1961 год. Кочегар увидел её из окна паровоза — крошечную фигурку под старой сосной. Он нарушил все инструкции, спрыгнул с состава и пошел в лес, даже не подозревая, что спасает не просто ребенка, а свою собственную душу

Егор сидел на потрескавшихся дощатых ступенях, спустив ноги вниз, и смотрел, как мелькают за пролетами моста опоры линий электропередач. Густой еловый лес уходил в бесконечность, сменяясь убранными квадратами полей, над которыми уже поднималась легкая дымка позднего лета. Ветер надувал штаны, холодил разгоряченное лицо, и в эти минуты Егор чувствовал себя птицей — сильной, вольной, почти всемогущей.

Кочегар Егорка любил свой маневровый паровоз той особенной любовью, какая бывает только у людей, впервые обретших свое место в жизни. Машина дышала под ним жаром топки, гудела паром, вздрагивала на стыках рельсов — и в этом дыхании Егору чудилось что-то живое, родное. Сейчас, на этом перегоне, можно было и отдохнуть.

— На Каменской подбросишь в топку, а пока сиди, — старый машинист, Борисыч, любил, когда Егорка сидит вот с таким одухотворенным, хоть и закопченным от кочегарки лицом. Сам Борисыч был из тех людей, что умеют ценить тишину и не лезут в душу без спросу.

Егор относился к машинисту с глубоким, молчаливым почтением. А вот его помощника — заносчивого Глеба — недолюбливал. Глеб был из породы тех людей, которые, едва получив мало-мальски приличную должность, начинают смотреть на остальных свысока. Противный, важный и насмешливый тип.

— Перекусим, что ли… — протянул Глеб и полез в свой потертый брезентовый мешок. Достал газетный сверток, из которого тотчас потянуло запахом жареного сала и лука.

Борисыч тоже достал свой узелок — аккуратный, в чистой тряпице. А Егор на этот раз проспал, бежал на смену бегом и еды не взял. Деньги-то были, да время поджимало.

— Ты чё там? Иди, перекуси… — Глеб махнул рукой, но в голосе его слышалась не столько забота, сколько желание продемонстрировать собственное превосходство.

Егор отмахнулся. Оставалось еще часа три до смены. Вчера дома он натушил капусты с мясом — хватит. А еще вечером можно бы сходить к Раисе, соседке. Но при мысли об этом стало не по себе. Было что-то нехорошее, давящее в их отношениях, что делало Егора в собственных глазах низким и непорядочным.

Даже сейчас, глядя на залитую солнцем березовую рощу, при воспоминании о Раисе, на душе стало муторно. Он помнил, как впервые пришел к ней — не от большой страсти, а от одиночества и холода в своей щитовой развалюхе. Она пригрела, приютила, а он… Он просто плыл по течению, не смея ни отказаться, ни предложить что-то настоящее.

И вдруг…

— Э-э, смотрите! Там там… Там дитё! Ребенок! Эй! — Егор вскочил, замахал рукой, не в силах оторвать глаз от того, что открылось ему за поворотом.

На опушке, прижавшись спиной к стволу старой сосны, сидел ребенок. Маленькая фигурка в серой кофте, босые ножки, вытянутые вперед, голова опущена так низко, что лица не разглядеть. Но Егор определенно видел, как ребенок повел головой вслед их паровозу. Живой…

— Где? Чего ты? — Глеб перегнулся в окно, но кусты уже скрыли ребенка за поворотом.

Егор подскочил к Борисычу, потянул рукоять гудка. Над лесом разнесся протяжный, тревожный вой.

— Сообщить надо! На станцию сообщить! — голос Егора срывался.

— Чего ты всполошился-то? — Борисыч сбавил ход, вглядываясь в мелькающий за окнами лес.

— Так ребенок там один! Совсем один!

— Да с чего ты взял? Грибы ж пошли, — Глеб уже вернулся в будку, вытирая руки ветошью. — Вот и… Грибники, наверное, рядом. Мать где-нибудь в кустах, ягоды собирает.

— Не похоже. Один он. Я точно видел.

— Так может, мать рядом, или бабка отлучилась по нужде, — Глеб зевнул, демонстрируя полное равнодушие. — Чего ты панику разводишь?

— Не похоже, — упрямо повторил Егор.

— Чё ты затвердил-то: «не похоже, не похоже»… — Глеб ворчал, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Мало ли кто тут ходит. Гудишь без повода, людей пугаешь.

Егор молчал. Хотелось ответить Глебу похлестче, но слова застревали в горле. Как объяснить этому сытому, холеному типу, что ребенок этот — в беде? Как объяснить то, что чувствуешь нутром, когда сам был таким же брошенным, никому не нужным, глядящим вслед уходящим поездам?

— Борисыч, — Егор повернулся к машинисту, — спросим в Каменской — не ищут ли дитя, ладно? Вдруг заблудился ребенок. Он ведь на поезд смотрел, как будто надеялся. Видел я.

— Спро-осим, — Борисыч кивнул, снял фуражку, вытер вспотевшую лысину. — Чё ж не спросить-то. Время есть. Нам водой заправляться.

Егор рычагом раздвинул чугунные дверцы топки. С какой-то поднявшейся изнутри обидой начал швырять уголь. Лицо его озарилось красным отсветом пламени, и в этом свете Глеб вдруг увидел не просто чумазого кочегара, а человека, в котором кипит такая боль, что лучше не лезть.

Этот ребенок напомнил Егору его самого.

---

Глава 2. Корней нет

— Егор-ка-а! Егор-ка-а! Гаденыш! Ирод! Губитель! Чтоб ты сдох, выродок! — крики матери врывались в сны даже сейчас, спустя столько лет.

«Губителю» было тогда шесть лет. От голодухи он пил сырые куриные яйца, найденные в курятнике, рвал горькую рябину, спал в пустом сарае, когда был наказан. А наказан он был часто. Один раз выставила его мать на мороз раздетым, в одной рубашонке. Он хорошо помнил, как ревел, отдирая замерзшими пальцами солому от пола сарая — пытался укрыться, как зверек, зарыться в нее. А потом побежал босой по снегу в соседний дом. Знал — убьет его мать за такое, но бежал. Ноги горели огнем, но страх гнал вперед.

Не убила. Два дня прожил у соседей, грелся у их печки, пил горячее молоко, а потом отправили его в больницу, оттуда — в детский дом. Соседка все вспоминала, как он нашел у них на полу закатившуюся под стол старую засохшую сушку, вцепился в нее зубами, а она никак не могла отобрать — рычал, как звереныш.

И странное дело — мать приезжала в детдом, плакала, выла, просила ребенка вернуть. Ее спрашивали: «Поедешь с мамой?». Он мотал головой, глядя в пол, шарахался от нее, как от чумы. Самое главное — мать ведь не пила. Просто жила в ней какая-то болезнь нервная — озлобленность, замешанная на глупости и бесконечной усталости от жизни. Отец ушел, когда Егору и года не было, оставил их друг другу — две чужие, навсегда обиженные друг на друга души.

А потом началась жизнь детдомовская. Тоже нелегкая. Он замкнулся, любил забираться в старый платяной шкаф в спальне и сидеть там тихо, чтоб не трогали, не били старшие мальчишки. Он конопатым был, а это какой-то особый признак для тех, кто ищет жертву — таких бьют часто, словно веснушки на лице — вызов.

А когда подрос, научился стоять за себя. Кулаки его были стесаны почти всегда. И всегда он был виноватым. Потому что если дал сдачи — значит, дрался. А если не дал — значит, слабак, и бить можно дальше.

Не мог поднять руку только на женщин. А женщины на него могли. Была такая одна — воспитательница Ирина Семеновна. Ходили слухи, что ее собственный муж ушел, детей не было, и всю свою нерастраченную злость вымещала она на детдомовцах. Била ногами за то, что нажаловался директору. Отправляла его за обедами себе в кабинет — носи он ей прямо из столовой, в обход очереди. А тут директор с проверяющим на пути по коридору: «Кому несешь?» Он и выдал, испугался строгих взглядов.

А она его потом… Он понимал, что если сейчас вдарит ей, то полетит она в стену. Но не мог — женщина же. Плевал кровью и ревел потом в туалете, зажимая рот рукой, чтобы никто не слышал.

Всякое было.

Когда после детдома направили его на железную дорогу, жил сначала в общежитии, в комнате на десятерых. Койка, тумбочка, запах портянок и вечные склоки. Но даже там он уже вдохнул воздух свободы. Никто не указывал, когда вставать, когда ложиться, когда мыться.

А после армии перевели его на узловую станцию Желобки — в кочегары. Служебное жилье предоставили. Егор счастлив был бесконечно. Свой дом! Впервые в жизни — свой собственный угол!

Желобки — разъездная станция с будкой стрелочника, двумя десятками старых и новых домов, крытых шифером, со школой из крашенных зеленым досок и детсадом в небольшом частном домике. Глушь, каких поискать, но для Егора это был почти рай.

Его не испугало, что домишко, который выделили ему, был щитовым, что в щели окон летел песок, что пол прогрызли крысы, а из подпола тянуло сыростью и чем-то мертвым. Не испугало не потому, что был он смел и рукаст, а потому, что у него никогда не было ничего лучше. Он и не знал, что это вообще считается проблемами. Не испугало и то, что когда-нибудь подселят к нему второго железнодорожника — такая была практика.

Жалеть и учить его было некому, кроме… Кроме соседки.

Разведенная стрелочница Раиса жила одна с восьмилетним сынишкой Толиком. Мужа ее Егор видел пару раз — тот приезжал навещать ребенка, шумный, поддатый, но вроде не злой. Раиса же была женщиной крупной, шумной, с тяжелым характером и переменчивым настроением.

— О, горе луковое! — встретила она его в первый же день. — Ступай к диспетчеру, проси, чтоб тебе хоть глины или цементу дали! Замерзнешь ведь к зиме в своей конуре!

И пригрела. Может, от жалости, а может, от тоски по ласке мужской. Толик часто уезжал к отцу на выходные, и Раиса оставалась одна в своем большом доме.

— Теперь жениться нам надо, да? — после первой же совместной ночи спросил Егор. Он был искренен — так, по его разумению, и должно было быть.

Раиса упала лицом в подушку и затряслась от смеха. Смеялась долго, взахлеб, так, что пышные ее плечи с бретельками от сорочки ходили ходуном.

— От ить! Жениться! — выдохнула она наконец, утирая слезы. — Искала, искала и нашла… Дурашка ты, Егорка. Не женилка мне нужна, а помощь по хозяйству. У меня одно дитё есть, второго не надобно.

Егор оделся, улыбнулся, просто чтоб не выглядеть совсем уж дураком. Видно, жениться не обязательно… И было ему немного обидно, но и радостно, что жениться не придется. Жениться он как-то не хотел, не представлял себя в этой роли.

— Но ты февраль-то перебудь у меня, а то ведь пропадешь в своей холупе, — уже мягче добавила Раиса. — А там видно будет. И чему вас только учили в вашем детдоме!

Их отношения то прерывались, то продолжались вновь. Все зависело от перепадов настроения Раисы, от того, был ли у нее кто-то еще, или нет. И Егора эти отношения уже порядком тяготили. Он чувствовал себя не мужчиной, а вещью — удобной, нужной, но не ценной.

---

Глава 3. Сто тридцать шестой

Паровоз перевалил через вершину холма, и они увидели село. Каменская — станция побольше Желобков, с водокачкой, станцией и даже небольшим вокзалом.

— Борисыч, узнаешь? — Егор перегнулся через перила.

— Спрошу, — машинист кивнул.

Борисыч с помощником ушли в диспетчерскую, а Егор взял из шкафа жестяной чайник и кусок мыла, спрыгнул на перрон и, пролезая под вагонами, направился к водокачке. Ему на станцию идти было незачем — о ребенке узнает и Борисыч.

Там он скинул промасленную майку, отвернул кран и подставил голову под ледяную струю. Вода обжигала, но Егор крякал от удовольствия, растирал шею, плечи. Мыльная пена текла по телу, смывая угольную пыль и усталость. Еще мокрый, он побежал обратно, на ходу вытираясь грязной тряпкой, поднялся в будку.

Борисыч с Глебом вернулись буквально за ним. Спешили. Переводили их на запасной путь — какой-то состав нужно было срочно отогнать.

— Узнали? — Егор вцепился в Борисыча взглядом.

— Чего?

— Ну, о ребенке-то…

— Ой, ты, Егор! Погоди! Не до того. Станция перегружена, там состав отогнать надо срочно… Пары подымай!

Егор включил стокер, и в топке зашуршало, загудело пламя.

— Выходной зеленый! — уже кричал Глеб, перекрывая шум.

— Так мы не вернемся? На станцию-то? — Егор перекрикивал гудок.

— Не-е… Сразу пойдем дальше, — ответил за Борисыча Глеб. — Тебе чего, домой неохота?

Егор сурово глянул на помощника и ничего не ответил. Вальяжный, холеный, в чистой спецовке. Разве поймет он таких, как Егор? Или того ребятенка под сосной?

А пока шел отгон состава на другие пути, Егор опять подкатил к Борисычу.

— Борисыч, я побросал там. Пока ждем, сбегаю я до станции, а? Спрошу. Я быстро — одна нога здесь, другая там…

— Куда! А коли не успеешь? Говорю ж, перегруз, не дадут ждать… — машинист нервничал, поглядывал на часы.

— Да чего тут бежать-то? Я мигом…

— Нет.

Но ожидание затягивалось. Видя, как Егор кусает губы, как мечется по будке, Борисыч махнул рукой.

— Только, чтоб… Ждать не будем! Услышишь гудок — бегом назад!

Егор, перепрыгивая через рельсы, уже несся к станции. В дежурку влетел без стука, запыхавшийся, с блестящими глазами.

— Здрасьте! С маневрового я. Там ребенок в лесу. Мы видели. У вас дитя тут не терялось? Может, ищут?

Девушка-диспетчер и пожилой мужчина за столом переглянулись. Нет, не слыхали о пропаже. Никаких объявлений не было. Егор сказал, на каком километре видел ребенка, если вдруг кто хватится, и помчался обратно. Успел. Запрыгнул на подножку, когда паровоз уже тронулся.

Они составили товарный, и маневровый потихоньку запыхтел в обратный путь. Егор маялся, не находя себе места.

— Борисыч, — подошел он к машинисту, когда Глеб вышел на площадку покурить, — а выкинь меня на сто тридцать шестом.

Борисыч даже фуражку поправил, словно ослышался.

— Ты с ума сошел, паря! Смену отбросал, и не наездился? Как доберешься-то потом?

— Доберусь. Попутки будут, чего…

— Спятил. Увидел чего-то и придумал себе… — ворчал Борисыч, но в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Я побросал там, и склон ведь рядом… Ну, Борисыч! — Егор смотрел на машиниста с такой мольбой, что тот не выдержал.

— Так правда, что ли, ребенок?

— Правда. И вроде как плохо ему. Ну, ведь коль так, не уснуть мне. Тормозни, Борисыч…

— Ой, Егорка. Дурачок ты и есть дурачок! — Борисыч вздохнул, покачал головой. — Ладно… Вон только бутерброд возьми, а то не пушшу.

Глеб, вернувшись в будку и узнав о планах Егора, ругался больше Борисыча. Учил жизни, предрекал, что все это зря, что Егор просто ищет приключений на свою голову.

Паровоз притормозил. Егор с авоськой в руках спрыгнул с лестницы, приземлился на насыпь, едва удержав равновесие. Повернулись перед ним темные закопченные колеса, окатило белыми клубами пара, и, отдуваясь, маневровый покатил дальше, унося с собой грохот и лязг.

И как только гул его утих, запели птицы, застрекотали кузнечики, словно и не было тут только что железной громадины. Лес вздохнул, расправился, принял Егора в свое зеленое лоно.

Егор направился вдоль опушки по шпалам к тому месту, где видел ребенка. Место это он запомнил хорошо — дорога была знакомая, он часто смотрел в окно на эти сосны.

Перескочил полосу лесонасаждений, поднялся на лесной холм, пошел быстро, почти бегом, перепрыгивая кочки и ветки. Вот она, эта сосна. Вот овраг, уходящий в чащу.

Никого.

Егор походил по округе, покричал даже. Никто не откликнулся. Подошел к месту, где видел ребенка. Примята хвоя, раскопана палочкой ямка, валяется обертка от конфеты — старая, выцветшая, но все же.

Егор присел на корточки, перевел дух. Наверное, Глеб прав. Грибники с ребенком. Просто отошли куда-то. Зря он устроил себе проблему.

Теперь надо было идти вглубь леса, в Рябиновку — ближайшую деревушку, куда даже транспорт не ходит, а уж оттуда выходить на трассу, ловить попутку. Пешком в этих краях Егор не бывал никогда. Просто знал понаслышке, да смотрел карту местности.

Проще всего двигаться вглубь было по берегу оврага. Туда Егор, все еще озираясь в поисках ребенка, и направился.

---

Глава 4. Найденыш

Деревья уходили в голубое небо, смыкая над головой свои кроны так плотно, что солнечный свет падал на землю редкими золотыми монетами. Всплескивались стайки птиц, перелетая с ветки на ветку, тихо журчала вода где-то внизу. Егор присмотрелся: по дну оврага, под зарослями камыша и осоки, бежал ручей. Хорошо. Надо найти подход к воде, обмыться и перекусить.

Он шел, думая о своем. О Раисе, о жизни, о бестолковости своей. Борисыч, хоть и ворчлив был, но проникся к нему, жалел по-своему. Все уговаривал идти учиться на помощника машиниста.

— Понимаешь ли ты, Егор, что паровозы свое отжили? — говорил он в минуты затишья. — Ушло их времечко. Скоро и кочегары будут не нужны. Электровозы приходят — там кнопки нажимай, а не уголь кидай. Тебе учиться надо, парень. Голова у тебя варит.

А Егору было страшно учиться. Само слово «учеба» вызывало неприязнь, смешанную со страхом. Он вечно был в отстающих. Детдом не располагал к прилежной учебе. Хотя учитель физики его отличал, говорил, что способности хорошие, а вот литераторша за косноязычие терпеть не могла. Математику вела у них женщина странная: пол-урока кричала, гнала всех в ПТУ, а остальные пол-урока, повернувшись к классу спиной, увлеченно объясняла задачи самой себе — ученики в это время занимались чем хотели.

Когда нет корней, не за что ухватиться, трудно найти свой путь. Егор чувствовал себя нужным только тогда, когда кидал уголь в топку. Вот он, вот его руки, вот лопата с углем — и поэтому едет поезд. А в остальное время терялся. Планировать не умел, хватался то за одно, то за другое, часто оставался полуголодным не потому, что не было денег, а потому, что забывал сходить в магазин.

— Бестолковый ты мой, — в редкие минуты нежности говорила Раиса. — Уеду я в деревню, как жить будешь?

И правда, как? Егор думал об этом часто, но так ничего и не придумывал.

Егор прошел бы мимо, если б не колыхнулись камыши. А колыхнулись они от того, что кто-то, сидящий на корточках, встал в полный рост. Рост был небольшим, поэтому камыши скрывали стоящего полностью.

Егор вернулся назад, пригляделся.

В камышах стоял ребенок. Тот самый, которого он искал.

Это была девочка. Лет пяти, не больше. Со съехавшим на плечи платком, растрепанными светлыми космами, в серой кофте, спущенных колготках и без обуви. Вероятно, она пила воду из ручья — рукавом утирала мокрые губы, смотрела на Егора с испугом.

— Вот тебе и на! — Егор выдохнул, положил руку на грудь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — А я как раз тебя и ищу. А ты вон где.

Девчушка не двинулась с места, только еще больше вжалась в камыши.

— Эй, вылезай давай. Ты заблудилась, что ли? — Егор шагнул к ней.

Девчушка молчала, опустила голову. Тогда он полез к ней сам, раздвигая камыши. Но она вдруг начала уходить, пятясь вдоль берега ручья.

— Да ты чего? Боишься? Не бойся. Я ж тебя до дому провожу. Стой!

Егор поднажал, догнал беглянку, ухватил за руку. Она напряглась, нахмурилась, попыталась вырваться. Он посмотрел на ее ноги — босые, мокрые, в синеватых разводах от холодной воды. Вероятно, она долго бродила по ручью.

— Ты ж простынешь! А ну, наверх!

Он вывел ее на сухой берег, сел на траву и почти насильно усадил к себе на руки. С детьми управляться он умел — в детдоме частенько оставляли старших приглядывать за малышами.

— Ты чего это босиком-то? А? По лесу босиком нельзя, ноги наколешь, да и сыро тут, — он говорил строго, но руки его были удивительно нежны, когда он взял ее ледяные ступни в свои ладони. — Гляди, ледышки! Ну, ничего, сейчас согреем, потерпи.

Он держал ее крепко, боялся, что побежит опять. Поэтому, не выпуская девочку из рук, неловко стащил свои сапоги, стянул шерстяные носки и натянул их на маленькие холодные ноги. Носки доходили почти до колен, дарили тепло, но постоянно спадали.

— Да-а… Так мы не дойдем, красота ты моя ненаглядная.

С самого начала, как только нашел девчушку, почувствовал Егор себя необычайно уверенно. Так уверенно, что на душе разлилась благодать от этой внезапно свалившейся ответственности. Словно он всю жизнь только и ждал, чтобы кого-то спасать.

— Ладно, держи вот, — он достал из авоськи газетный сверток, развернул бутерброд с салом, протянул девочке.

Думать ни о чем другом он уже не мог. Он смотрел, как она ест.

Хлеб с салом разваливались в ее маленьких пальчиках, потому что вцепилась она в бутерброд мертвой хваткой. Ела, не глядя по сторонам, уставившись в одну точку — на еду. Когда кусочек хлеба упал на траву, она мгновенно схватила его, засунула в рот вместе с прилипшей травинкой.

— Не торопись! Не спеши так, — Егор сам чуть не плакал, глядя на это. — Давно не ела, да?

Вспомнился рассказ соседки о той самой сушке. Попробовал бы кто сейчас отобрать у этой девчушки еду! Он подставил свою ладонь, еще грязную от паровозной копоти, и крошки теперь она подбирала с его ладони.

— Не спеши…

Она не наелась. Подняла на него глаза — темные, глубокие, с такой надеждой и таким голодом, что у Егора внутри все перевернулось.

— Нету больше, — он развел руками. — Да и хватит тебе. Нельзя сразу много, поверь, знаю я.

Он это знал наверняка. Однажды из детдома сбежали двое пацанов из его комнаты. Бродяжничали больше месяца. А когда их вернули, работники столовой на радостях накормили изголодавшихся сорванцов от души. Обоих еле спасли. Одного даже оперировали, часть кишок удалили. Егор помнил, как тот парень вернулся из больницы — скелет скелетом, страшно было смотреть.

Егор перочинным ножом отрезал тряпичные лямки от своей авоськи и перевязал ими ноги девочки поверх носков, чтоб не спадали.

— Давай понесу немного, потом сама пойдешь. Пошли.

Он подхватил ее на руки, но по неровностям леса, по кочкам и корням идти с ребенком было нелегко. Немного она прошла и сама. Молчала, на вопросы не отвечала, даже не кивала. Егор уже подумал — не глухонемая ли?

— Эй, стой-ка, — он подошел к поваленному стволу. — А ну, прыгай на закорки.

Она поняла. Ловко взобралась на ствол, обняла его за шею холодными ручонками. Так идти было веселее, хотя тяжесть ощущалась сильнее.

Остановились на передышку. Егор спустился к ручью — пить хотелось неимоверно. Побежит — не побежит? Прислушался. Треснула ветка, оглянулся — девочка спускалась следом.

Он сел на корточки, зачерпнул воду ладонями. Рядом присела и она.

— Не намочи опять ноги! Гляди тут… — сказал строго, а потом сам же плеснул водой ей в лицо, пошутил.

Она подскочила, помчалась наверх, но на полпути остановилась, оглянулась. Что-то вроде улыбки промелькнуло в ее глазах — и Егор понял: она догадалась, что это была шутка.

---

Глава 5. Баба Аполлинария

Оказалось, что Рябиновку они проскочили. Вышли в поле и увидели по одну сторону небольшую деревушку, а по другую — трассу. Егор решил, что идти надо в деревню. Может, там знают эту девочку. Да и отдохнуть им обоим нужно, согреться.

Постучали в ближайшую калитку. Залаяла собака — лохматая дворняга на цепи. Дверь открыла приятная женщина в грязном фартуке, с хмурым, но не злым лицом. Позади нее в сарае хрюкали свиньи.

Егор быстро объяснил, кто они и что случилось.

— А вы точно не аферисты какие? — спросила женщина, но без подозрения, скорее по привычке.

— Нет, я кочегар с маневрового, мы на вашей линии часто ходим. Вон, за перевалом станция.

— Ого! Далековато вас занесло. Проходьте, — женщина посторонилась. — Чё это она у вас без обуви-то? Замерзла ведь совсем.

Хозяйку звали Светлана. Она, как и Егор, во все глаза смотрела, как малышка ест. Лапшу из тарелки она выгребала прямо рукой, пальцы обсасывала, тяжело дышала, будто боялась, что отнимут.

— Свят, свят… — Светлана перекрестилась. — Побудьте пока тут, поспрашаю я у соседей. Может, кто знает, откуда дитя. Вон на полати ее положите. Смотри-ка, спит уже.

Пальцы девчушки так и остались во рту, а она, склонившись над пустой тарелкой, спала. Егор аккуратно вынул руку, поднял девочку, перенес к теплой печке, уложил на лавку, подложив под голову свою куртку. Сам присел рядом. Лапши похлебал и он, привалился к теплым кирпичам и тоже задремал.

Проснулся от хлопка двери. Светлана вернулась не одна — с ней пришла сгорбленная старушка с клюкой, в темном платке, из-под которого седые волосы выбивались редкими прядями.

Поздоровались. Старушка подошла к девочке, долго всматривалась в ее лицо, потом вполголоса, будто сама себе, заговорила:

— Да, ейная. Порода-то ее. Глаза-то какие — материны. Может, и ошибаюсь, но глаза у меня еще зоркие.

— Чья ейная? — не понял Егор.

— Да у нас тут деревушка есть, заброшенная почти, Покрова называется, — пояснила Светлана. — Баба Аполлинария оттуда родом. Вернее, называлась — теперь три дома всего осталось. И жителей — трое. Ни электричества, ни колодцев, одна речка. Оттуда девочка, наверное. Мать-то ее, Лариска, давно уехала, а потом вернулась, да на бабку свою и кинула дочку. Бабка старая, из ума, поди, выжила, а больше там смотреть некому.

— Далеко это? — Егор посмотрел в окно — день клонился к вечеру.

— Стемнеет скоро. Мы сейчас Витьку, соседа, попросим, он вас быстро туда домчит. Мотоцикл у него, — Светлана засобиралась. — Девочку отвезете, а он вас потом на трассу забросит. Договоритесь.

Егор пошел со Светланой, а старушка осталась в доме. С мотоциклистом договорились быстро — парень, почти ровесник Егора, оказался понятливым, сразу согласился помочь.

Вернулся за девочкой. В доме было тихо. Баба Аполлинария сидела на лавке рядом с печкой и гладила спящую девочку по голове. Рука у старушки была сухая, темная, вся в узловатых венах, но гладила она удивительно нежно.

— Ну, давайте. Я возьму ее, может, и не проснется, — Егор осторожно поднял девочку, понес к двери. Она не проснулась, только головка ее мягко откинулась, уткнувшись ему в плечо.

— Отреченные вы оба, — вдруг тихо сказала старушка ему в спину.

Егор обернулся, перехватил девочку поудобнее.

— Какие?

— Отреченные… — повторила Аполлинария, глядя куда-то в угол, словно видела там что-то невидимое другим. — Ничего у вас нету. Опричь жалости друг к дружке. А жалость — она и есть самое главное. Она и спасет.

Егор толкнул дверь ногой, вышел на крыльцо, так и не поняв до конца, что хотела сказать старушка. Но слова ее застряли в памяти занозой. Отреченные…

Усаживали в люльку мотоцикла осторожно. Малышка приоткрыла глаза, посмотрела на Егора мутным со сна взглядом, но потом укачалась и уснула опять.

Уже начало вечереть. Солнце клонилось к закату, золотя верхушки сосен. Егор высунулся из-за плеча Виктора — так звали мотоциклиста. Он любил скорость. Навстречу неслись могучие деревья, склоняясь к дороге, словно мудрые старики, благословляющие путников.

Егор думал о том, что нет ничего лучше вольного ветра, когда летишь навстречу хорошей цели и видишь эту цель. Он так рад был сейчас, что спрыгнул с паровоза. Ведь не зря же. Не зря. И пусть сейчас помощник машиниста Глеб нежится в объятиях своей жены, а он, измученный, до сих пор не попал домой, — все равно он победитель. Он, а не Глеб.

Он перевел взгляд на девочку. Смотрел на ее растрепанные светлые волосы, разметавшиеся по подкладке люльки, на бледное личико с темными кругами под глазами. Такая слабенькая, такая одинокая. И горячее чувство заботы охватило его с новой силой. Захотелось сейчас ладонями заслонить ее от всех печалей, от всех жизненных перипетий, от всего того, что выпало ему и что, возможно, перепадет и ей.

— Вон они! — крикнул Виктор, перекрывая рев мотора.

— Где?

На холме, под густыми зарослями дикой вишни и сирени, виднелись дома, вросшие в землю по самые окна. Последний километр ехали по тропинке среди диких запущенных полей, заросших бурьяном в рост человека. Переехали бревенчатый мостик над мелкой речушкой и въехали на холм.

Это и была деревня Покрова. Три дома, вернее — три разваливающихся сруба, почерневших от времени, с печными трубами, торчащими, как кладбищенские памятники, заросшие крапивой в человеческий рост.

Навстречу им вышел мужичок — кривоватый, в длинной старомодной рубахе навыпуск, в валенках, хотя на дворе стояло лето. Он щурился на мотоцикл, чесал затылок.

— Этит… этит, твою… — забормотал он, увидев девочку. — Откуда? А… Вон она где! А бабка орет, орет и орет. Еле успокоилась. А они, значит…

— Здравствуйте! — строго перебил Виктор. — Ваша девочка?

— Наша, наша… — закивал мужичок, подходя ближе и разглядывая ребенка с каким-то странным любопытством.

— А в милицию заявляли?

— Нету у нас милиции, мы ж… Где уж? Кака милиция?

— У вас ребенок пропал, а вы даже не ищете?

— Ищем, ищем, как же… — затараторил мужичок. — И Люська, и я… Облазили все кусты. Я вон в Ильиной роще ходил, грибов насобирал. Боровики. А Люська хвать их и в яму… Грибы-то…

— А Люська это кто? — спросил Егор, пытаясь понять, кто тут кому кем приходится.

— Да баба моя, — мужичок мотнул головой в сторону одного из домов. — Тоже тут живет. Вона там. Но спит она, — он выразительно щелкнул себя по шее и подмигнул. — В Рябиновку ходила, ну и…

— Это бабушка ее? — Егор кивнул на спящую девочку.

— Не-е, какая бабушка? Чего вы! Насмешили, — мужичок засмеялся, обнажив редкие желтые зубы. — Люська ж меня моложе. Хоть и… того. А бабка Шура вон в том доме живет. Но она того уж… — он снова почесал затылок.

— Чего «того»?

— Так кричит. Кричит и кричит. Мы уж думали, помирать собралась. А оно вон оно что — Верку потеряла.

Виктор с Егором переглянулись. Протолкали мотоцикл к дому, который указал мужичок. Дверь была перекошена, держалась на одной петле. Открыли с трудом. Какой-то кислый, тяжелый запах ударил в нос — смесь немытости, застоявшейся еды и болезни. Полы земляные, утоптанные до твердости камня.

— И как они тут зимуют? — озадаченно спросил Виктор.

Егор только плечами пожал.

Из-за печи раздался жуткий, истошный крик. Девочка в его руках вздрогнула, прильнула к нему крепче.

За печью, на широкой кровати, застеленной когда-то хорошими, а теперь серыми от грязи подушками и одеялами, лежала старуха. В теплой фуфайке, в платке, в валенках — видно, уже давно не вставала. Вокруг постели валялся мусор, пустые бутылки, тряпье.

Старуха протянула руку к девочке и опять закричала — протяжно, страшно, как раненая птица.

— Тихо, бабушка, тихо, — первым опомнился Виктор, шагнул к кровати. — Нашлась ваша внучка. Видите, нашлась. Мы ее привезли. Живая, здоровая.

Девочка вдруг выскользнула из рук Егора, подошла к старухе, ловко залезла на высокую кровать и легла рядом, прижавшись к бабке. Напряженная, сухая рука старухи расслабилась, упала на внучку, и она закрыла глаза.

Солнце садилось за горизонт, последние лучи золотили мутное окно. Миссия была выполнена — ребенок вернулся домой. Можно было уезжать…

---

Глава 6. Покрова

Егор и Виктор вышли на улицу, закурили. Мужичок крутился тут же, заглядывал в лица, переминался с ноги на ногу. Виктор сунул папироску и ему.

— Во-о дела! — протянул Виктор, выпуская дым в темнеющее небо.

— Да-а, — кивнул мужичок, жадно затягиваясь. — А я еще грибов соберу. Теперь я такие места знаю! Никто не знает, а я знаю.

— Егор, считай, дело сделано. Можем ехать? — Виктор посмотрел на друга.

Егор тоже затянулся, молчал. Смотрел на темнеющий лес, на последние отблески зари на верхушках сосен. Виктор понимал, ждал.

— Вить, утром сможешь сюда приехать? За мной… Останусь я пока. Посмотрю, что тут да как.

— Да-да, в лес нужно, — подхватил мужичок, думая о своем. — Корзина у меня плохая, новая нужна. А Верку Люська покормит. Вот проспится и покормит.

— Верку? — переспросил Егор. — Так девочку Верой зовут?

— Верой, Верой, — закивал мужичок. — А Шуркину внучку Лариской. Вот она ее и кинула. Ветер в голове у девки. Приезжала, вся в перьях каких-то, накрашенная. Пожила неделю и уехала. А Шурка слегла, видать, с того и слегла, что сердце не выдержало.

— А Вера говорит? Она говорить умеет? — спросил Егор. Мать девочки его мало интересовала.

— А как же! Умеет. Не говорит только, — мужичок засмеялся своей странной мысли.

— Как это: умеет и не говорит?

— Не умеет сказать, вот и не говорит. А чего говорить-то ей? Нечего пока. Маленькая еще.

Виктор тут бывал раньше, навещал родню. Жил он в Каменской, работал на МТС.

— Приеду, — пообещал он. — Только мне на работу. В шесть утра подойдет?

— А после работы? — Егору не хотелось оставаться одному в этой глуши надолго.

— Вечером, в шесть, — Виктор кивнул на часы. — Только так и выходит.

— Вот и давай. А я присмотрюсь пока. У меня завтра смены нет, выходной.

Виктор уехал. Мотоцикл тарахтел, удаляясь, пока совсем не стих в вечерней тишине. Егор постоял, слушая, как стрекочут кузнечики, как где-то далеко ухает сова. Потом чуть согнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел в темную избу.

Девочка спала, свернувшись калачиком под боком у бабки. А старуха лежала с открытыми глазами и неловко, дрожащей рукой крестила спящую правнучку. Отблеск уходящего солнца освещал их постель, и в этом свете лицо старухи казалось не живым, а восковым, как у покойницы.

— Бабушка, попить хотите? — тихо спросил Егор.

— Аа, — она чуть кивнула, и по дрогнувшему лицу, по запекшимся губам Егор понял, что пить она хочет очень.

Егор нашел ведро в углу. Вода была чистая, прозрачная, хоть на дне и лежал песок. Зачерпнул ковшом, потом понял, что лежа из ковша пить неудобно. Нашел граненый стакан, сполоснул, налил.

Старуха пила жадно, вода текла по подбородку, капала на подушку.

— Баб Шур, ты не встаешь, что ли? — спросил Егор, усаживаясь на табурет рядом.

— Аа, — из глаз ее потекли слезы — мутные, старческие, редкие.

— Ну-ну, не плачь. Сейчас печку затоплю, подумаю, чего поесть тебе.

Сказал про печку, а сам полез в старый сервант рядом с окном. Посуда, посуда, какие-то сухие травы в пучках, банки с засохшим вареньем… Ничего съестного.

Поднял крышку подпола — черная дыра, оттуда потянуло сыростью и холодом. Осторожно, нащупывая ногами ступени, полез вниз. Ступени были старые, гнилые. Одна под ним обломилась, он едва удержался, вцепившись в край люка. Руки поцарапал, но удержался. Спустился осторожнее.

Слава богу, подвал был неглубоким. В темноте нашарил у стены полки. Бочки, кастрюли, банки. Долго шарил рукой в рассоле первой бочки — нашлось два соленых огурца. В кастрюле рядом — пусто. А вот дальше удача: кастрюля с мукой. И банка с квашеной капустой. Только вот не догадался взять с собой миску. Пришлось лезть наверх, держа два огурца в зубах, чтобы руки были свободны.

Вскоре Егор сидел наверху с полными руками добра. Муку высыпал в миску, пристроил на столе.

На улице видел пару куриц. Вышел в сумерках пошукать яйца, но понял, что без света не найти — совсем стемнело. Зато за сараем нашел яблоню. Яблок было много — дички, мелкие, но пахли они так, что слюнки текли. Набрал полные карманы.

Нужно было затопить печь. Ковырялся долго, темнота мешала, но наконец печь загудела, запылала, и в доме стало светлее и теплее.

Он то и дело заглядывал в комнату, приговаривал:

— Потерпите уж, потерпите, бабушка. Я ща…

А бабка все крестила спящую правнучку.

Лишь глубокой ночью получилось у Егора что-то съедобное — не то каша, не то кисель мучной с яблоками. Попробовал — есть можно. Сам он тоже был голоден, лапша, которой угощала Светлана, давно закончилась. Но много есть не стал, оставил бабке и девочке.

В темноте подошел к кровати, пошептал, но старуха только глотнула немного, стакан вернула. Егор устал смертельно. Лег на лавку у печи, накрылся своей курткой и уснул.

---

Глава 7. День забот

Проснулся от какого-то звука. В избе было светло, за окном вовсю светило солнце. Егор приоткрыл глаза, нашарил рукой печь — холодная. Проспал. И бабка не кричала. Видимо, кричала она, потому что звала на помощь, потеряв внучку. А теперь, когда Вера нашлась, и кричать перестала.

Он обернулся на звук.

Возле стола, на который Егор вчера поставил миску с едой, стояла маленькая хозяйка. Она расставляла на столе ложки и миски. Потом подходила к блюду с киселем, опускала туда ложку и ела, немного косясь на него.

Егор спустил ноги с лавки.

— Холодный ведь кисель. Погодь, затопим печь, согреем. Проспал я.

Сухие поленья разгорелись быстро. Днем все казалось проще и веселее, чем в ночной тьме. А может, просто усталость ушла.

Старуха за мычала, указывая ему на самовар. Егор удивился, увидев, что она на постели сидит, опираясь на подушки. Только теперь он заметил, что часть лица у нее совсем обвисла, щека опала, глаз заплыл. Видно, парализовало бабку.

Кисель за ночь загустел, пришлось разбавить его кипятком. Старуха здоровой, еще сильной рукой держала стакан, пила жидкую баланду и смотрела на Верочку глазами, полными слез. Та ела из блюда ложкой, деловито, сосредоточенно. Егор велел так есть — и она слушалась.

— Баб Шур, вечером Витя приедет. Думаю, в больницу вам надобно. Вон как лицо перекосило, — Егор говорил громко, потому что бабка слышала плохо.

Она показывала на Верочку, махала рукой, мычала. Егор понимал — не о себе, о ней переживает.

Он еще раз слазил в подвал, но ничего, кроме горсти квашеной капусты да пары луковиц, не нашел. Запасы были, но куда-то подевались.

Верочка вдруг потянула его за штаны. Звала за собой. Она привела его на огород, показала на грядки.

У Егора в детстве у матери был огород, он помнил, как сажали картошку. И очень обрадовался, когда нашел на грядках морковку, свеклу, выкопал картошку. Большая часть урожая была уже выкопана — видно, кто-то постарался. Но кое-что осталось.

— Живем, Веруня! Живем…

Нашлись и яйца в сарае — куры неслись где попало, но штук пять Егор собрал.

Вскоре в чугунке тушились овощи, по дому поплыл вкусный запах жилого жилья. Егор даже приоткрыл окно, чтобы впустить свежий воздух и выпустить тяжелый дух болезни.

Верочка копошилась рядом с бабкой: дала ей чистое белье, кое-как начала переодевать. Бабка шевелилась плохо, мычала, но помогала как могла. Егор не выдержал, подошел помочь. Старуха источала тяжелый запах, и сама, видно, стеснялась этого, отворачивалась. Верочка вдруг не выдержала, заплакала и выскочила во двор.

Егор вынес грязное тряпье, замочил в бочке, плеснул мыла. Пусть откисает.

Вышел во двор, нашел Веру. Она сидела на завалинке, сжимая в кулачке какой-то цветок.

— Чего ты, Вер? Наладится все. Бабулю в больницу отвезем. А ты… Посмотрим. А пока на реку я схожу, воды принесу, белье постираю. Ты с бабушкой побудь.

Вернулся в дом. Вера поправляла на бабке платок, по-детски прибирала постель. А потом просто сидела рядом, грызла морковку, а бабка гладила ее здоровой рукой.

На календаре, отрывном, висевшем на гвоздике, Егор увидел дату — 4 июля.

— Может, надо чего? — спрашивал он старуху. — Может, на двор? Я помогу.

Она мотала головой, мычала, показывала на правнучку.

— Не бойтесь. Не брошу вас. Вот Витя приедет…

Егор так и не решил, что будет, когда приедет Витя. Но твердо знал — старухе и девочке нужна помощь. Собирался сходить к соседям, к той самой Люське, но она нарисовалась сама.

Увидел ее из окна — молодая бабенка, с залысинами в светлых волосах, в огромной не по размеру куртке и мужских штанах, в больших резиновых сапогах копалась на огороде. Картошку копала.

Егор вышел.

— Здрасьте!

Женщина оглянулась. Пьющая — такие лица ни с чем не спутаешь. Егор определил сразу.

— Здрасьте, — кивнула она, оперлась на лопату. И сразу, с какой-то дурашливой игривостью: — Чё стоишь-то? Неуж не поможешь девушке? — смахнула челку со лба, улыбнулась беззубым ртом.

— А разве это ваша картошка? — спросил Егор.

— Чего-о? — протянула она. — У нас тут все общее, понял? Община у нас. Только копать некому, одна я… — отвернулась, продолжила копать.

Егор подошел, взялся за черенок, копнул куст. Бабенка повеселела.

— А Гриша сказал, что Верку привезли. А вот не сказал, что такой красавчик тут. Скотина! Ревнует он меня…

— Вы ее искали? — спросил Егор, копая следующий куст.

— А как же! Чай, тут все обыскали. А Шурка все орет: «Где Вера? Где Вера?» — передразнила она. — Говорю: «Ну, и где я тебе ее отыщу, дура старая?» Чего орать-то?

Егор уже понял, что предъявлять претензии бесполезно — совершенно несознательный элемент.

— А давно баба Шура лежит? Не встает?

— Так… — Люська распрямилась, задумалась. — Погодь-ка… Ну… Не знаю. Может, в июле слегла, а может, и раньше. Мы тут, знаешь ли, календарей не держим. — Она вдруг нахмурилась. — Только вот Шурка и держала. Вредная бабка, скажу я тебе.

Ясно. Старуха лежит больше месяца.

— Кормили вы их? Как слегла-то?

— А как же! — глаза бабенки забегали. — Чего не кормить-то? Кормили… Жадная только, сволочь… Все б себе забрала, а оно вон как повернуло… — И она снова принялась копать, сердито втыкая лопату в землю.

Егору стало все ясно: баба Шура жила по соседству с алкашкой и слабоумным мужиком. Растила правнучку, сажала огород, берегла запасы от этих лентяев. Ругалась, наверняка. А как слегла — обворовали, обнесли, оставили умирать. Верочка, видно, ушла от голода и страха, а может, и от побоев. Бабка защитить не могла.

Никогда в жизни Егор не трогал женщин. А тут нашло. Покраснел, как рак, взял лопату наперевес, шагнул к бабенке.

— А ну пошла отсюда! — рявкнул он так, что сам испугался.

Она такой перемены не ожидала.

— Чего? — попятилась. — Ты чего это?

— Пошла, говорю! А то закопаю прям тут! — Он шагнул еще, лопата в руках ходила ходуном.

Она попятилась, споткнулась, едва не упала.

— Ведро дай! — крикнула уже от калитки.

Он резко замахнулся лопатой — бабенка дала деру. Из-за кустов доносились визгливые крики, матерщина, призывы к Грише на помощь.

Егор оцепенело зашел в дом, упал на лавку. Руки дрожали. Ему казалось, что он и вправду мог убить. В этой бабе собрались все гадкие женские образы, какие он встречал: мать, воспитательница из детдома Ирина Семеновна, и почему-то немного Раиса.

К нему подошла Верочка, глянула на принесенную картошку, мягко улыбнулась. И он немного оттаял.

— Верунь, ты чего молчишь-то все? Хоть бы сказала чего. Сколько лет тебе, например.

И она подняла пять пальцев.

— Пять? Пять лет?

Кивнула и, застеснявшись, убежала к бабке на кровать.

Баба Шура ела плохо, хоть Егор и размял ей картошку с морковкой в жидкую кашицу. А вот они с Верой наелись.

Когда убирали со стола, явился заспанный Гриша. Мял в руках кепку, кланялся, говорил о грибах, а сам голодными глазами смотрел на чугунок, на лепешку, которую Егор испек в печи.

Егор понял — кормежки с бабкиного огорода сегодня не случилось, остались Гриша с Люськой голодными. Только яблоки и грызут.

— Гриш, скажи честно: голодали тут бабка и Верочка?

Гриша кивнул. А потом принялся ругать Люську, опять вспоминая какие-то грибы, которые она пропилА или продала.

— Есть будешь?

Гриша мелко закивал. Ел жадно, чавкал, не переставая болтать о своем, о грибах, о лесе.

И у Егора вдруг отпустило. Отлегло от сердца. Не злые они, Гриша и Люська. Больные. Жизнью больные, водкой больные, безнадегой.

— Скажешь Люське, уедем мы, так пусть докапывает все. Да и вы бы уезжали отсюда. Разве проживете здесь зимой? Дома есть специальные для таких, как ты, дядя Гриш. Там и кормят, и лечат, и присматривают.

— Так ведь сезон грибной, а я такие места знаю… Уух… — Гриша мечтательно закатил глаза.

Егор понял — Гриша не умеет смотреть вперед. Живет сегодняшним днем, завтрашнего для него не существует.

---

Глава 8. Решение

Бабу Шуру грузили в люльку мотоцикла с трудом. Егор все переживал, что не слишком аккуратно они это делают. Тащили больную на одеяле, потом запихивали в тесную люльку. Но она крепилась, молчала, только в дороге голова ее начала валиться набок, рука упала и билась о бортик. Пришлось останавливаться, поправлять. Баба Шура, казалось, была без сознания.

Но в больнице Каменской, в приемном покое, пришла в себя. Егор сунул медсестре паспорт, который нашел в доме.

Верочку оставили в люльке, велели ждать. Она и ждала, сидела тихо, сжимая в руках найденную где-то шишку.

— Чего теперь? — спросил Виктор.

Они с Егором за эти два дня сдружились, будто век знакомы.

— Чего… Жилье им искать надо. Нельзя туда возвращаться, — Егор курил, глядя на темнеющее небо.

— Да я не о том. Я — о девочке. Ее-то куда?

— Со мной поедет. Скажу, сестра нашлась. А чего? Я детдомовский, не местный, могла и найтись. Кто проверять-то будет?

— Так у нее мать есть. В свидетельстве записана. Найти бы надо, — Виктор сомневался.

— Мать… — Егор сплюнул. — Какая она мать, если дите на старуху кинула, а сама неизвестно где? Знаю я таких.

Вспомнился детдом. Лица матерей — пьющих, гулящих, или не пьющих, но тех, кто решил, что ребенок лишний. Однажды к Любе, девочке с заячьей губой из его класса, приехала мать. Крутая машина, длинная шуба. Завалила всех подарками, плакала, сидя на корточках перед дочерью. Люба держала большой, перевязанный ленточкой сверток, слушала мать, кивала. А потом, когда машина скрылась за поворотом, кинула этот сверток вслед, прямо на дорогу, и убежала. Егор слышал, что мать так и не дала разрешения на удочерение, но и не забрала.

— Со мной будет. А свидетельство я не покажу никому. Сестра — Вера Киреева из Киреевки. Я Киреев, и она Киреева.

— Дай пять! — Виктор хлопнул его по плечу. — В общем, если что надо — я всегда. Адрес мой запомни. А бабу Шуру на себя беру. Сеструха у меня старшая в Каменской, когда разрешат, передачу соберет. Навестим старушку.

Виктор довез их до Желобков, до дома Егора. Оглядел щитовую развалюху, покачал головой.

— Да-а, жилье у тебя… — он почесал затылок. — Ладно, я со стройматериалами помогу, чем смогу. У нас на МТС и доски, и цемент иногда перепадает.

Уехал уже на ночь глядя.

Егор смотрел на примостившуюся на продавленном диване Верочку. Она оглядывала новое жилье с любопытством, но без страха.

— Ну, смотри, сеструха. Жить, пока бабка твоя в больнице, будешь тут, со мной. Диван широкий, ты у стеночки. Пошли, кухню покажу.

Верочка разглядывала все: чугунную плиту, старый шкаф с посудой, закопченный потолок. Зевала, терла глаза.

Егор уложил ее, укрыл своим старым солдатским одеялом. Уснула она быстро, а он все лежал на краю дивана, смотрел на нее, подтыкал одеяло. Вот ведь… И не думал, что появится у него такая заботушка. Хлопот с девчонкой будет много. Стирка, готовка, одежда, обувь — ничего этого нет.

Но почему-то на сердце было хорошо. Словно хлопоты эти отодвинули в сторону все лишнее, всю жизненную ненужную шелуху, оставив только самое главное. Вот оно, это главное, лежит рядом, сопит, вздыхает во сне и не знает, что меняет чужую жизнь.

Заснул Егор сладко, прижавшись к теплу своей гостьи.

Утром встал по будильнику, бодрый и отчего-то счастливый. Протопил печь, сварил картошки — полведра картошки они все же привезли из Покровов. Разбудил Веру.

Она проснулась, теплая, сонная, с разметавшимися волосами — такая милая, что у Егора сердце защемило.

— Верочка, слушай. Мне на смену. Я на паровозе езжу, ту-ту! — он изобразил гудок, она улыбнулась. — Но я скоро прибегу. Сиди тихо. Вон картошка, на крыльце ведро, если захочешь куда. Там пряники на столе и самовар горячий, только не обожгись. Жди меня, не горюй, хорошо?

Верочка кивнула.

Егор убежал. Знал, что часа через три домой заскочит — как через станцию пойдут, отпросится у Борисыча. Скажет, живот прихватило. О находке своей решил пока никому не сообщать.

Раиса в последнее время заглядывала к нему редко, увлеклась новым обходчиком — военным в запасе. Тот был старше Егора, но при деньгах и с машиной. Егор только рад был.

— Как добрался-то позавчера? — спросил его Борисыч, когда Егор заступил на смену.

— На попутке, как… Грибники это, — соврал Егор. — Прав Глеб был. Зря переполошился.

Глеб, услышав это, только бросил:

— Ну так… Ума-то нет…

Видно, был он сегодня не в духе. Потом Егор услышал разговор — у Глеба не ладилось с женой.

Пару дней Егору удавалось скрывать Верочку. Выходила она по нужде на заднее глухое крыльцо, отгороженное от соседей высокими лопухами. Гуляла тут же, в палисаднике. А больше сидела на диване, играла в прищепки и фантики, которые Егор когда-то вздумал копить, а теперь отдал девочке.

На второй день из котельной притащил большой цинковый таз. Протопил дом жарко, первый раз искупал Веру. Волосы у нее после мытья закудрились, она разрумянилась, пила чай из самовара, а Егор выносил на улицу воду.

— Ну вот и ладно. А то ведь в баню тебя? В баню пока никак. Я сам схожу завтра.

Но завтра было уже не до бани.

В субботний день Верочка захворала. Ночью Егор проснулся от гудка паровоза в депо. На душе — тревога. Потрогал Веру — а она, как его топка, пышет жаром.

Брезжил рассвет. Промчался московский, до восхода оставался час. Егор быстро натянул штаны, набросил куртку и помчался к Раисе.

— Какая сестра? — сонная Раиса соображала туго, куталась в халат.

— Потом все расскажу. Зин, делать-то чего? Горит она вся, — Егор тряс ее за плечи.

Раиса, ворча, оделась, пошла с ним. Посмотрела Веру, пощупала лоб.

— Жар сильный. В медпункт надо, к фельдшерице.

Торопливо, спотыкаясь, Егор тащил Верочку в местный медпункт. Фельдшерица жила тут же, за станцией. Она тоже медлила, зевала, казалось, издевается. Или это Егор слишком спешил. Наконец сделала укол, посмотрела горло.

— Ангина. Нужно в больницу, в районную. Но машина будет часов в десять, не раньше. Оставляйте, спит она. А сами документы несите, спросят в районной.

Егор помчался за свидетельством Веры. Бежал и думал только об одном — лишь бы поправилась. А об отберут — не отберут, об этом даже не думал.

На «скорой» в десять случайно приехала по делам молодая врачиха из района. К ангине отнеслась спокойно.

— Ангина, да. Но в больницу не обязательно, если уколы сами будете колоть. Поколете, папаша?

Егор уколы колоть не умел, не знал, как с этим справиться, но кивнул. И никто документов Верочки не спросил. Только имя-фамилию да возраст.

— Вера Киреева, пять лет, — не задумываясь, выпалил Егор. Она была ему сестрой, он так свыкся с этим, что и сам почти верил.

Больше врачиху заинтересовало другое — почему девочка молчит.

— Если и после болезни не заговорит, везите на обследование. Не затягивайте. Дело серьезное.

В этот день Егор всем наврал, что к нему приезжала мать и на время оставила младшую сестренку.

Поверили. Только Борисыч засомневался. Один раз спросил кочегара о матери, понял, что тема неприятная, больше не лез. А тут — мать, сестра…

— Мудришь ты, паря. Ну-ну…

Но сомнения свои оставил при себе. Рассуждать и тем более обсуждать ни с кем не стал. Разве что дома со своей Татьяной, с которой жил уже больше сорока лет.

А к начальству Егора все же потянули. Спрашивали — что за девочка?

— Вот, у меня ж тут черным по белому написано: детдомовский ты. Значит, сирота, — начальник тыкал пальцем в личное дело.

— Не-а. Детдомовские не все сироты. Мать у меня есть. Просто прав лишенная. Вот и сестричка…

— А документы, подтверждающие, она оставила?

— Нет. Временно же. Забыла, наверное…

Бюрократическая машина попыхтела, поскрипела и остыла. О Верочке все будто забыли. Пусть, мол, кочегар сам со своими семейными проблемами разбирается. В его холупу все равно пока никого не собирались заселять.

А у Егора и Верочки жизнь кипела. Женщину, которая делала уколы, помогла найти Раиса. Вера быстро пошла на поправку.

А у Егора проснулась вдруг жилка хозяйственная. Стал экономнее, бережливее. Начал откладывать деньги на покупки — осень же скоро, а Вера совсем раздетая.

Вместе с Верочкой наводили порядок в доме. Купили на рынке яркий половичок, новые тарелки, кастрюльку. В магазин ходили вместе. Верочка выбирала, показывала пальчиком на товары. Егор не удержался, купил недешевую пластмассовую куклу с закрывающимися глазами. Теперь Вера с ней не расставалась.

Одну Веру оставлять приходилось часто, но деваться было некуда. Она стала чаще улыбаться, смешно бежала вперед, оглядывалась, потом неслась Егору навстречу, обнимала его с разбегу за колени. Он делал вид, что падает, она хохотала.

Смех ее был раскатистый, гортанный, но пока без слов. Через смех впервые услышал Егор ее голос — отдельные звуки, похожие на слова, но не слова. Надо было ехать в районную больницу, но Егор боялся — там потребуют документы, и все откроется. Вот выздоровеет баба Шура…

---

Глава 9. Вести

Но в конце августа в воскресный день приехал с плохими вестями Виктор.

Егор увидел его мотоцикл еще издали, вышел за калитку. Виктор был хмур, не улыбался, как обычно.

— Проходи, — Егор посторонился.

В доме Витя поздоровался с Верой, погладил ее по голове, а потом отвел Егора в сторону.

— Баба Шура умерла, Егор. Вчера.

Егор молчал. Он ждал этого, но все равно внутри что-то оборвалось.

— Она вроде меня за тебя принимала, все руку мне гладила, как о Вере заговорю, — Витя рассказывал, глядя в пол. — Надеялась, что не оставлю… То есть, что ты не оставишь…

— А я не оставлю, Вить. Не хочу я для нее детдома. Сам там был. Не хочу.

— Мать моя говорит, заберут у тебя. Все равно заберут. Нельзя ж вот так.

— Посмотрим. Пока не забрали же… Мне б документ на нее, что Киреева она. Тогда б вообще не забрали.

— Да-а… С документами трудно нынче, — Витя закурил, приоткрыв дверь. — Хотя вот у нас случай был. В деревне мужик появился. Откуда пришел — никто не знает. В сарае за селом поселился. Там раньше амбар колхозный был. А потом пожар случился. И все вещи его — тю-тю. Паспорт новый выписали, как погорельцу. Хороший мужик, женился потом, в колхозе работал. Так бабы говорили, что беглый он… Из тюрьмы, в общем. Хитростью паспорт выправил.

Верочка играла во дворе, носила совком воду из лужи в ямку. Они смотрели на нее из окна.

— Не заговорила? — спросил Витя.

— Не-а. Хоть и соображает получше многих. Я уж привык.

Витя полез в сумку, достал газетный сверток, протянул Егору. Тот развернул — несколько двадцатипятирублевых сиреневатых купюр. Большая сумма.

— Что это?

— Деньги бабы Шуры, — Витя улыбнулся, глядя на реакцию друга. — Еле понял. Она ж не говорила. А я вот понял и нашел.

— Где?

— В матрасе. Она все на матрас в больнице показывала, мычала. А я не пойму… И в следующий раз Галька моя, сеструха, тоже говорит — все на матрас показывает, пальцами его чуть не рвет. Вот и поехал я в Покрова. Нашел. Тут не все — часть на похороны ушла, и на могилку оставили. Сделаем летом. Верины это деньги, ее наследство.

— Ничего себе! — Егор смотрел на купюры. — Верку на зиму оденем, обуем. Витька, ты друг теперь навсегда.

— Ага. А ты — мой. — Витя помялся, потом расцвел в улыбке. — Кстати, женюсь я. На свадьбу приедете с Верой? Приглашаю.

---

Глава 10. Пожар

— Глянь-ка! Чего это?

Их маневровый шел на север. Егор распрямился, вышел на площадку. Из-за холма густым серым столбом тянулся в небо дым.

Сначала подумали, что лес горит. А потом увидели — полыхает сарай. И это было бы полбеды, но рядом с горящим сараем — ворота коровника. Две женщины вытягивали испуганных коров, а те упирались, боялись огня.

Паровоз спускался с холма, приближаясь к месту пожара.

— Борисыч, давай поможем, а!

— Рехнулся! — ответил за Борисыча Глеб. — За срыв графика ты отвечать будешь?

— Борисыч, нам бы только повалить его назад, затушили б…

Борисыч посмотрел на огонь, на женщин, мечущихся у ворот, и повернул ручку тормозного крана. Поезд заскрипел, замедляя ход.

Схватили лопаты, спрыгнули на полотно. Языки пламени обжигали лицо даже на расстоянии. Быстро нашли длинное бревно, подперли им горящий сарай, пытались толкнуть, повалить в сторону от коровника. Сарай стоял крепко, не поддавался.

Борисыч срезал лопатой полосу дерна перед воротами, тушил языки пламени, перекидывающиеся на сухую траву.

И тут сарай поехал. Затрещали горелые доски, огонь взметнулся до небес, и всполох пламени лизнул Глеба со спины. Тот вскрикнул, отскочил, замахал руками, но спина его горела. Огонь словно прилип к спецовке.

Егор, не думая ни секунды, сорвал с себя промасленную куртку, набросил на растерявшегося Глеба, прижал, придавил к земле. Глеб пытался вывернуться, кричал, но Егор держал крепко, бил обожженными ладонями по дымящейся спине, задыхался от дыма.

Подбежала женщина с ведром, окатила их водой. Огонь зашипел, утих.

Эйфория еще не дала почувствовать боль ожогов. Пожар они победили. Сарай догорал в стороне, коровник был спасен.

— Спасибо, Егор… — Глеб сидел на земле, бледный, трясущийся. Полез в карман, достал обгоревшую трешку. — Э-эх! Прощай, денежка!

Они тяжело дышали, черные от сажи, в прожженных спецовках. Сарай дымил, женщины вытирали слезы и благодарили.

Паровоз нетерпеливо свистнул — нельзя было задерживаться дольше.

На следующий день вызвали к диспетчеру. Борисыч приболел, нахватался дыму, остались дома. Егор с Глебом пошли вдвоем.

— Ну, чего, герои! — встретил их начальник с узловой, прибывший специально. — Ждите грамот от начальства! Нахвалили вас там, из района звонили, корреспондент приедет из Каменской. Премию выпишем.

— Да-да, обязательно, — Глеб улыбался, но тут же помрачнел. — А то у меня трешка обгорела, жалко.

— А ты в банк сходи, должны заменить. Вон тут цифры видно.

— А у меня вот… — Егор развернул аккуратный сверток, достал обгоревший паспорт и то, что осталось от свидетельства Веры.

Начальник присвистнул.

— Ого! Это посерьезнее трешки будет. А руки-то у тебя! Ты, паря, в медпункт сходи. Чего это? — он взял в руки остатки свидетельства.

— Свидетельство о рождении сестры.

— А зачем ты их с собой таскал?!

— Думал потом в район сразу ехать, мать подевалась куда-то. Мне б опеку над ней оформить…

— Ничего себе! А где они были? — Глеб поднял брови.

— В нагрудном кармане. Я и забыл, дома уже…

— Ох! Ладно… Ты только корреспондентам об этом не болтай. Постараемся помочь… Восстановим документы. И руки лечи. Э-эх… Тут и номера сгорели. Плохо, — начальник покачал головой.

А Егор вспоминал, как тщательно вчера спичками сжигал он эти самые номера на обрывках свидетельства. В документе осталось лишь имя «Вера» и под желтизной едва просматривались первые две буквы отчества — «Ал…».

Была Вера Алексеевна, а должна была стать Александровной, как сам Егор.

Такова была его задумка.

---

Часть вторая. Испытания

Глава 11. Руки Веры

Руки Егору пришлось лечить долго. Ожоги оказались глубокими, началось нагноение, и пришлось брать бюллетень — лопату в руки он взять не мог, даже ложку держать было трудно.

В эти дни его руками стали руки Верочки.

— Ага, ставь кастрюлю. Чикай морковку… Еще раз. Молодец! Мой картошку, тщательней мой. Теперь бросай в кастрюлю.

Воду носили вместе: Вера на колодце наполняла ведра понемногу, Егор потом нес на коромысле. Даже купалась Вера почти сама — он только помогал. А Егор думал: может, и хорошо, что руки болят — многому научится Вера.

Несмотря на болезнь, дни эти были для них счастливыми. Сентябрь стоял теплый, сухой. Они неторопливо гуляли в перелеске за станцией, любуясь каждым деревом, каждым листом. Вволю дышали осенними запахами — прелой листвы, грибов, уходящего лета. Однажды набрели на брусничные кусты, и Вера, смеясь, клала ягодки Егору прямо в рот.

Руки его были перевязаны бинтами, ныли только ночами. Днем он про них забывал.

Как-то воскресным днем возвращались они с прогулки. Навстречу им от их дома шла девушка. Черные брючки, цветная кофточка, длинная русая коса, портфель, туфли-лодочки. Егор принял бы ее за старшеклассницу, но никак не за того, кем она оказалась.

— Здравствуйте! А это вы — Киреев Егор Александрович? — девушка остановилась, улыбнулась.

— Да. Я…

— А я из районной газеты к вам командирована. С коллегами вашими уже пообщалась, а вы, сказали они, болеете.

— Да, вот, — Егор показал перевязанные ладони.

— Какая милая девочка, ваша?

— Сестра…

— А я думала — дочка. Вы совершили героический поступок. Мне надо, чтоб вы рассказали, как это было. Что чувствовали в тот момент, о товарищах.

— Да ничего я не чувствовал…

— Нет-нет… Постойте. Нам надо где-то сесть, я буду задавать вопросы, а вы…

Егор пригласил журналистку в дом. Они вошли. Он тыльной стороной ладони быстро стряхнул со стола остатки завтрака.

— Вер, чайник поставь.

Вера налила ковшом воды в зеленый эмалированный чайник, поставила на плитку.

Девушка мельком оглядела жилище — казалось, чувствовала себя тут не слишком уютно, но виду не подала. Села к столу, достала блокнот, карандаш.

— Так вот и живем, — почему-то волнуясь, оправдывался Егор.

Она взъерошила пальцами волосы, стряхивая неловкость.

— Начнем… Когда вы увидели огонь, что почувствовали?

Егору совсем не хотелось отвечать на вопросы.

— Вы макароны будете? Утром сварили.

— Я? Нет, наверное. Мне же не положено, я…

— Значит, будете. Сейчас разогреем.

Вера все поняла, взяла сковороду, поставила на вторую конфорку.

Девушка смотрела то на Веру, то на Егора.

— Не огонь, — ответил ей Егор. — Дым увидели за лесом. Да какие там чувства! Чувства… Интересно было узнать, что горит. Ждали, когда на холм въедем. — крикнул в комнату: — Веруня, огурцы достань!

Вера прибежала, взобралась на табурет, начала доставать банку с огурцами из шкафа. Егор подхватил запястьями. Вера взяла хлеб из пластмассовой хлебницы.

Девушка с интересом смотрела на Веру.

— Надо же! Какая помощница. А тебе сколько лет?

Вера показала пять пальцев.

— Ого! А в садик ходишь?

Вера помотала головой.

— А почему?

— Она не говорит, — пояснил Егор.

— Как это? — удивилась журналистка. — Почему?

— Лечиться собираемся. Вот документы восстановим и начнем. Сгорели наши документы…

— Сгорели?

— Ага.

Вера хотела водрузить горячую сковороду на доску в центр стола, но тут подскочила журналистка.

— Давай я! Ой, может, мне еще помочь чем?

Она уже сама нарезала хлеб, доставала огурцы из банки, разложила по тарелкам. Ели и болтали. И не только о пожаре. Познакомились поближе. Девушку звали Катя. Она училась заочно в Свердловске и работала в районной газете. С ней было удивительно легко.

Болтали бы еще, но Катю ждала машина — редакционный «газик» стоял у станции.

Провожали. Машина стояла за депо. Егор махал перевязанными руками. По станции ходили путейцы, шли на смену рабочие. Кто-то пошутил — мол, Егорка невесту нашел.

Вернулись домой. Егор лег поверх одеяла, аккуратно положил больные ладони за голову. Да-а, невеста… О такой и не мечтать.

Впервые в жизни Егор подумал о том, что хотел бы, очень хотел бы иметь настоящую семью.

---

Глава 12. Свадьба

Весь двор Виктора был заставлен легковушками и мотоциклами. Было прохладно и влажно от ночного дождя, сыро под ногами — земля вытопталась в глиняное месиво.

Егор, в новой белой рубахе с галстуком под пиджаком Борисыча, и Верочка, одетая потеплее поверх нарядного платья, приехали на свадьбу своим утренним маневровым. Борисыч подбросил их прямо к дому.

На ступеньках крыльца появился Витька — красный матерчатый цветок в петлице черного пиджака, лицо озабоченное.

— Егор! Егорка! Как же рад я! Хорошо, что раньше…

— Так маневровый же…

— Егор, свидетелем будешь? — затараторил Витька. — У нас вчера Генка ногу защемил на МТС. Дурак! Сам в новую машину полез, ну и… Выручай!

— Так ведь… — Егор развел руками, но Витька уже не слушал.

— Сейчас Веру поручу тетушке своей, пошли. Иначе, — он провел рукой по горлу, — без свидетеля нельзя, понимаешь?

И закрутилось. Вера осталась с бабушками-тетушками. Столы накрывали в местной столовой, а Витя, Егор, сваха, сват и еще пара парней поехали выкупать невесту. Двинулся поезд — черная женихова «Волга» потянула за собой вереницу машин.

Во дворе невесты их встречали. Цеплялись за руки ребятишки, заглядывали в кабины, сияли глазами соседи. Расторопные старушки перетягивали поперек въезда веревки, требовали выкуп.

Витька сунул Егору пачку мелких денег. Водкой распоряжался сват.

— Егор, чего сидишь, денег давай!

— А сколько?

— Да хоть трешку. Давай-давай… Не щемись, а то век до Людки не доедем. Ты чего, никогда на свадьбах не гулял?

Егор мотал головой. Нет, не гулял. Даже не видел, как гуляют.

Вскоре Егор чувствовал себя в «Волге», как в своем маневровом — и не хозяин, но от него зависит движение.

— А сколько дашь за невесту, дружок? — у подъезда его завалили вопросами. Он немного растерялся.

И вдруг увидел ЕЕ. Среди подружек невесты — ту самую журналистку, Катю.

— А нам за невесту ничего не жалко! — сказал Егор вдруг уверенно и громко. Вывалил все, что у него осталось, прибавив еще и своего.

Катя тоже узнала его, улыбнулась.

Бились тарелки, жениха с невестой благословляли, они закусывали, выпивали, их осыпали лепестками хмеля.

ЗАГС, прогулка по городу, столовая. В зале не протолкнуться. Здесь к нему присоединилась Веруня — ее заграбастали тетушки, сидела за столом чуть поодаль, но Егор видел, что ей хорошо. Детей было много, и вскоре Вера подружилась с какой-то болтушкой-девочкой, бегали и плясали вместе.

Вздрогнуло здание столовой от фундамента до крыши, стекла в окнах звякнули.

— Го-о-рько! Го-о-рько!

На Егора поглядывала подружка невесты — Валентина, но он смотрел в другую сторону — на Катю. А Катя то и дело оказывалась рядом с Верой. Брала ее на руки, водила в туалет, поправляла платьице. Егор смотрел на нее с благодарностью.

И когда свадьба разошлась вовсю, когда выпитое придало смелости, Егор, смущаясь, пригласил Катю на танец. Русый чуб его взъерошился, лицо покраснело, на лбу блестел пот.

— Кать, я не умею, научишь? — спросил он, пряча глаза.

— А чего тут уметь-то? — улыбнулась она.

На Кате было голубое, какое-то невесомое платье, светлые туфли. Егор боялся к ней прикоснуться. Она сама взяла его за плечи, притянула к себе, положила его руки себе на талию.

Они начали танцевать. Все оказалось просто.

— Ты такой смешной, Егор. А ты откуда родом? Ну, мама где живет?

— Нигде. Я детдомовский, — Егор об этом говорить не любил, но сейчас почему-то выпалил сразу.

— Детдомовский? — Катя глянула с грустью, и показалось Егору, что прижалась к нему плотнее. И он чуть сильнее обхватил ее красными, еще не зажившими руками.

Егор ввинчивался в свадебную круговерть. Молодых задаривали подарками, он сносил их в угол. Голова кружилась. Он то и дело случайно оказывался рядом с Катей.

— Егор, — шептал ему молодожен Витька, — Валька обижается. Чего ты в ее сторону не смотришь-то? Гляди, совсем расстроилась девка.

Егор глянул в сторону свидетельницы. Сидела грустная, упрямо сжав губы, смотрела на гостей жестко, пронзительно.

— А чего? Положено, чтоб я с ней, что ли?

— Ну да. Свидетель и свидетельница… Да и хорошая она девчонка. А на Катьку ты зря лыжи навострил. У нее батя знаешь кто?

— Кто?

— В райисполкоме главный. Богатые они, понимаешь? Не нам чета. Мы для них — голытьба. Людка моя говорит, у них в доме вся мебель германская. А еще дача есть в Сочи. Представляешь? В общем, зря ты. Не твоего поля ягода. Пригляделся бы к Валюхе-то.

— Ладно, — кивнул Егор, просто чтоб кивнуть.

Валентина ему не нравилась совсем. Вот Катя…

Но слова Витьки отрезвили. Ушел азарт ухаживания. Он выходил на улицу, курил, а потом и вовсе отвел Веру в дом тетки Вити, где они должны были ночевать. Время позднее — ребенку спать пора.

Хмель уже вылетел из головы. На улице прохладно, накрапывал дождь. Егор быстрым шагом, подняв воротник, шел назад к столовой, когда вдруг увидел Катю. Она шла ему навстречу, почти бежала, прикрываясь плащом.

Дождь шумел по крышам, по траве, по листьям.

— Ты куда, Кать? — он поймал ее за локти, затащил под раскидистый клен.

— Ой! Я? Да я… А ты чего это? Как будто бегаешь от меня. Может, обиделся? — она поправляла мокрые волосы.

— Да нет… Просто… — он отвернулся, начал шарить по карманам в поисках папирос.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто Веру отвел. Спать ей пора, — буркнул он.

— Да. Конечно, пора, — Катя была расстроена, добавила тихо: — Мы могли бы вместе ее отвести.

— Да, гуляла бы. Свадьба же… Сам я…

Дождь шумел. Егор никак не мог зажечь спичку — коробок намок от вездесущей осенней сырости.

И тут Катя схватила его за руку, сжала ее, приблизилась — лицом к лицу.

— Егор, ты мне нравишься. А я — тебе? Только честно…

Он стоял растерянный, боясь дотронуться до ее мокрого плаща.

— И ты мне, — опустил голову. — Очень.

— Тогда чего? Тогда что случилось? Почему ты глаза прячешь?

— Кать, — он убрал руки. — Ты замерзнешь. Надо идти.

— Ты не ответил, — голос дрогнул.

— Чего тут отвечать? — Егор поднял на нее глаза. — Я кочегар-детдомовец, без роду-племени, без образования, без… В общем, не пара мы.

Катя отстранилась, смотрела вдаль. Дождь внезапно утих, только капли падали с листьев.

— А-а. Это ты так решил, да? И за себя, и за меня решил. А я, может, людей не за это ценю. Об этом ты не подумал?

Она помедлила, а потом зашагала к столовой. Егор двинулся следом, растерянный, расстроенный. Она шла быстро, скользила в своих туфельках по грязной тропе.

Егор отстал. И вдруг бегом, в несколько шагов, рванул следом. Схватил ее как раз под ветвями старого орешника. На них обрушилась лавина капель, но Егор не замечал — он обнимал и прижимал к себе Катерину, как маленькую, защищая от этого потока.

— Кать, я влюбился в тебя сразу. Еще тогда… Я дурак, Кать.

Она смеялась, обнимала его, гладила его еще больные руки, прижималась щекой к груди.

— И верно — дурак. Разве я не вижу, какой ты человек? Я все вижу. Я сразу поняла, что ты — очень хороший, Егор. Лучше всех…

Они шли по тихой спящей улице. Он держал в своей руке ее маленькую холодную руку. Впереди в столовой гремела свадьба, а им не хотелось туда.

Им хорошо было и вдвоем.

---

Глава 13. Катин отец

Время шло. Выпал первый снег — легкий, рассыпчатый, похожий на крупу. Паспорт Егору выправили довольно быстро. А вот со свидетельством Веры начались заморочки. Выписали им справку, что Вера Александровна Киреева временно находится под присмотром брата. И все.

Егор переживал. Когда оформлял заявление о порче документов, он указал Веру как сестру, определив ей в матери свою мать, тот же роддом, где родился он сам. Этого здания уже не существовало, роддом перенесли, и Егор надеялся, что документы затерялись тоже.

Но бюрократическая машина вдруг встрепенулась.

Егора вызвали к начальнику депо.

— А, Киреев, заходи. Непонятки тут. Из района звонили. Сейчас, где тут? — начальник перебирал бумаги. — Куда пихнул? А вот, нашел. Твоя мать? — он сунул Егору вырванный из тетради листок.

— Да. Моя, вроде.

— Так вроде или твоя?

— Наверное. Только… Что это? Дата рождения и…

— И дата смерти. Ты не знал, что мать твоя умерла?

Егор покачал головой. Не знал.

— Девять лет уж. И вот в том и дело… Как она могла сестру твою родить? Там вообще ничего понять не могут. Или врешь ты, брат, или… Дело подсудное. Это ж подделка документов. Езжай в район и разбирайся!

— А если по отцу?.. — Егор не очень боялся начальника, он думал, как выкрутиться.

— Что — по отцу?

— Ну, а если она мне сестра по отцу? Это ж может быть такое…

— Так она сестра тебе по отцу? Тогда зачем ты мать написал? — начальник совсем запутался, тряс бумажкой. — Мало у меня проблем, да? Еще с вашими маманями, отцами разбираться!

— Ладно. Я поеду. Я разберусь, — Егор вышел.

Вера! Верунька! Нет. Ее он никому не отдаст. Надо что-то придумать.

С кем посоветоваться? Витька далеко. А посоветоваться хотелось прямо сейчас. Да и прав Витька был, говоря, что отберут Веру.

С Катей договорились встретиться через воскресенье. И совсем не хотел выглядеть Егор в ее глазах еще и обманщиком. Достаточно и того, что наговорил Витька — мол, не пара она ему.

А любовь окрыляла его, он все больше убеждал себя, что с Катей они навсегда.

Вечером с Борисычем мылись у водокачки. Под холодной струей Егор оттирал черные пятна на руках.

— Как руки-то? Не больно так тереть?

— Не-е. Как будто и не было ничего.

— А документы как? Сделал?

— Да нет. С Верой проблемы, — Егор вытирал руки ветошью. — Борисыч, ведь Вера-то не сестра мне. Нашел я ее тогда. Чай, догадались вы?

Борисыч застыл на секунду, потом часто-часто стряхнул руки.

— Да-а, — протянул после паузы. — Дела-а… Так и говорил я жене: нашел он эту девочку в лесу. А она мне не верила.

— Нашел. И теперь уж возвращать ее некому.

— А документы? Сам пожег?

Егор кивнул. Сегодня они работали без помощника, времени поговорить было достаточно. Теперь и Борисыч знал всю историю. Просил дать время подумать. Егор понимал — посоветоваться с Татьяной хочет. Ну и пусть. Ему нужен был совет.

А на следующий день совет он получил.

— Вот что скажу тебе, Егор, — Борисыч был серьезен, как никогда. — Нет ничего сильнее правды. Не придумали люди. Надо тебе правду рассказать. Иначе — беды не оберешься. А Веру ты всегда забрать сможешь. Хочешь — удочерить, коль мать откажется, хочешь — на выходные брать. Ведь мать-то у ней живая. Может, и захочет забрать. Должен ребенок с родной матерью жить.

— Ага. А пока суть да дело — быть ей в приюте. Да? Знаю я…

— Так ведь не звери там. Женщины работают.

— Вам рассказать, как такая женщина лупила меня ногами в кладовке, как я кровью потом харкал? — Егор сжал зубы. — Не отдам! Она ж… Она ж и рассказать, пожаловаться не сможет.

— А думаешь, она у тебя заговорит? С ней заниматься надо, лечить. А у тебя что? Сидит весь день одна с немыми куклами. Разве заговорит?

Егор молчал, кидал уголь в топку, сцепив зубы. Борисыч смотрел на него с жалостью.

— Не горячись. Хватит, прикрывай… Ты вот что. Приводи иногда к Татьяне Верочку. Внуки далеко у нас, так хоть понянчится. Далековато, конечно, но, если не лень, приводи.

— Приведу.

— А правду все ж лучше сообщить куда надо. Подумай.

---

Глава 14. Гость

Сон не шел к Егору в последние дни. Рядом сопела Веруня, он укрывал ее, хотя она и без того была тепло укутана старым одеялом. Ревущий ветер ломился в дверь, свистел в трубе, гулял в ненадежной кровле. За мутным квадратом окна мело, завывало.

Теперь он не мог надолго оставлять Веру одну — холупа выстывала быстро. Водил к Борисычу, вернее, к его жене Татьяне. Иногда оставлял у Раисы, когда у той был выходной. Но Раиса опять всеми силами пыталась наладить отношения, потому что ее надежда — обходчик — уволился и уехал.

Егор от Раисиных забот уворачивался как мог.

Катя уехала на сессию в Свердловск, и Егор очень скучал. Письма писал редко, больше ждал от нее весточек.

Нужно было ехать в город, в ЗАГС, а он все тянул.

В эти дни Егор учил Веру писать печатными буквами. Странно, но у нее получалось очень хорошо. Она не говорила, но знала буквы, складывала из кубиков слова, писала их карандашом.

— Верунь, да когда ж мы с тобой заговорим, а? Скажи: «Е-гор». Ну…

Вера открывала рот, шевелила губами, кивала, делая вид, что говорит. Но ни звука.

Однажды вечером, во время таких занятий, раздался громкий стук в дверь. Егор открыл. Перед ним вырос молодой парень — меховая дубленка, брюки заправлены в высокие сапоги, лицо холодное, надменное.

— Ты — Киреев Егор?

— Я…

— Нашли, значит. С тобой поговорить хотят.

— Кто?

Парень не ответил, исчез, направился куда-то за депо. А через минуту в дом постучали опять. Чуть пригнувшись, вошел представительный мужчина в черном пальто без шапки, с сединой на висках. Осмотрелся, кивнул и неторопливо, со вздохом, присел на лавку.

По отдаленному, необъяснимому сходству Егор уже понял, кто перед ним. Тот же овал лица, форма губ, даже жест — проведение пальцем по лбу.

— Думаю, вы знаете, кто я, — начал Катин отец.

— Да.

За столом, свесив ножки, сидела Вера. Они только что писали.

— Вер, поди на кровать, посиди там.

— Сестра? — Катин отец кивнул на Веру.

— Да.

— Катя говорила, что вы с сестрой живете. А я справки навел и ничего не понял. Вроде и нет сестры… Зато есть приводы в милицию, плохие отзывы о службе в армии.

Егор молчал. Что тут скажешь — было, не поспоришь. Приводы — драки в молодости, защищался. Армия — не сошелся характером с комбатом.

— Ну, а потом вдруг героем стал — пожар потушил. Целый сарай. Девчонки таких героев любят, чего уж? Как не воспользоваться? Не надо ничего доказывать, не нужны годы труда. Сразу — и в газету.

Егор молчал, ждал.

— Чего вы все молчите, молодой человек? Думаете, наброситься с кулаками? Не стоит. Я уж старый, не отобьюсь.

— Я не собираюсь на вас бросаться.

— Ну и на том спасибо, — вздохнул гость. — Я, собственно, с предложением. Думаю, оно вас вполне устроит, — говорил медленно, даже устало. — У нас в Николаеве, село такое в соседнем районе, открывается завод стеклотарный. Дело хорошее, перспективное. Там дома строят. Мы вам там место найдем рабочее и квартиру дадим отдельную со всеми удобствами. Ну и место в детсаду. Одно условие — вы Катьку мою больше не видите. Заявляете ей, что расстаетесь. Она поплачет, конечно, но успокоится быстро. Уверяю вас.

Он замолчал, смотрел на огонь в печке, задумавшись о своем. Потом встрепенулся.

— Да соглашайтесь, молодой человек. Еще и денег на устройство подброшу.

Он говорил о само собой разумеющемся. Конечно, парень согласится. Повезло парню.

— Нет, спасибо. Нам не нужно.

— Что не нужно? — мужчина поднял брови.

— Ничего не нужно. Мы тут привыкли.

Пауза. В голове гостя происходило переосмысление.

— А-а… Вон оно что? — протянул он. — Ну так… Ведь тогда плохи ваши дела. Пойдут в ход методы другие, молодой человек. Вам не понравятся, поверьте. Дочь я увезу. С работой вашей будут проблемы. Боюсь, как бы не оказаться вам на улице. И такое может случиться. Я б на вашем месте мое предложение принял. Подумайте… Вот пока Кати нет, подумайте.

Он ударил себя по коленям, поднялся. В дверях оглянулся, усмехнулся, глядя куда-то мимо Егора.

— Нет, это ж надо. Кочегар… Вот Катька. Прям курам на смех.

За дверями ждал помощник.

Егор беззвучно сполз по стене на пол, сидел, расставив колени, смотрел на потолок, на лампочку на длинном проводе. Неслышно, в шерстяных носках, подошла Вера. Он не замечал. Она перешагнула его ноги, нежно и трепетно обняла за шею и застыла.

И тут Егор разревелся. Как маленький. Прижимал к себе Веру и рыдал, размазывая слезы по лицу.

— Да, Веруха, да… Как тогда бабка говорила? Как ее? Аполлинария… Отреченные мы с тобой. Да, отреченные. Все от нас отреклись. Одни мы.

---

Часть третья. Борьба

Глава 15. Угроза

Через неделю в Каменской Егору передали записку от Виктора. Тот оставил ее в депо. Витька писал, что из Свердловска звонила Людмиле, его молодой жене, Катя. Просила предупредить Егора, что отец проявляет активность, и слышала она, что нашел на него что-то серьезное. А вот что — не знает.

Виктор догадывался. Он не писал открыто, но намекал, что это то самое — связанное с Верой.

«Егор, поезжай. Сам пиши все как было, а то как бы беды не случилось. Он же большой человек, пойми. Он все может. Даже посадить. Ведь предупреждал же я тебя, дурака».

На обратном пути Егор, как разъяренный зверь, бросал уголь в топку. Лицо озарял красный свет, руки двигались сами, он не мог остановиться.

Дом не годен для ребенка, любовь под угрозой, свобода под угрозой, и самое главное — Вера… Вера в ближайшее время может оказаться в детдоме.

Он ничего не смог. Ничего.

— Хватит! Хватит, говорю! — Борисыч ухватился за черенок лопаты. — Остынь, парень!

Егор выдернул лопату, в сердцах швырнул на площадку и сам вышел туда. Сел на обледенелый пол, подставил разгоряченное лицо ледяному ветру. Мелькали перед глазами опоры, а Егор летел над белым миром, и чудилось ему, что мир этот сам по себе, а он где-то вне его…

Отреченный.

---

Глава 16. Тети Танины слова

Егор забирал Веру от тети Тани, жены Борисыча. Был хмур, озабочен, неразговорчив.

— Егор, прости уж меня, Христа ради, но Борисыч мой волнуется о тебе. Спрошу… — Татьяна провожала их до калитки.

— О чем, теть Тань? — говорить не хотелось. Егору впервые в жизни захотелось напиться. Если б не Верочка…

— Пошли, провожу вас. Погодите, — засобиралась жена Борисыча.

Татьяна была немолода, полновата, провожала редко. Повязала пуховый платок, натянула пальто, пошла впереди по снежной тропе вперевалку.

— Да оставались бы дома, теть Тань. Холодно же…

— А вот пройдусь, разомну телеса свои, — отмахнулась она. — Ты, Егор, на судьбу свою не пеняй. Судьба она ж — суд Божий.

— Суд? Ну, вот пусть и рассудит. Только боюсь, суд в пользу тех пойдет, у кого деньги да власть.

— А ты не смотри ни на кого. Внутрь себя гляди. Коль не понять себя, так и будешь на судьбу пенять. Назад не смотри, вперед живи праведно.

— Праведно? Это как же, теть Тань, в моем-то случае?

— Как-как. С любовью к тому, что дает тебе судьба. С благодарностью да по достоинству. Вот послала тебе судьба Верочку, а ей — тебя. Думаешь, случайно? Не-е… Судьба, она прозорливая.

Тетя Таня запыхалась. Егор с Верой остановились. Нужно было возвращаться. Удивительно, но простые слова помогли.

— Спасибо, теть Тань. Поеду я завтра в ЗАГС, расскажу все как есть. Борисыч давно об этом говорит. Поеду… Вера все равно — моя сестра. Это уж никуда не денется. А ей я нужен.

— Нужен. Береги себя для нее, Егор. Только вы друг у друга и есть.

Егор оглядывался, смотрел, как потихоньку меж сугробов «покачивалась», возвращаясь домой, жена Борисыча.

Да… Вот за таких людей стоит поблагодарить судьбу.

---

Глава 17. ЗАГС и милиция

Коротко стриженная женщина средних лет, работница ЗАГСа, замахала на него руками.

— Нет-нет. Не готовы ваши документы. И когда будут — не знаю. Идите к Надежде Ивановне. Она хотела поговорить с вами.

Дородная женщина с крупной золотой цепью и янтарем в серьгах заволновалась тоже.

— Вашим делом интересовались сверху. Вы паспорт привезли?

— Привез.

— А ну дайте.

Егор протянул паспорт. Начальница позвонила кому-то, зашла девушка, забрала паспорт.

— Мы проверим еще раз, не волнуйтесь. А свидетельство для вашей сестры…

— Она не сестра мне, — перебил Егор.

Рассказывать этой перепуганной даме всю историю не хотелось, но за этим он и приехал.

— Как не сестра? А кто?

— Вера Алексеевна Берестова из деревни Покрова. Только деревни той уже нет, и бабушка ее осенью умерла. Вернее — прабабушка.

Дама оцепенела. Егор полез в карман, достал помятый листок.

— Но все данные, номер свидетельства о рождении, у меня есть. Вот. Еще знаю, что мать ее зовут Лариса.

— Она родственница ваша?

— Кто?

— Девочка…

— Нет. Я в лесу ее нашел. Увидел случайно и… — Егор посмотрел на озадаченную собеседницу, хотел рассказать подробнее, но она вдруг заголосила:

— А мне это зачем?! Зачем мне это знать? При чем тут я? Мы — паспортный стол, документы выдаем! И не обязаны в таких делах разбираться!

Егор растерялся.

— Так куда мне?

— Куда? А я откуда знаю! Идите в милицию или сразу в райком.

— В райком?

— Ну да. Они ж о вас запрашивали. Хотя… лучше в милицию. А там сами пусть разбираются. Я не буду никуда звонить! Сам заварил — сам и расхлебывай! Мы не при чем… — дама чего-то очень боялась. — А где сейчас девчонка-то?

Девчонка… Девчонка… Для всех она просто девчонка. Никому не нужная сирота.

Егор поднялся.

— Паспорт мой где?

— На проверке! — выкрикнула дама. — А то выяснится, что и мы виноваты! Беречь надо документы! От таких вот одни…

Она не договорила. Егор так ударил по столу, что все папки на нем подпрыгнули.

— Паспорт верните!

— Чего? Чего ты делаешь! Идиот! Уголовник!

— Паспорт! — рычал Егор.

Она, не спуская с него глаз, набрала номер, попросила вернуть паспорт. Та же девушка принесла.

— Там все в порядке, Надежда Ивановна.

Егор вышел на морозную улицу. Оглянулся на табличку. Такое солидное учреждение, а захотелось слепить снежок и запустить в окно. Чтобы стекла со звоном.

Но вспомнил Катю и направился в райотдел милиции.

Ленивый усатый дежурный за решеткой жевал булку. Егор наклонился к окошку, начал объяснять, что надо написать заявление. Дежурный махнул на очередь. В коридоре сидела старушка, неопрятный мужик, женщина средних лет стояла с милиционером, причитала:

— Пожалейте мужика! Пожалейте!

Егор посидел немного, разглядывая зеленые ветки плюща на стене. Потом резко встал и вышел на воздух. Закурил.

Туда-сюда сновали люди. Он не предал любовь к Кате, не променял ее на квартиру. Не предал. А вот сейчас предает Веру. Заберут ее. Может, не сегодня, но как только напишет заявление — закрутится машина. Эти законы Егор знал хорошо. Сколько вечерами в детдоме рассказывали дети постарше, как изымали их из семей.

— Это безобразие какое-то! Я третий час жду! — громко хлопнул дверью тот самый неопрятный мужик. Уходил.

Пошел за ним и Егор. Зачем он здесь?

Егор не мог знать, что сразу после его ухода начальница паспортного стола набрала райкомовский номер.

— Здравствуйте, — голос ее стал елейным. — Надежда Ивановна из паспортного. Будьте добры, Ольгу Кирилловну позовите.

Она держала в руках бумажку, которую оставил Егор.

— Ольга Кирилловна, простите, что беспокою. Я насчет того Киреева, о котором просил узнать секретарь. Был он тут. Бушевал, чуть не сломал мебель. Такой кошмар! Оказывается…

---

Глава 18. Женщины из опеки

На следующий день Егора сняли со смены. Сообщили Борисычу, чтоб отправил кочегара домой.

Вера была у тети Тани, и Егор за ней не пошел. Страшно было. Испугается Веруня, если будут забирать. Он уже догадался, почему его заменили. Оттягивал момент.

Вернулся в дом, затопил печь и, опустившись на лавку, остался ждать. В тишине и тепле. Осмотрел комнату. Вроде та же и совсем не та. Тот же стол, стулья, кровать, шкаф, но прибавились детские вещи, игрушки, книжки, коврики. И это придало комнате смысл. И его жизни — тоже.

И если Веру сейчас заберут, он поедет с ней. Не возьмут — отправится следом. Куда б ни отправили — будет рядом.

Вскоре постучали. С мороза в клубах пара вошли две женщины.

— Вы — Киреев? Здравствуйте. А где девочка Берестова… Вера Алексеевна?

— Она с няней. Меня ж с работы сняли.

Никто не запаниковал, даже не спросили адрес. Женщина небольшого роста, коренастая, немолодая, попросила рассказать — как оказалась девочка у него. Спросила о здоровье.

— Егор Александрович, лучше вам с ней приехать в приют самостоятельно. Вот адрес. Поговорите, успокойте, объясните, что с вами остаться не сможет. И приезжайте. А мы тем временем поищем ее мать.

Егору показалось, что забирать Веру сегодня они не собирались. После их отъезда думал — что же это было? Обычно опека действует по-другому.

Поговорил с тетей Таней, та ничего не пояснила. Привез Веру домой.

— Верунь, ты сестричка моя, я всегда буду рядом, слышишь? — укладывал спать, гладил по ноге. — Ты спи давай, сказку расскажу.

И начал сочинять сказку про маленького зайчика, которого забрали у мамы злые волки, но мама всегда была рядом — под соседними кустами — и зайчика своего спасла.

Вера слушала, закрыв глаза, и Егор не знал, понимает ли она, что это сказка про нее.

---

Глава 19. Возвращение Кати

В приют Егор Веру не повез. Больше всего на свете хотелось сесть в поезд и уехать с ней далеко-далеко. Но без документов это было трудно, да и с Катей нужно было объясниться.

— Ох, паря, дождешься, засадят тебя, — вздыхал Борисыч.

— Сто первый! Сто первый! Открываю сигнал! Приходите на главный путь! — объявил голос диспетчера.

Маневровый дрогнул, медленно пополз к западной стрелке.

— Его-ор! Егор! — послышался голос Виктора.

Егор метнулся на площадку. С перрона махал руками Витька. Рядом с ним стояла Катя.

Приехала!

— Ишь, фифа какая! — глянул Глеб. — Натерпишься ты с ней, Егор, поверь моему опыту.

Борисыч уже тормозил, махал рукой. Егор схватился за поручень, спрыгнул в снег, помчался к станции.

— Ну ладно, вы тут… у мотоцикла буду ждать, — Витька быстро исчез.

— Кать, с приездом.

Катя была сейчас так хороша, что Егор стушевался. Белая шубка, белая шапочка, черные мягкие сапоги.

— Егор, — глаза ее искали ответ. — Ты почему мне сразу правду не рассказал о Вере?

— Что? О Вере? Так ведь… А в чем дело? — в сердце уже собирался ком.

— Отец… — она опустила глаза и вдруг бросилась ему на грудь, зарыдала.

— Что? — Егор ничего не понимал. — Все хорошо будет, Кать. Я Веру не оставлю, даже если заберут, я не оставлю…

— У нее мать нашлась, Егор.

— Как? — Егор опустил руки. — Какая мать? Я ничего не понимаю.

— Егор. В общем… — Катя утирала нос. — Я так хочу тебе счастья. Очень. И хочу, чтоб Вера с тобой осталась. Отец выяснил, что мать ее — особа не очень подходящая, но…

Катя замолчала.

— Что «но»?

Катя рассказала. Как только отец встретил ее на вокзале, объявил: если собралась к ухажеру, имей в виду… Есть два варианта. Либо отец сделает так, что объявится у Веры мать и очень захочет ее забрать. Рычаги влияния на женщину он найдет. Либо он поможет оформить опеку Егору, а мать лишит прав. И даже поможет с устройством, с квартирой. Условие одно — Катя больше с ним не встречается.

— Он все может, Егор. Он и жизнь испортить может. Я и сейчас, вроде как, из редакции на задание вырвалась, ненадолго. Спасибо Вите. Если б ты сразу мне все сказал, если б я знала…

— Что тогда?

— Может, что-то б и придумали вместе. Егор, — она подняла на него глаза. — Я как подумаю, что Веру у тебя заберут… Я не могу так. Нам надо согласиться. Я должна…

— Ты любишь меня, Кать? — это все, что надо было понять.

— Егор! Я только и думала о тебе в Свердловске. Так хотела вернуться, обнять. Я не знаю, что со мной, но… Егор, я люблю тебя. Слышишь? Очень люблю…

— Значит, мы будем вместе. Вот и все.

— А Вера? Как же Вера? Ее отнимут…

— Знаешь, одна хорошая женщина сказала: судьба — это суд Божий. Сказала, что жить надо праведно и честно. Ты любишь меня, я не могу без тебя. И мы не должны, не имеем права отступать. А за Веру я поборюсь… Катя, я мужчина. Я буду действовать, жертвовать, а ты не должна… Это неправильно. Я все время чувствовал себя… отреченным. От жизни, от мира… Потом появилась Вера, потом ты… Нельзя отступать. И если ты не боишься…

— Не боюсь, — она качала головой, смотрела на него глазами, полными слез.

— А я все думал после армии — как мне жить? Как строить свою жизнь? — Егор говорил горячо, обнимал Катю. — Ты знаешь, Кать, я блуждал… А теперь все точно вижу — буду бороться за любовь свою и за Веру. И ты ничего не бойся. Мы же свободные.

— Я не боюсь, — повторила она.

---

Глава 20. Короткая белая полоса

Наступила короткая белая полоса. Отец никак не мог ограничить Катю, и они встречались. Часто в доме Вити и Люды по выходным. Егор с Верой ездили в Каменскую.

Иногда Катя приезжала к ним, привозила сладости и детские вещи. Егор совал деньги, она отмахивалась. Все ближе становились друг другу.

Вера все лучше писала. Теперь у них была любимая общая буква «Е». Вера писала свое имя, а в имени «Егор» упорно переворачивала букву «Р». Они с Катей смеялись.

Егор до того уверился, что все будет хорошо, что записался на курсы машинистов. По настоянию Кати.

Но в начале марта случилось страшное.

К депо подъехали два автомобиля. Оттуда высыпали солидные женщины в пальто, мужчины в пыжиковых шапках, два милиционера. А среди них — молодая женщина в короткой куртке, с длинными неопрятными волосами, в кедах. Выглядела потерянной.

Егор с Верой были дома. Егор простыл, валялся в постели. Утром Веру покормил, дремал. Вера играла в ногах, рисовала за столом.

Скрипнула калитка, громко постучали. Егор, сонный, открыл. Начальник депо влетел как вихрь.

— Спишь? А там… Ну-ка быстро приводи себя в порядок! И тут, — махнул на разобранную постель, — все прибери. Такие люди! Ох, Киреев! Шевелись! За девчонкой твоей мать приехала.

— Что?

— Быстро! Люди ждут!

Егор оделся, накинул покрывало, посмотрел на Веру — колготки, вязаная кофта. Достал теплый голубой костюмчик, купленный Катей, начал переодевать. И тут в дверь постучали опять.

Вошли те две женщины, что были в первый раз, молодой мужчина с портфелем, а с ними длинноволосая в кедах. Протянули бумагу.

— Егор Александрович, знакомьтесь. Лариса Евгеньевна Берестова, мать девочки. Так вышло — она не знала, что бабушка умерла.

Егор сидел на диване, на руках — Вера. Одевал.

Мать Веры шагнула вперед, наклонилась. Они были похожи. Чуть курносый нос, уголки губ и глаз опущены вниз.

— Верочка, дочка, ты меня узнаешь?

Вера посмотрела на нее равнодушно, перевела взгляд на Егора. Потом, будто что-то вспомнив, резко взглянула на женщину и вцепилась ручками в плечи Егора, уткнулась лицом.

— Не узнает, — развела руками женщина.

— А как давно вы оставили дочь? — спросила сотрудница опеки.

— Я? Так ведь… Бабка сама просила — оставь, оставь. Как будто я…

— Какая разница! — перебил мужчина с портфелем. — Мать нашлась. Девочке повезло.

Вера сидела у Егора на коленях, вцепившись мертвой хваткой. Он чувствовал, как она напряжена.

Но смотрел сейчас на эту длинноволосую. Знал, что Веру заберут. Понадобится сила — заберут силой. А ему так хотелось увидеть в глазах матери Веры хоть заинтересованность. Но глаза были пусты и равнодушны.

Шло оформление. Мужчина сел за стол, писал, задавал вопросы:

— Почему не обратились в органы?

— Где девочка спала?

— Почему свидетельство было с вами на пожаре?

— Оставляли ли одну?

— Почему ребенок не говорит?

Егор раскачивал Веру, отвечал, понимая: каждый ответ — свидетельство против него.

Но сейчас его волновало не это. Он шептал Вере на ухо:

— Это мама, Вер. Надо с ней поехать. Она хорошая. А я потом тебя найду, Верунь. Правда, найду. Только жди.

За руку к машинам вел ее сам. Она все понимала, но смотрела с надеждой. И лишь когда закрылись дверцы, заплакала.

Как назло, кого-то ждали. Вера пальчиком на запотевшем стекле написала букву «Е». Егор улыбался, строил рожицы, махал рукой.

А когда машины тронулись, быстро пошел, а потом побежал за ними. Не собирался, но ноги не слушались.

Машины скрылись на черной весенней дороге. Наступило опустошение. А потом самобичевание. Зачем? Зачем? Ведь они с Катей взрослые, могли бы эти страдания перенести. А теперь страдает ребенок. Надо было соглашаться на условия отца! Да, им было бы плохо, но теперь плохо Верочке…

И то, что Вера с матерью, не облегчало дум. Она не нужна ей. Наверняка предложили деньги или пригрозили чем-то. А взгляд пустой, равнодушный. Она даже за руку дочь не взяла. У сотрудницы опеки и то больше заботы и волнения читалось в глазах. А у этой…

Вернулся в опустевшее жилище. Се на диван. Рядом лежала забытая маечка Веры. Прижал к лицу и зарыдал.

Не так все! Не так! Неправильная у него судьба.

На следующий день поехал в Каменскую. Вместе с Катей сходили в приют. Сотрудница развела руками — уехала мать вместе с Верой, их куда-то увезли сразу. А куда — не знала. Все скрыто.

Катя сжимала губы и кулаки.

— Я… Я уйду. Мне маму жалко. А от отца я уйду.

---

Глава 21. Шаг отца — шаг дочери

Отец отобрал у Егора ребенка и должен был потерять дочь.

Через неделю Катя и Егор сняли комнату в частном доме у бабушки Катиной подруги. Комнатка маленькая, но уютная. Бережно и нежно Егор обнял Катю в первый вечер.

— Катюш, ты уверена, что хочешь быть моей женой?

— Уверена.

Началась жизнь вдвоем, еще не семейная, но совместная. Егор поступил на курсы, должен был два месяца жить здесь, в Каменской.

К дому несколько раз приезжал Катин отец. Она выходила, разговаривала, возвращалась с дрожащими губами и руками. Приезжала мать — приятная женщина, но и на нее Егор смотрела как на причину бед.

Кате было нелегко. Егор понимал.

— Кать, подумай еще раз. Я ведь и правда не смогу так тебя обеспечить, как родители. Я — кочегар. Может, стану помощником машиниста, и то не скоро. С деньгами туго будет… А тебе еще доучиваться.

— А ты считаешь, я не думала? Думала… Но я не смогу уже с ним жить. Я себе противна стану, если вернусь. Так что… Давай уж как-нибудь вместе. Помнишь, ты называл себя отреченным? Так вот теперь и я.

Она лежала рядом, такая родная.

А у Егора не выходила из головы Верочка. Однажды приснилось, что ищет ее в лесу. Вроде видит, и ускользает она.

— Кать, я вот что подумал… А если… Твой отец предлагал мне квартиру в Николаеве. А что, если он и Ларисе с Верой там квартиру предложил?

Катя привстала.

— Вполне возможно. Съездим. В выходные и съездим. Далеко, конечно, но…

— Там не один дом. Как искать будем?

— Я журналистка. Придумаем.

Они были молоды, свободны. Казалось, все преодолимо.

---

Глава 22. Николаево

В село Николаево попали лишь через три недели. Ехали рейсовым автобусом. Дорога дальняя. Тревога смешалась с надеждой. Смотрели в окно — весна зарождалась. Скаты полей перечеркнуты проселочными дорогами. Одна из них поднималась к небу, упиралась в горизонт и исчезала.

Егор подумал: с его жизнью так же — что там за горизонтом, еще не ясно.

Старые сосняки сменялись молодыми посадками, мелькали села и деревушки. Катя сжимала его руку, знала — волнуется. А она вооружилась заданием от редакции и была вхожа в местные администрации.

Автобус остановился на неуютной остановке. В новом селе не было деревьев, гулял ветер.

Довольно быстро выяснили: Лариса Евгеньевна Берестова с дочкой действительно получила здесь комнату. Это обрадовало так, что они почти бежали по адресу, улыбаясь друг другу. Егор думал о встрече с Верой, о том, что сказать, пообещать.

Дверь квартиры открыл старик с остатками седых волос, горбатым носом.

— Лариса? Уехала она.

— Куда?

— А Бог ее знает. Вернее, черт. Та еще бестия.

— А девочка? Дочка? Вера с ней? — Егор волновался.

— С ней. Вот уж не подфартило девчонке. Сноха моя ее подкармливала. А мать… Непонятная она. — Старик наморщил лоб. — А кто она вам?

— Она — никто. Мы, собственно, девочкой интересуемся, — ответила Катя.

— Да-а. Пропадет девчонка с такой матерью. Наташка говорит — наркоманка она. Непонятно… Где денег брала? То накупит всего, то сидят голодные. А Наташка зашла как-то, а она спит — не добудились. Сутки проспала. Разве это мать? Если б не Наташка моя…

— А где ваша Наташа? Может, она знает, где искать?

Сноха деда была на смене. Вызвали на проходную. Корочки журналистки помогли. Но и Наталья ничего не знала. Однажды вернулась со смены — а соседки с дочкой нет. Она, как и дед, жалела девочку, предрекала, что ничего хорошего с такой матерью не ждет.

Обратно ехали удрученные. Где теперь искать?

Катя успокаивала: придется обращаться к отцу. У него связи в органах. Но идти на поклон — ох как не хотелось.

---

Часть четвертая. Обретение

Глава 23. Сон

В ту ночь опять приснилась Верочка. Она пыталась что-то сказать, но беззвучно открывала рот. А лицо… лицо было такое печальное, что Егор долго лежал с открытыми глазами.

Кате ничего не сказал. Собрался, ушел будто на учебу. А сам к Вите. Того не оказалось дома — будний день. Пришлось идти на МТС.

— Это бред, Егор… Она же с матерью. А ты сам говорил, мать городская, зачем ей в заброшенную деревню? — Витя ворчал, говорил, что много работы, но в конце концов сдался — отпросился и повез в Покрова.

Именно туда тянуло Егора. Туда, где жила Верочка.

Дорога была сырая. Витя хотел вернуться, но, глядя на упрямое лицо Егора, ехал дальше. Мотоцикл приходилось толкать.

В Покрова приехали в дождь. Сейчас, когда зелень еще не скрыла разруху, деревушка выглядела совсем уныло. Казалось, нет ни души.

Лишь из трубы избы бабы Шуры шел слабый дымок. Скрипнули калиткой, вошли. Егор не стал стучать, приоткрыл дверь.

В нос ударило дешевым портвейном и мочой. Оба хозяина на месте — Люся и Гриня. Люся спит, Гриня сидит у печки, раскачиваясь.

На полу бутылки, на столе объедки, в углу мусор. Буфет бабы Шуры разбит, ящики комода вытащены, белье на полу. Егор подумал: как быстро можно превратить жилье в помойку.

Гриша поднял глаза, заулыбался.

— Ребя-ата! Ребята!

— Здорово, Гриша. Как живете?

Гриша опять про грибы, про печку, про бабу Шуру как про живую. Разбудили Люсю — толку не добились. То мычала, то ругалась, то лезла обниматься.

А Егор сел на стул, облокотился о грязный стол. Опустил глаза… И вдруг подскочил.

— Витька! Витька!

Заметался по дому, крича как сумасшедший:

— Вера! Верочка! Вера!

Виктор смотрел ошарашенно.

— Ты чего?

Егор показал на стол — под оторванным куском клеенки на старом крашеном столе было выскоблено слово «Егор» с перевернутой «Р».

— Вера тут была! Была, понимаешь?!

Рванул во двор. Искали, нашли подтверждение: башмак Веры, лента, колготки. Да, Вера здесь была. Обыскали другие дома, заглянули в подвалы, трясли обитателей.

Облили Люсю холодной водой. Выдавили:

— Лариска оставила. Родня мы, приглядываю. Чего вы?

— Езжай, Вить. Я останусь. Буду искать, — Егор был сам не свой.

— Тут помощь нужна. Лес прочесывать. Времени немного прошло, может, найдем. А может, пьяница путает? Может, приезжали да уехали?

— Ей все равно. Видишь — продукты свежие, вино. Денег им оставила за Веру. Заплатили ж ей. Вить, — Егор сел, уткнулся в руки, — она мне снится — помощи просит.

Виктор уехал. Деревню облазили. Теперь — лес.

Егор нашел большие резиновые сапоги, набрал воды, хлеба и пошел в лес. Уговаривал себя не паниковать, искать размеренно.

Дело осложнялось холодом. Дождь прекратился, но лес гудел, сырые ветви роняли капли. В прошлый раз Вера бродила летом и все равно болела. Сейчас же… Егору страшно было думать.

Поднялся на пригорок, осмотрелся. Ветер гнул деревья, лес стоял голый и унылый.

— Вера-а! Вера-а! — закричал что было сил.

Ветер свистел в ответ. Вера не может отозваться. Не может…

Егор шагнул в лес. Ходил зигзагом, кричал, звал. Сапоги хлюпали по болотистой земле. Лес казался бесконечным. Тяжело дыша, мысли терялись в страхе, ветви хлестали по лицу.

— Я здесь! Я пришел! Вера-а…

---

Глава 24. Спасение

Виктор уже ехал не на работу. Гнал мотоцикл в редакцию, к Кате. А оттуда вез ее в райком.

У отца шло совещание. Секретарша не успела остановить Катю.

— Здравствуйте! Отец…

Разлад с дочерью первый секретарь Савелий Петрович переживал тяжело. Все, что мог, сделал, но она стояла на своем. Обстановка дома была тяжелой.

А тут дочь сама ворвалась на совещание, с лицом, полным ужаса.

— Что случилось?

— Да. Вера! Девочка, которую ты вернул матери, она… Она… — Катя упала на стул и разрыдалась.

— Что за девочка? Что с ней? — спрашивали сотрудники.

Катя посмотрела на отца.

— Мать оставила ее в Покровах, а там — бомжи. Пап, нужна поисковая команда. Вера в лесу.

— А мать? — удивился секретарь.

Катя развела руками.

Савелий Петрович уже поднимал трубку.

— А ты куда? — крикнул в спину.

— А я туда. Туда, где Егор, пап.

---

Прохладно и сыро в лесу. Пахло весенними почками, пробудившейся землей. Заливались птицы, на вершине дуба ворковали голуби, кричало воронье.

И эти звуки резал одинокий крик:

— Вера! Вера! Я здесь!

Егор вышел на равнину. Уж и сам боялся заблудиться. Небо хмурилось, близился вечер. На холме виднелись развалины старой церквушки. Душа рвалась обратно в лес, но ноги гудели, лицо саднило от ссадин.

Он упал на колени. Вспомнил тетю Таню: судьба — это суд Божий. Какая у него судьба, если погибнет Верочка? Нет ему прощения. Не должен был жертвовать ребенком! Не должен.

Закрыл глаза. Вспомнил темные Верины глазки, теплые маленькие ручки.

— Верочка! — хрипел, шептал. — Верочка моя!

А потом закричал с неистовой силой — уже не ей, не девочке, а всему несправедливому миру:

— Вера-а! Вера-а! Вера-а!

И уже тише, когда силы кончились, шептал:

— Ты прости меня… Прости.

Двое они. Двое с такой похожей судьбой. Двое — значит, он не один.

Как пьяный, повернул обратно в лес. Не собирался сдаваться.

На опушке, на высоких деревьях гнездились грачи. Егор слышал их гвалт, и вдруг в этом гвалте послышалось имя. Застыл, перестал дышать. И снова:

— Е-гор…

Голос-колокольчик, как ее смех.

Рванул обратно, выбежал на опушку. Огляделся.

— Е-гор!

Посмотрел в сторону холма — от развалин церквушки, спотыкаясь, бежала она… Его Вера.

— Е-гор!

И Егор рванул навстречу. Бежал и не видел дороги, не помнил себя от счастья.

Живая! Живая!

— Верочка, Верка моя! Я ж говорил, что вернусь, говорил… — задыхался он. Вера была мокрая, он прижал ее к себе. — А ты кричишь, а я не понял… Думал, грачи… Чуть не ушел, дурак… Вера!

Вера обвила его ручками и молчала.

— Вер, — он заглянул ей в лицо. — Ты же кричала! Ты можешь говорить? Да?

— Да! — ответила Вера. — Я умею.

— А когда начала?

— Я кричала тебе. Кричала, а ты не слышал… А потом я закричала по-настоящему.

Он обнял ее, начал целовать в мокрые волосы, в щеки, в лоб.

— Прости меня, Верка, прости. Никому тебя не отдам больше. Никому.

— Егор, а помнишь ту сказку про зайчика?

— Ну конечно. Конечно, помню.

— Она же про меня, да?

— Про тебя… Про тебя. И про меня тоже.

Они пошли к лесу. Егор то нес Веру на руках, то опускал. Она тоже была в сапожках, но пальтишко промокло.

И как же рад был услышать людские голоса. Их уже искали. Вернее, искали Веру, а нашли обоих. В Покрова приехали машины поисковиков с завода.

— Егор! Верочка! — в деревне к ним бросилась Катя. Витька стоял возле мотоцикла, улыбался.

Катя поехала в больницу с Верой. В больницу забрали и Гришу. Люся ехать отказалась.

---

Глава 25. Возвращение

Ларису нашли в Свердловске, на квартире, в компании обкуренных хиппи. Если б не связи отца Кати, все б решилось не так быстро. Но дела шли — опеку оформили на Катю, мать лишили прав, Веру устроили в детский сад.

Она говорила хорошо, читала стихи, почти не вспоминала горести.

Не вспоминали их и Егор с Катей, но нет-нет да переглядывались.

— Егор, а я что ли твоя сестра? — спросила как-то Вера.

Катя с Егором переглянулись.

— Я вот думаю сделать тебя своей дочкой. Ты не против?

— Нет. Только Катя пусть будет моей мамой, ладно?

— По рукам, дочка.

Учеба Егора подошла к концу. Его перевели на станцию в Каменскую помощником машиниста, пока опять на маневровый.

Сегодня он устал, хоть дел было немного. Составили товарный на лесоскладе, перегоняли на соседний разъезд электробалластер.

И опять Егор наслаждался скоростью. К полотну сбегались стайки берез, мелькали опоры, гремели мосты. Приятно чувствовать, как ветер холодит лицо, треплет одежду. Он опять ощущал себя птицей в полете — сильным и свободным.

Смена кончилась. Спускался по ступеням на перрон, когда услышал голос:

— Егор, здравствуйте!

Оглянулся: на перроне ждал Савелий Петрович.

— Здравствуйте! Что случилось?

— Да нет. Я просто поговорить.

Шли по перрону к станции не спеша.

— Катя говорит, вы расписаться собираетесь, — начал отец Кати.

— Да. Катя ждет ребенка.

— А свадьба? Мама очень хочет…

— Нет. Вы же знаете — свадьба большие средства.

— Ну, мы поможем…

— Не надо. Мы так решили. Платье Катя уже купила.

— Егор, я вот еще чего… Могу направить на высшее образование по специальности. Хочешь? Целевиком.

— Нет, Савелий Петрович. Спасибо. Помогите нам с удочерением Веры. Это будет самая большая помощь. А с остальным мы уж сами.

Пожали друг другу руки.

Первый секретарь ушел не сразу. Стоял на перроне, смотрел вслед будущему зятю и думал о том, что дочь, наверное, не глупа — сделала верный выбор.

---

Эпилог. Полет

Прошло три года.

Егор сидел на ступенях паровоза — теперь уже не кочегар, а полноправный помощник машиниста. Смотрел на мелькающие за пролетами моста опоры, на поля, на перелески, на бесконечную русскую даль.

Ветер надувал новую форменную куртку, холодил лицо. Он чувствовал себя в эти минуты, как в полете — сильным и счастливым.

На станции Каменская его ждали. На перроне, приплясывая от нетерпения, стояли две фигуры — Катя, с округлившимся уже животом, и Верочка в новом пальто, с ранцем за спиной.

— Папа! — закричала Вера, увидев, как Егор спрыгивает с подножки. — Папа, я сегодня в школе букву «Е» написала! Сама!

Она подбежала, обняла его за колени. Егор подхватил ее на руки, закружил. Катя подошла, улыбаясь, поправила ему воротник.

— Устал?

— Нет. С чего бы?

Они пошли домой — в новый дом, с палисадником, с детской комнатой, где стояла кроватка для малыша, которого ждали к лету.

Вечерело. За станцией садилось солнце, золотя верхушки сосен. Где-то там, за лесом, остались Покрова, старая баба Шура, Люська с Гриней, которых наконец определили в интернат. Осталось прошлое, из которого Егор вынес главное: Веру, Катю, семью.

— Пап, — Вера теребила его за рукав. — А помнишь ту сказку про зайчика?

— Помню, дочка.

— А расскажи еще раз. Только теперь про нас.

— Про нас? — Егор улыбнулся, взглянул на Катю. — Ну, слушай.

Жил-был на свете маленький зайчик. И не было у него ни норки, ни мамы-зайчихи, никого. И думал зайчик, что он один на всем белом свете. Но однажды нашел он в лесу маленькую зайку, такую же одинокую, как он сам. И понял зайчик, что теперь они вместе. А вместе — это уже сила. А потом встретил он зайчиху с добрыми глазами, и стала она их мамой. И жили они долго и счастливо.

— А долго — это сколько? — спросила Вера.

— Очень долго, — ответил Егор. — Целую жизнь.

Вера задумалась, потом кивнула, удовлетворенная ответом.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой. Далеко в степи прогудел паровоз — его товарищи уходили в ночную смену. А Егор стоял на пороге своего дома, держа за руки самое дорогое, что у него было, и думал о том, что жизнь все-таки удивительная штука.

Отреченные… Нет, не отреченные. Нашедшие друг друга. Обретшие свой дом. Свою семью.

В небе зажглась первая звезда. Вера показала на нее пальцем:

— Смотрите! Звезда! Можно загадать желание?

— Загадывай, — разрешила Катя.

Вера закрыла глаза, прошептала что-то, потом открыла.

— Что загадала? — спросил Егор.

— Чтобы мы всегда были вместе.

Он обнял их обеих — жену и дочь — и посмотрел в темнеющее небо, усеянное звездами.

— Будем, — сказал он тихо. — Обязательно будем.

Где-то в депо гудел маневровый, уходя в ночь. А здесь, в маленьком доме у станции, зажигался свет, и начиналась новая, счастливая жизнь.

И не было в этой жизни места одиночеству и горю. Потому что они нашли друг друга. Потому что они были нужны.

Потому что они были — семья.

Конец

---

Оставь комментарий

Рекомендуем