Они встретились в самолете, чтобы через сутки держаться за руки в больничном коридоре, где за дверью умирали те, ради кого они жили. Он — в дурацкой рубашке с пальмами, пытающийся рассмешить онкобольную мать. Она — ледяная карьеристка, прилетевшая спасать отца от шарлатанов. Судьба дала им ровно один шанс узнать друг друга — пока время не истекло. И это не история любви с первого взгляда. Это история любви с последнего вздоха
Вера Алексеевна никогда не доверяла внезапным озарениям. Она была человеком системы, расчетливым и прагматичным. Если линия на графике продаж шла вверх – значит, отдел сработал хорошо. Если под ложечкой сосало от тоски – значит, пора сменить гардероб или записаться на очередной курс по личностному росту. Мистику она оставляла тем, кто не умел планировать бюджет.
Поэтому, когда в проходе самолета, за секунду до того, как стюардесса захлопнула тяжелый люк, появился запыхавшийся мужчина в несуразной рубашке с пальмами, Вера лишь мысленно закатила глаза: еще один везунчик, которого жизнь ничему не учит. Что он делал в аэропорту? Спал в зале ожидания? Пил в баре? Теперь вот пыхтит, как паровоз, разыскивая свое место, и торчит у нее над душой.
– Простите, ради бога, – выдохнул он, протискиваясь мимо ее коленей к креслу у иллюминатора. Его сумка, видавшая виды спортивная торба, больно стукнула Веру по плечу. – Совсем заработался, время перепутал.
Вера промолчала, демонстративно уткнувшись в журнал о дизайне интерьеров. Она летела в Геленджик не отдыхать. Она летела решать вопрос с отцом, который после инфаркта вдруг решил, что ему жизненно необходимо продать старую дачу, доставшуюся еще от прадеда. Деньги, которые он выручит, отец собирался отдать какой-то «целительнице», обещавшей поставить его на ноги. Для Веры, привыкшей просчитывать каждый шаг, это было дикостью. Лечиться нужно у врачей, а не у шарлатанов. Но отец, всегда мягкий и уступчивый, в этот раз проявил невиданное упрямство. Пришлось срочно брать билеты.
– А я ведь вас где-то видел, – вдруг сказал мужчина, устраиваясь поудобнее. Он повернул к ней голову, и Вера впервые его как следует рассмотрела. Нет, он не был похож на легкомысленного ловеласа. Слишком глубокие морщины у губ, слишком усталый взгляд. Гавайская рубашка выглядела на нем чужеродно, как маскарадный костюм.
– Вряд ли, – холодно ответила Вера, не поднимая глаз. – Я не хожу по местам, где принято так одеваться.
Мужчина не обиделся, а лишь усмехнулся собственным мыслям.
– Это да. Я ее надел, чтобы маму порадовать. Она в Геленджике живет, у нас с ней традиция: я прилетаю – надеваю что-то смешное. Она смеется, и морщины разглаживаются. А в прошлом году у нее обнаружили онкологию. Теперь я готов хоть клоуном ходить, лишь бы она смеялась.
Вера почувствовала легкий укол совести. Она тут сидит, изображает из себя снежную королеву, а у человека, возможно, горе.
– Извините, – коротко бросила она. – Я не знала.
– А откуда вам знать? – он пожал плечами. – Я Дмитрий, кстати. Можно просто Митя.
– Вера, – ответила она после паузы, и снова уткнулась в журнал. Но строчки расплывались. Мысли о его матери невольно перекинулись на собственного отца. Глупый, упрямый старик. Неужели нельзя просто слушать врачей?
До самого Геленджика они не проронили ни слова. Дмитрий смотрел в иллюминатор на облака, Вера – в журнал, который так и не прочла. В аэропорту они потеряли друг друга в толпе встречающих, и Вера выдохнула с облегчением. Этот разговор был ни к чему. Он отвлекал от главной цели.
Отец жил в старом районе, в доме, который помнил еще ее маму. Встретил он Веру настороженно. Высокий, осунувшийся, с трясущимися руками, но с тем же упрямым блеском в глазах, который Вера помнила с детства. Разговор не задался с первой минуты.
– Я уже всё решил, Вероника, – сказал он, называя ее полным именем, что случалось только в минуты крайней серьезности. – Дом продан. Задаток я уже получил.
– Кому? – Вера даже не пыталась скрыть сарказм. – Той бабе с бубном, которая тебе воду заговаривает?
– Не смей так говорить о Надежде Степановне, – голос отца дрогнул от обиды. – Она единственная, кто мне помочь может. Врачи руками разводят, а она видит, в чем суть. У меня там, – он ткнул пальцем себе в грудь, – не сердце болит, у меня душа болит. С тех пор как мать твоя ушла, я и живу наполовину. А Надежда Степановна говорит, что меня сглазили, что нужно энергетику чистить.
Вера закрыла глаза. Спорить с человеком, который искренне верит в порчу и сглаз в двадцать первом веке, было бесполезно. Она сняла квартиру на сутки, сказала, что будет ждать его решения, и ушла, громко хлопнув дверью. На улице ее трясло. От обиды, от бессилия, от того, что она, успешный логист, умеющая разруливать сложнейшие схемы поставок, не может договориться с собственным отцом.
Она бродила по городу несколько часов, пока ноги не принесли ее к набережной. Вечернее море было спокойным, маслянисто-черным. Она села на скамейку и просидела так до темноты, глядя на огни кораблей вдалеке. В голове была пустота.
А потом рядом раздался детский плач. Вера обернулась. Чуть поодаль, на парапете, сидела маленькая девочка лет четырех в смешной панамке и громко ревела, размазывая слезы по щекам. Рядом суетилась молодая женщина с ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок.
– Ну Сонечка, ну не плачь, пожалуйста! – причитала рыжая, безуспешно пытаясь вытереть девочке слезы бумажным платком. – Сейчас папа придет, мы пойдем мороженое купим…
– Не хочу мороженое! – заливалась девочка. – Хочу к маме! Где моя мама?
При этих словах рыжая девушка заметно сникла, и Вера увидела в ее глазах такую же беспомощность, какую чувствовала сама несколько минут назад. Она хотела отвернуться, не лезть в чужую драму, но девочка вдруг перестала плакать и уставилась на Веру огромными, мокрыми от слез глазами.
– Тетя, – вдруг позвала она. – А вы добрая?
Рыжая девушка обернулась и виновато улыбнулась Вере.
– Простите, ради бога, она не пристает к чужим обычно. Просто мы тут с ней… в общем, тяжелый период.
Вера не знала, что ответить. Она не умела обращаться с детьми. Все ее навыки коммуникации заканчивались на деловых письмах и переговорах с поставщиками.
– Я просто устала немного, – сказала она, обращаясь к девочке, и сама удивилась мягкости своего голоса. – А ты почему плачешь?
– Я маму хочу, – шмыгнула носом Соня. – А она в больнице. И не просыпается.
У Веры перехватило горло. Рыжая девушка присела на корточки и обняла девочку.
– Солнышко, мы же договорились: мама спит, и ей нельзя мешать. Она очень-очень устала. Но она тебя любит и всегда будет любить.
– Она не просыпается, – повторила Соня, и в этом детском упрямстве слышалась уже не каприз, а горе, которое ребенок не может осознать до конца.
Вера сидела как громом пораженная. Она вдруг увидела всю эту сцену со стороны: две одинокие фигуры на темной набережной, море, безутешный детский плач. И где-то внутри нее что-то щелкнуло. Она вспомнила свое детство, когда умерла мама. Тогда она тоже не понимала, почему мама «не просыпается». Она злилась на весь мир, и отец, убитый горем, не мог ей ничего объяснить. Он просто закрылся в себе, и они долгие годы жили как соседи по коммуналке, пока Вера не уехала в другой город и не научилась жить без него.
– Можно я ей дам вот это? – Вера порылась в сумке и достала маленького плюшевого мишку, которого купила в автомате в аэропорту, сама не зная зачем. Просто сунула карту, нажала кнопку, и игрушка упала в лоток.
Рыжая девушка посмотрела на нее с благодарностью.
– Соня, смотри, тетя тебе подарок делает.
Соня взяла мишку, повертела в руках и вдруг прижала к себе.
– Спасибо, – прошептала она, а потом уткнулась носом в мягкую игрушку и затихла.
– Я – Марина, – представилась рыжая. – А это Соня, моя племянница. Мы тут с братом отдыхаем, вернее, пытаемся. У Сони мама, моя невестка… в реанимации, уже две недели. Автокатастрофа. Брат сам не свой, я за ними приглядываю, пока он в себя приходит.
– Я Вера, – ответила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Мой отец… он тоже болен. И мы с ним поссорились. Я думала, он дурит, а теперь сижу здесь и понимаю, что, возможно, просто боюсь его потерять.
Они просидели на набережной до глубокой ночи. Марина рассказывала про брата Дмитрия, который так хотел семью, так ждал Соню, а теперь боится подойти к дочери, потому что не знает, как объяснить ей то, что и сам не может принять. А Вера рассказывала про отца, про его веру в целительницу, про свой гнев и бессилие.
– Знаешь, – сказала Марина, когда они уже прощались, – люди цепляются за что угодно, когда больно. Твой папа – за шарлатанку, мой брат – за работу, Соня – за плюшевого мишку. А ты – за свой график и планы. Это всё броня. Только иногда броня мешает жить.
Вера вернулась в квартиру под утро. Она не спала, а просто лежала и смотрела в потолок. А рано утром раздался звонок от соседки отца: «Верочка, приезжайте скорее, папе плохо, „скорая“ увезла».
Она влетела в приемный покой, когда отец был уже в реанимации. Инсульт. Врачи говорили сдержанно, но Вера понимала: шансов мало. Она сидела в коридоре на пластиковом стуле и впервые в жизни не знала, что делать. Ее расписания, ее стратегии, ее логистика – все это рассыпалось в прах перед белой дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен».
Она просидела там несколько часов. И когда уже начала засыпать сидя, рядом кто-то сел. Она подняла голову и увидела Дмитрия. Того самого, из самолета. Без гавайской рубашки, в простой серой футболке, с опухшими от недосыпа глазами.
– Вы? – удивилась Вера. – Вы здесь как?
– Мама здесь лежит, – тихо сказал он. – Вчера ночью стало плохо. Я тоже тут дежурю. А вы?
– Отец… – только и смогла выговорить Вера.
Они сидели рядом, и это молчание не было тягостным. В какой-то момент Дмитрий взял ее за руку. Просто сжал пальцы. И Вера, которая ненавидела тактильность, которая всегда отстранялась от прикосновений, не отдернула руку. Ей было страшно, и это тепло живого человека, сидящего рядом, было единственным, что удерживало ее от того, чтобы не провалиться в черную пустоту отчаяния.
Отец умер через три дня, не приходя в сознание. Вера оформила все бумаги, договорилась с моргом, с кладбищем. Она делала все на автомате, четко и быстро. Организаторские способности не подвели ее и тут. И только когда гроб опустили в землю и первые комья глины глухо ударили по крышке, она поняла, что так и не сказала ему самого главного. Что любила его. Что простила ему его слабость. Что он был лучшим отцом на свете, просто они оба разучились говорить об этом.
Она стояла у свежего холмика, когда сзади послышались шаги. Дмитрий подошел и молча положил букет белых лилий.
– Мамы не стало вчера, – сказал он. – Не дождалась.
Они обнялись прямо у могил. Двое взрослых людей, только что похоронивших родителей, стояли и плакали, не стесняясь прохожих и моросившего дождя.
После похорон они встретились в кафе на набережной. Говорили мало. Слова были лишними. Дмитрий рассказал, что Соня так и не поняла до конца, что мама не проснется. Что он не знает, как жить дальше. Что Марина улетела обратно, у нее своя семья, свои проблемы.
– А ты? – спросил он Веру.
– Я? – она пожала плечами. – У меня работа. Квартира. Кошка. Всё как обычно. Только теперь никого нет.
– У меня тоже работа, – усмехнулся Дмитрий. – Я, знаешь, кадровик в крупной компании. Людей нанимаю, собеседования провожу. Всегда думал, что понимаю в людях. А сейчас понимаю, что ни черта я не понимаю. Ни в людях, ни в жизни.
Они разошлись, обменявшись номерами. Просто так, на всякий случай. Вера вернулась в свой город, окунулась в отчеты и совещания. Но внутри образовалась пустота, которую ничем не заполнить. Она часто думала о Дмитрии. О том, как он сжимал ее руку в больнице. О его усталых глазах. О том, как он стоял на кладбище под дождем.
Через месяц она взяла отпуск и полетела в Геленджик. Сама. Просто снова сняла ту же квартиру, бродила по набережной, сидела на скамейке, где встретила Марину и Соню. А на третий день, зайдя в то самое кафе, она увидела их. Дмитрий сидел за столиком, а Соня рисовала что-то фломастерами в альбоме. Девочка первой заметила Веру.
– Тетя! Тетя с мишкой! – закричала она и побежала к ней, обхватив за ноги.
Дмитрий обернулся. В его глазах Вера увидела такое же изумление, какое чувствовала сама.
– Вера? – он встал. – Ты… вы здесь как?
– Отдыхаю, – улыбнулась она. – Решила, что пора учиться жить заново.
Они просидели в кафе до вечера. Соня рисовала, Дмитрий рассказывал, как они справляются, как он уволился с работы и решил переехать к морю, поближе к матери, пусть и на кладбище. А Вера слушала и понимала, что впервые за многие годы ей не хочется никуда бежать, не хочется планировать и контролировать. Ей хочется просто быть здесь, рядом с ними.
– Я боюсь, – вдруг признался Дмитрий, когда Соня уснула у него на коленях. – Боюсь, что если я к кому-то привяжусь, то снова потеряю. Слишком больно.
– Я тоже боюсь, – ответила Вера. – Всю жизнь боялась. А теперь поняла: самое страшное – это не потерять. Самое страшное – это так и не решиться полюбить.
Она взяла его за руку, как тогда, в больнице.
– Я не обещаю, что будет легко. У меня тяжелый характер, я люблю, чтобы всё было по полочкам. У тебя – дочь, и я понятия не имею, как с детьми общаться. Но я хочу попробовать. Если ты не против.
Дмитрий долго молчал, глядя на спящую Соню. Потом поднял глаза на Веру.
– А знаешь, она ведь тогда на набережной к тебе подошла не случайно. Она вообще к чужим не подходит. Марина говорила. А к тебе подошла. Может, это она нас нашла, а не мы друг друга?
Вера не ответила. Она просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Внутри, в самой глубине, там, где еще недавно зияла черная дыра потери, вдруг затеплился крошечный, робкий огонек. Огонек надежды.
Через год они поженились. Свадьба была тихая, на той же набережной, в маленьком ресторанчике. Соня была подружкой невесты и всю дорогу таскала Верин букет, боясь, что кто-то другой его украдет. Вера уволилась из логистической компании и открыла небольшую студию дизайна. Рисовала интерьеры, и это приносило ей радость, о которой она раньше и не подозревала. Дмитрий нашел работу в местной фирме, занимался подбором персонала, но главным своим проектом считал семью.
По вечерам они втроем гуляли по берегу. Соня бегала за чайками, Дмитрий держал Веру за руку, а Вера смотрела на море и думала о том, как странно устроена жизнь. Она не верила в судьбу. Она считала, что всё можно просчитать. Но просчитать вот это – встречу в самолете, смерть родителей, детские слезы на набережной, случайный подарок – было невозможно.
Иногда, когда они оставались вдвоем, Вера спрашивала Дмитрия:
– А если бы я тогда, в самолете, послала тебя подальше? Если бы не поехала в Геленджик?
– Но ты же поехала, – улыбался он.
– А если бы отец не заболел?
– Но он заболел.
– Это жестоко звучит. Мы встретились, потому что наши родители умерли.
Дмитрий обнимал ее и целовал в макушку.
– Нет. Мы встретились, потому что мы были готовы друг друга увидеть. Не телами, а душами. Боль – это просто дверь. Если не боишься в нее войти, можно найти выход к свету.
В судьбу Вера так и не поверила до конца. Но в чудо – да. Чудо было не в том, что они встретились. Чудо было в том, что они решились остаться. Решились довериться друг другу, несмотря на страх, несмотря на прошлые раны, несмотря на то, что жизнь уже однажды обманула их, отняв самых близких.
И каждый вечер, укладывая Соню спать, Вера рассказывала ей сказку про маленького плюшевого мишку, который однажды нашелся. Не тот, которого потеряли, а тот, который ждал своего часа в игрушечном автомате, чтобы попасть в руки к девочке, которой очень нужна была хоть капелька тепла.
Соня засыпала, прижимая к себе того самого мишку, уже выцветшего и залатанного, а Вера выключала свет и шептала в темноту:
– Спасибо.
Кому? Отцу, который ушел, но подарил ей этот последний урок? Маме Дмитрия, которая научила его смеяться даже в страшной рубашке? Или просто этому бескрайнему морю, которое шумело за окном, напоминая о том, что жизнь продолжается, что она огромна и необъятна, и в ней всегда есть место для пятого угла – угла, где сходятся любовь, боль, потери и надежда.
И однажды, когда они втроем сидели на веранде и пили чай с вареньем, Соня вдруг сказала:
– Мама Вера, а я знаю, почему вы к нам пришли.
– Почему, малыш?
– Потому что мишка сказал, что вы добрая. А мишки никогда не врут.
Вера посмотрела на Дмитрия, и в ее глазах блеснули слезы. Нет, не слезы печали. Слезы благодарности за то, что жизнь, такая жестокая и несправедливая, иногда все же дарит шанс. Шанс нарисовать свою судьбу заново. Не по линейке, не по графику, а акварелью, где каждый мазок – это маленькое чудо, подаренное тебе теми, кого ты любишь.
