красивый мужик был, статьый. А после ранения – сам не свой. Молчит, в глаза не смотрит. Память, говорят, отшибло. Жена его приезжала, Анжела – так та даже в палату не зашла. В регистратуре документы оформила, что разведена, и уехала. Сказала: «Мне чужой не нужен».
– А дальше?
– А дальше Клавдия Васильевна, заведующая наша, жалостливая была. Когда Саню выписали, он на вокзале неделю жил, в зале ожидания ночевал. Пришел обратно, просится хоть дворником. А куда его? Нет жилья, нет работы. Она его к себе и взяла, в сторожку при санатории поселила. А потом… – Клавдия Степановна вздохнула. – Потом заведующая померла. А Саня остался. Живет у меня теперь. Я его и приютила.
Глава 6. Чужой
Дом Клавдии Степановны оказался маленьким, но ухоженным. Чистые занавески на окнах, герань на подоконниках, запах щей и сушеных трав. Варвара переступила порог и замерла.
В углу комнаты, у окна, стоял человек. Высокий, худой до прозрачности, с глубокими морщинами, не соответствующими возрасту. Лицо его пересекал багровый шрам – от виска до подбородка. Глаза, когда-то, наверное, яркие и живые, теперь смотрели тускло, словно выцветшие на солнце.
– Павел? – тихо спросила Варвара.
Мужчина медленно перевел на неё взгляд. Ни тени узнавания, ни проблеска эмоций – только настороженность раненого зверя.
– Дёмин Павел Иванович, – уточнила Варвара, делая шаг вперед.
– Мы знакомы? – голос его звучал глухо, с хрипотцой.
– Я Варвара, из Глубокого. Соседка твоя, дочь тёти Зины.
Он молчал. Долго, очень долго. Варвара видела, как напряглись мышцы его лица, как дрогнула рука, сжимающая подоконник.
– Глубокое, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Не помню.
Клавдия Степановна суетилась у печи, ставя чайник.
– Ты садись, дочка, садись. Саня у меня хороший, тихий. По хозяйству помогает, дрова колет, забор починил. Только память… Память к нему не возвращается. Иногда ночью кричит, маму зовет. А днем – молчит. Спрашиваю: что снилось? Не говорит.
Варвара села за стол, не сводя глаз с Павла. Он по-прежнему стоял у окна, отвернувшись, но она чувствовала – слушает.
– Твоя мать жива, – сказала она твердо. – Агния Матвеевна. Каждый день смотрит в окно, ждет тебя. Каждое утро печет пироги – вдруг ты приедешь. Письма твои хранит, перечитывает.
Павел вздрогнул. Медленно повернулся. В глазах его мелькнуло что-то похожее на боль.
– Письма?
– Да. Тридцать семь писем за десять лет. Последнее – два года назад. Ты перестал писать. Она думает, что ты на службе. А ты здесь.
– Здесь, – эхом отозвался он. – Я и сам не знаю, где я.
Клавдия Степановна поставила на стол чашки, налила чай, придвинула варенье.
– Ты его не вини, дочка. Он не со зла. Ему самому плохо. Я врача приводила, платного. Тот сказал: память может вернуться, но не сразу. Нужен толчок, сильное переживание. А где его взять, это переживание? Сидит здесь, как в норке, никуда не ходит, ни с кем не говорит.
– Почему не вернулся домой? – спросила Варвара прямо, глядя в упор.
Павел сел напротив, устало потер виски.
– А зачем? Кому я такой нужен? Матери – инвалид на шею? Анжела отказалась, как только узнала, что я не восстановлюсь. Сказала: «Я за здорового замуж выходила, а не за калеку». Жена… десять лет брака – и всё перечеркнуто.
– Мать – это не жена, – возразила Варвара. – Мать ждет любого. Мать любит без условий.
– А если я не помню её? – в голосе Павла прорвалась боль. – Если я помню только обрывки: чьи-то руки, голос, запах пирогов… Но не могу сложить в целое. Как я приеду? Скажу: «Здравствуй, мама, я твой сын, которого ты не узнаешь, потому что я сам себя не узнаю»?
Варвара молчала, переваривая услышанное. Перед ней сидел не просто раненый солдат. Перед ней сидел человек, потерявший себя. И в этой потере было больше трагедии, чем в любом физическом увечье.
Глава 7. Валентина
Дверь распахнулась без стука, и в комнату влетела дородная женщина с корзиной в руках.
– Клавдия Степановна, я вам молочка принесла парного… О, гости?
Она уставилась на Варвару, и в её взгляде мелькнуло недоброе.
– А вы кто будете?
– Варвара. Из Глубокого. Соседка Павла.
– Павла? – женщина перевела взгляд на мужчину. – Сань, ты чего молчишь? Я тебя полдня ищу, а ты тут с какой-то… Дальние родственники, что ли?
– Валя, – тихо сказал Павел. – Это соседка. Просто соседка.
– Соседка? Из какой-то там деревни? – Валентина поставила корзину на пол и подбоченилась. – И что ей надо?
– Я приехала забрать его домой, – спокойно ответила Варвара. – К матери.
– Ах, забрать! – взвилась женщина. – А ты спросила его, хочет ли он, чтобы его забирали? Он здесь нужен! Я за ним ухаживаю, я его кормлю, я ему… Я за ним замуж собираюсь!
Варвара изумленно посмотрела на Павла. Тот сидел, сжав голову руками.
– Это правда? – спросила она.
– Валя, – глухо сказал Павел. – Мы же говорили. Не нужно.
– Что не нужно? – закричала Валентина. – Я тебя из грязи вытащила, обстирала, обогрела, а она… Приехала, глазами хлопает, и ты уже растаял? Да она же просто жалелка деревенская! Ни рожи, ни кожи, детей двое, мужик бросил! Что ты в ней нашёл?
– Замолчи! – рявкнул Павел так, что Валентина попятилась.
Он встал, подошел к Варваре, протянул руку.
– Я поеду с тобой.
В глазах Валентины вспыхнула злоба. Она бросилась к нему, повисла на руке:
– Не смей! Ты не помнишь ничего! Ты даже дорогу туда не найдёшь! Ты без меня пропадёшь!
– Найду, – сказал Павел твердо. – Спасибо тебе за всё, Валя. Ты добрая, хорошая. Но я не твой. Прости.
Он высвободил руку и вышел в соседнюю комнату – собирать вещи. Валентина повернулась к Варваре, и та увидела в её глазах не злость, а отчаяние.
– Ты хоть понимаешь, – прошептала она. – Я три года за ним хожу. Три года! Думала, прикипит, привыкнет, может, и вспомнит что… А он как камень. И тут ты…
– Мне жаль, – искренне сказала Варвара. – Правда. Но у него есть мать. Которая ждет его десять лет. Ты бы тоже ждала, если бы твой сын пропал?
Валентина вытерла глаза кулаком, резко развернулась и выбежала, хлопнув дверью. Клавдия Степановна, всё это время молча сидевшая в углу, перекрестилась.
– Слава тебе, Господи. Хоть один мужик с совестью остался. Давай, дочка, забирай его. И чтоб счастливы были.
Часть третья. Возвращение
Глава 8. Дорога домой
Они ехали в поезде двое суток. Павел молчал, глядя в окно на бескрайние просторы, проплывающие мимо. Варвара не навязывалась, давая ему время привыкнуть к новой реальности. Только однажды, когда поезд проезжал мимо маленькой станции с покосившимся зданием вокзала, он вдруг схватился за голову.
– Здесь… – прошептал он. – Мы здесь останавливались. Я и мама. Мне было лет пять. Она купила мне мороженое, такое белое, в вафельном стаканчике… Я испачкался, и она вытирала меня платком.
Варвара замерла, боясь спугнуть воспоминание. Павел сидел с закрытыми глазами, и по лицу его текли слезы.
– Она смеялась. Я помню её смех. Звонкий, как колокольчик.
– Это она, – тихо сказала Варвара. – Твоя мама. Ты помнишь.
– Помню, – выдохнул Павел. – Господи, как я мог забыть?
В родное Глубокое они приехали поздним вечером. Автобус уже не ходил, пришлось нанимать такси – старенькие «Жигули» с водителем, который всю дорогу косился на пассажира со шрамом. Варвара сжала руку Павла, когда машина остановилась на окраине деревни.
– Приехали. Дальше пешком.
Ноги не слушались. Павел стоял посреди улицы, вглядываясь в темноту. Дома, такие знакомые и чужие одновременно, деревья, покосившиеся заборы – всё это было словно из другого мира, из другой жизни.
– Идём, – потянула его Варвара. – Не бойся.
Они подошли к калитке. В окнах горел свет. Агния Матвеевна, словно почувствовав, вышла на крыльцо, вглядываясь в темноту. Варвара осталась у калитки, подтолкнув Павла вперед.
– Мама, – сказал он. Одно слово, сорвавшееся с губ, словно выдох.
Старушка замерла. Секунда, другая – и она бросилась к нему, забыв о возрасте, о больных ногах, обо всём на свете. Повисла на шее, гладя его лицо, плечи, руки, шепча что-то бессвязное.
– Сыночек… Сынок… Вернулся… Живой…
Павел стоял, боясь пошевелиться. А потом руки его сами собой обняли мать – эту маленькую, худенькую, но такую родную женщину. И память хлынула волной: её руки, её голос, её пироги, её слёзы, когда он уезжал… Всё встало на свои места.
– Мама, прости меня, – прошептал он. – Прости, что заставил ждать.
– Глупый, – сквозь слезы ответила она. – Мать всегда ждет. Мать не может иначе.
Глава 9. Оттепель
Варвара ушла домой, оставив их вдвоем. Она знала: сейчас им никто не нужен. Дети уже спали, убаюканные тётей Клавой. Варвара легла, но долго не могла уснуть, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то в доме соседки горел свет, слышались голоса, а потом – тишина.
Утром она пришла к Агнии Матвеевне, как обычно, с тонометром. Павел сидел за столом, завтракал пирогами. Вид у него был другой – более живой, осмысленный. Глаза уже не казались потухшими.
– Варенька! – всплеснула руками старушка. – Садись с нами! Паша, скажи спасибо Вареньке, это она тебя нашла.
Павел поднялся, подошел к ней и вдруг, неожиданно для всех, обнял.
– Спасибо, – сказал он просто. И от этого простого слова у Варвары защипало в глазах.
– Да ладно, – смутилась она. – Я ничего особенного не сделала.
– Сделала, – возразил он. – Ты вернула мне жизнь.
Дни потекли спокойно и мирно. Павел осваивался в родном доме, и с каждым днём память возвращалась к нему новыми кусочками. Вот здесь стоял его велосипед, вот в этом сарае он прятал свои сокровища – рогатки, марки, значки. А вот на этом крыльце он впервые поцеловал девчонку – рыжую Зинку из соседнего дома.
Агния Матвеевна расцвела. Глаза её сияли, она помолодела лет на десять, бегала по хозяйству, пекла, варила, суетилась. В деревне только и говорили, что о возвращении Павла Дёмина. Одни сочувствовали, глядя на его шрам и худобу, другие завидовали – вон, мать дождалась, а кто-то и не дождется никогда.
Глава 10. Дениска
Дима, сын Варвары, сторонился Павла. Мальчику было одиннадцать, он уже всё понимал, и появление в доме чужого мужчины насторожило его. Особенно после того, что случилось с отчимом. Дима поклялся себе: маму он больше никому не даст в обиду.
Павел чувствовал эту настороженность и не лез. Он просто наблюдал за парнишкой, который возился во дворе с собакой, чинил велосипед, помогал матери носить воду. Однажды Дима упал с забора – неудачно, поранил руку. Павел, увидев это, подхватил его на руки и отнес в дом, где Варвара быстро обработала рану.
– Не больно? – спросил Павел, глядя, как мальчик морщится.
– Не-а, – соврал Дима, но губы его дрожали.
– Врёшь, – усмехнулся Павел. – Я сам таких ран насмотрелся. Знаешь, что самое обидное? Не боль, а то, что ты себя слабым чувствуешь. А ты не слабый. Ты вон как за мать переживаешь – это сила, а не слабость.
Дима удивленно посмотрел на него.
– Откуда знаешь?
– Вижу, – ответил Павел. – У меня самого мама одна. Я тоже за неё переживаю. Только, в отличие от тебя, я её на десять лет одну оставил. Ты это не повторяй.
С того дня Дима перестал сторониться Павла. А вскоре они уже вместе кололи дрова, чинили забор и даже ходили на рыбалку. Лиза, младшая, пятилетняя егоза, сразу влюбилась в «дядю Пашу» – он катал её на спине, строил снежную крепость и рассказывал сказки, которых никто, кроме него, не знал.
Варвара смотрела на это и чувствовала, как в груди разливается тепло, которого она не испытывала много лет. Тихое, спокойное, надежное тепло.
Глава 11. Встреча
Это случилось в мае. Отгремели салюты Победы, отцвели сады, и деревня утонула в зелени. Варвара возвращалась с работы поздно вечером, уставшая после смены, когда увидела Павла, стоящего у калитки.
– Ждёшь кого-то? – спросила она.
– Тебя, – ответил он просто.
Они стояли в сгущающихся сумерках, слушая соловьев. Павел взял её за руку – осторожно, словно боясь спугнуть.
– Варя, – сказал он. – Я слова эти все забыл, на войне они не нужны. Скажу просто: ты мне нужна. Ты, дети, мама. Всё это вместе. Я не знаю, как это называется, но без этого мне теперь не жить.
Варвара подняла на него глаза. В свете фонаря его шрам казался не страшным, а почти красивым – отметина судьбы, знак того, что этот человек выжил, выстоял, вернулся.
– Я тоже не знаю, как это называется, – тихо сказала она. – Только знаю, что когда ты уезжал в город с матерью, я ждала тебя. Когда ты лежал в больнице – я за тебя молилась. Когда ты здесь, рядом – мне спокойно.
– Варя, – он притянул её к себе, и она не сопротивлялась. – Выходи за меня.
Она молчала. Вспомнился вдруг тот разговор с Димкой, его детские страхи, его обещание защищать её.
– Ты Димку спроси, – наконец выдохнула она. – Если он согласится – я согласна.
Павел улыбнулся впервые за долгие годы – открыто, по-настоящему.
– Спрошу.
Дима согласился. Он долго смотрел на Павла, потом перевел взгляд на мать и сказал:
– Только если ты её не обидишь. А если обидишь – я тебя сам из дома выгоню. Я уже большой.
– Договорились, – серьезно ответил Павел, пожимая ему руку.
Агния Матвеевна, узнав о помолвке, расплакалась от счастья.
– Дождалась, – шептала она, прижимая руки к груди. – Дождалась и сына, и невестку, и внуков. Теперь и умирать можно.
– Ты у нас ещё на свадьбе погуляешь, – строго сказала Варвара. – И на крестинах. Мы тут решили: нам своих детей надо. Чтобы дом полной чашей был.
Глава 12. Эпилог. Живые души
Свадьбу сыграли в конце лета, когда поспели яблоки и воздух наполнился медовым запахом разнотравья. Гуляли всем селом – столы накрыли прямо на улице, под старыми липами. Агния Матвеевна напекла горы пирогов, соседки наварили студня, нажарили котлет, нарезали салатов. Играла гармонь, пели частушки, плясали до упаду.
Павел смотрел на Варвару в простом ситцевом платье с ромашками в волосах и думал о том, что судьба – удивительная штука. Он потерял всё: здоровье, память, семью, надежду. А нашёл больше, чем потерял. Нашёл дом. Нашёл любовь. Нашёл себя.
Через год у них родилась дочка – назвали Агнией, в честь бабушки. Старушка носилась с внучкой, как с писаной торбой, и, кажется, действительно помолодела лет на двадцать.
А ещё через год Павел и Варвара поставили новый дом – добротный, пятистенок, с резными наличниками и высокой крышей. Переехали всей семьёй, а старую избу Агнии Матвеевны решили оставить для летней кухни.
– Пусть стоит, – сказала старушка. – В ней наша память. И моя молодость, и твоё детство, Паша, и Варины слёзы, и радость наша.
Варвара иногда думала о прошлом. О матери, которая так и не дождалась её прощения. Об отце, бросившем их. О Сергее, который был чужим, хоть и мужем. И о том, что всё это привело её сюда – в этот дом, к этому человеку, к этой жизни.
Однажды, тёплым осенним вечером, они сидели на крыльце – Павел, Варвара, Агния Матвеевна с маленькой Агнией на руках, Дима, читавший книгу, и Лиза, игравшая с котёнком. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона.
– Смотрите, – вдруг сказала Агния Матвеевна, кивая вдаль. – Журавли полетели.
Клин журавлей тянулся к югу, прощально курлыча.
– Улетают, – вздохнула Лиза. – А весной прилетят обратно?
– Обязательно прилетят, – ответил Павел, глядя на жену. – Куда ж они денутся? Здесь их дом.
– У каждого своё место, где его ждут, – тихо добавила Варвара. – Это и есть счастье.
Агния Матвеевна перекрестилась на заходящее солнце, прижала к себе внучку и улыбнулась. В её жизни было много потерь, много боли, много одиночества. Но сейчас, глядя на эту семью – на сына, который вернулся с того света, на невестку, ставшую дочерью, на внуков, наполнивших дом смехом, – она знала: всё было не зря.
Где-то в городе, в своей новой жизни, Валентина, наверное, всё ещё искала своё счастье. Где-то спивался от тоски Сергей, вспоминая, как сам разрушил семью. Где-то жила своей пустой красивой жизнью Анжела, так и не понявшая, что настоящее сокровище было у неё в руках, да она его не уберегла.
А здесь, в маленькой деревне Глубокое, среди бескрайних полей и тихих вечеров, жили просто люди. Жили, любили, растили детей и верили, что завтра будет новый день. И что в этом дне обязательно будет солнце.
Конец
