Я, городской лопух, свалил в забытую богами деревню, чтобы стать кузнецом. Ночью к нему явилась мертвая хозяйка дома, но вместо ужаса принесла ему живую невесту с глазами цвета расплавленного меда. Эта история о том, как один наглец обманул судьбу, приручил болотных духов и построил империю любви там, где другие видели только смерть
Дмитрий уже полгода колесил по области в поисках подходящего места. После армии и учебы в ремесленном училище он твердо решил: назад в душный город он не вернется. Кузнечное ремесло, которым он увлекся еще подростком, глядя на старого мастера в соседнем дворе, стало не просто работой, но смыслом жизни.
— Слушай, Дим, — сказал как-то знакомый байкер, забирая очередной заказ на кованые подножки для своего «Харлея», — золотые же руки! Тебе бы не в гараже куковать, а настоящую мастерскую открыть. Такое сейчас редкость, люди за красивыми вещами в Москву готовы ехать, а тут ты — рядом!
— Было бы где развернуться, — Дмитрий с горечью оглядывал тесный отцовский гараж, заваленный инструментом и железом. — А здесь только на мелких поделках и собачиться.
Родители, узнав о планах сына, забеспокоились не на шутку.
— Дима, ты подумал головой? — мать, Нина Петровна, промокала платком уголки глаз. — Кто ж из города в деревню сейчас едет? Там же нищета, работы нет, магазины закрываются. Тебе здесь надо обживаться, семью заводить.
— Мам, я и буду семью заводить. Только представляю я это не в бетонной коробке, а в своем доме. Чтобы рядом сад цвел, речка журчала, а из кузницы дымок вился. Чтобы дети мои знали, как хлеб пахнет и откуда молоко берется.
— Димка, романтик ты наш, — вздыхал отец, Виктор Семенович, всю жизнь проработавший на хлебозаводе. — Деревенская жизнь — это не пикники на природе. Это труд с утра до ночи. А ты привык, что у тебя здесь и душ, и туалет в квартире, и стиральная машинка.
— Так я не отдыхать еду, батя. Я работать еду. На любимом деле. А удобства… Проведем. Была бы цель.
— Ну, а жениться? — не унималась мать. — Какая же девушка согласится в такую глушь? Что она там будет делать?
— А чего ей в городе делать? — усмехнулся отец. — Сидеть в соцсетях? А в деревне, если руки есть, дел — непочатый край. Огород, живность, дети. Только вот таких, с руками, днем с огнем не сыщешь. Нынешние все больше по салонам красоты.
— Не ругайте вы современную молодежь, пап. И не отговаривайте меня. Я уже все решил. Хочу попробовать. Если не сейчас, то потом буду жалеть, что даже не попытался, — голос Дмитрия звучал так твердо, что родители поняли: спорить бесполезно.
— Знаешь что, — уже поздно вечером шепнула мать отцу на кухне, когда сын уехал в гараж доделывать заказ, — а я, кажется, его понимаю. Сама бы, может, и поехала. Надоел этот вечный шум, соседи за стенкой, работа до пенсии…
— Куда ж мы поедем? — удивился отец. — Мне стаж нужен.
— А стаж… стаж он везде нужен, — задумчиво ответила мать. — Но, наверное, поздно нам уже.
Дмитрий объездил десятки деревень в радиусе ста километров. Варианты попадались или слишком дорогие, или совсем развалившиеся, или в центре села, где каждый шаг у всех на виду. А ему нужен был простор. Край. Чтобы никого рядом.
Он уже почти отчаялся и начал прикидывать, сколько придется копить на строительство с нуля, когда позвонил старый приятель отца, дядька Толя.
— Слышал, Димон, ты хату ищешь? Есть тут один вариант. Место глухое, хутор у Чёрного озера. Лет пять как пустует. Хозяева — через знакомых знакомые. Если интересно — съезди, глянь. Только говорят, место там нехорошее.
— Это в каком смысле? — насторожился Дмитрий.
— Да бабки местные шепчутся. Будто там нечисто. Прежняя хозяйка сгинула в лесу, нашли только платок на болоте. А мужики, кто пытался там скотину пасти или лес воровать, рассказывают, что по ночам из дома огоньки бродят и голоса слышны. Но ты мужик взрослый, в сказки не веришь, — хохотнул приятель.
Дмитрий, конечно, в сказки не верил, но интерес проснулся нешуточный. Через три дня он уже въезжал в деревню с красивым названием Бережки. Там его встретил сухощавый старик с живыми, любопытными глазами — Михаил Ильич, местный старожил, которому поручили показать хутор.
— Садись, дед, покажу, — Дмитрий распахнул дверь своего старого, но ухоженного «УАЗика».
Хутор оказался в двух с половиной километрах от деревни. Дорога, хоть и грунтовая, была накатанной, петляла среди полей и перелесков, а потом уперлась в опушку. За ней открылась поляна — ровная, как стол, поросшая высокой сочной травой. А на ней — дом.
Дмитрий вышел из машины и замер. Дом был не просто домом. Это был настоящий теремок: крепкий сруб из толстых бревен, резные наличники на окнах, высокая крыша с новым, как показалось, шифером, и ладное крылечко под двускатной крышей.
— Ну, как тебе? — Михаил Ильич хитро прищурился, наблюдая за парнем.
— Да я… я словно во сне это видел, — выдохнул Дмитрий. — Именно так и представлял. Только кузницы не хватает.
Он, забыв про старика, пошел к колодцу. Крепкий сруб, ворот, цепь с тяжелым ведром. Опустил ведро, с натугой вытянул, зачерпнул ладонью ледяную воду, попробовал.
— Ох, хороша! Ключевая? Чистая, сладкая!
— Пей, не бойся, — кивнул Ильич. — Тут вода знатная. Родники кругом. Болото рядом, а дом на пригорке стоит — подвал всегда сухой.
Старику понравилось, что парень первым делом к колодцу кинулся, будто дань месту отдал, землю поприветствовал.
Осматривали дом долго. В сенях пахло сухим деревом и немного пылью. Дмитрий вдохнул полной грудью.
— Деревом пахнет… Как же вкусно-то!
— А то ж, — довольно отозвался Ильич. — Это тебе не бетон.
На кухне их встретила огромная русская печь, занимавшая полстены. В красном углу висели темные образа, прикрытые вышитыми рушниками. Дмитрий, сам не зная почему, перекрестился. Жест получился не нарочитым, а естественным, словно так и надо.
Печь была в идеальном состоянии. Рядом — деревянный стол, лавки, полки с глиняной и чугунной посудой. Создавалось полное ощущение, что хозяева только что вышли и сейчас вернутся.
— И давно не живут? — спросил Дмитрий.
— Пятый год пошел, — вздохнул Ильич. — Я приглядываю. Топлю иногда по зиме, проветриваю. Внучка хозяйская иногда наезжает, убирается. Вот и просили меня не первому встречному дом показывать, а смотреть на человека.
В комнате было уютно до невозможности. Высокая кровать с горой подушек, кружевные подзоры, на полу — половички, на комоде — фотографии в рамках. Старое трюмо с мутноватым зеркалом отражало комнату в каком-то своем, замедленном времени.
— А тут дед хозяйский мастерскую держал, — Ильич поманил парня во двор, к отдельному строению.
Дмитрий ахнул. Внутри, на стенах, в идеальном порядке висели инструменты: пилы, рубанки, стамески, молотки всех калибров. Отдельно стояли шкафы с плотницким и столярным инвентарем. Все было смазано, очищено, словно ждало хозяина.
— Да это же музей! — восхитился Дмитрий. — Как же это все сохранилось? У нас в городе за неделю бы растащили.
— А у нас тут, сынок, особый случай, — голос Ильича стал тише. — Боятся люди сюда соваться. Кто про домового болотного рассказывает, кто про зверей, что с озера приходят. Я, конечно, приглядываю, но не живу. А народ чего только не придумает. И кикимору, и лешего. Но нам с тобой на выдумки эти — плевать, верно?
— Верно! — рассмеялся Дмитрий. — Я, знаете, что тут хочу устроить? Кузницу. Настоящую кузницу! Ковать всякую красоту. Представляете, приезжают ко мне клиенты из города, а тут такая благодать…
Он говорил, распаляясь все больше, и не сразу заметил, как изменилось лицо старика. Михаил Ильич смотрел на него с каким-то странным, благоговейным ужасом.
— Кузницу, говоришь? — переспросил он. — А ты иди за мной.
Они прошли через поляну к ручью, который весело журчал внизу, на границе с лесом. И там, на склоне, Дмитрий увидел остатки каменной кладки. Фундамент, полуразрушенные стены из бута, и явственные следы старого горна.
— Здесь кузница была. Дед Петрович, муж Нюры — хозяйки этой, — пояснил Ильич. — Он не только по дереву был мастер. Он и железо любил. Лошадей ковал, инвентарь чинил, даже подковы на счастье делал, их по всей округе разбирали.
— Не может быть… — прошептал Дмитрий. — Я же не знал. Совсем не знал! А чувствовал. Место само повело.
— Видно, судьба, — задумчиво проговорил Ильич. — По наезженной дорожке и поехал.
— Сколько же я должен за это сокровище? — нетерпеливо спросил Дмитрий.
— А задаток небольшой возьму, — ответил старик. — Живи. Освоишься, приживешься — дом твой будет, и больше ни копейки хозяева не попросят. Если нет — задаток мой останется, как за постой. Так мне велено.
— Да это же даром почти! — изумился Дмитрий. — Дом в таком состоянии…
— Не каждому он нужен, сынок, — повторил Ильич. — И не каждый тут жить сможет. А ты, похоже, тот самый и есть. Хозяин.
— А сами хозяева? Дочка Нюры?
— Дочка скоро на пенсию, ей не поднять. С внучкой живет в райцентре. Я им отзвонюсь. А ты не спеши с документами. Поживи, присмотрись. Как поймешь, что твое это место — тогда и оформим. А пока… в деревню приезжай. Люди у нас хорошие. Ко мне заходи, всегда помогу.
Дмитрий отдал символическую сумму, сел в машину и, подбросив старика до деревни, поехал домой, в город, все еще не веря в свою невероятную удачу.
Часть вторая. Ночной гость
Дома Дмитрий места себе не находил. Составлял списки, собирал вещи, инструменты. Отец рвался помогать, но сын мягко отказал:
— Пап, ты пока силы копи. Я хочу сначала один там обжиться, притереться. Понять, что к чему. А когда по-настоящему понадобишься — я тебя первого позову. Честное слово.
— Ну, гляди, хозяин, — усмехнулся отец, но в усмешке его звучала гордость. — Гляди, не пропади там.
— Пусть едет, Сережа, — мать положила руку на плечо мужа. — Сын у нас взрослый, умный. Нашел мечту свою. А ты не завидуй.
— Я и не завидую, я переживаю, — буркнул отец.
Друзья и знакомые наперебой предлагали помощь с переездом, но Дмитрий никому не говорил точного адреса.
— Да нечего там пока делать, — отмахивался он. — Я еще и не купил ничего, задаток только внес. Испытательный срок у меня.
На хутор он приехал через неделю, загрузив «УАЗик» под завязку. Ильич встретил его у калитки.
— Все твое теперь, — сказал он, кивая на дом. — Хозяйка забрала только то, что дорого как память. Остальное — пользуйся. Сказала, так и надо.
Странно это было Дмитрию. Выглаженное белье в комоде, накрахмаленные занавески, чистая посуда в шкафу — словно хозяйка только вчера все приготовила для дорогого гостя.
Первый вечер прошел в хлопотах. Натопил печь, поставил в чугунок тушенку с гречкой. Пока грелось, разбирал вещи, привыкал к новой обстановке. К вечеру по дому поплыл такой аромат, что голова закружилась. Дмитрий поужинал, чувствуя невероятное умиротворение. Казалось, он прожил здесь всю жизнь, просто забыл об этом.
Лег в кровать с подзорами. Напротив тикали старые ходики. За окном шумел лес.
«Надо бы собаку завести, — подумал он, засыпая. — И кошку. Будка вон есть. И мыши, наверное, водятся».
Сон уже накрывал его мягкой волной, когда он услышал звук. На кухне кто-то был. Кто-то маленький и легкий. Послышалось легкое позвякивание посуды, шорох, будто кто-то шарит по полкам.
«Крысы? — мелькнула мысль. — Только этого не хватало».
Но вставать было лень. Веки налились свинцом. Дмитрий прислушался — звуки не были агрессивными, скорее хозяйственными. Кто-то возился у печи. И вдруг он явственно услышал вздох. Тихое, старческое «ох». Волосы на затылке шевельнулись. Дмитрий хотел вскочить, но тело не слушалось, сон сморил его окончательно, и он провалился в темноту.
Утром он обнаружил, что тарелка с остатками ужина, которую он поленился помыть и оставил на столе, стоит начисто вылизанная. А в блюдце, которое он случайно оставил на лавке, лежала горстка лесных ягод — черники. Свежей, будто только что с куста.
— Чудеса, — пробормотал Дмитрий. — Ильич заходил? Не мог, я дверь запирал.
Он проверил все замки — заперто. Окна закрыты. Под печкой темнел лаз в подпол, но он был заставлен ящиками.
— Домовой, что ли? — усмехнулся Дмитрий, но усмешка вышла нервной. Вспомнились рассказы Ильича про «нехорошее место».
Решил не гадать. Вечером налил в плошку молока и положил кусок хлеба, поставил на приступок у печи. Утром плошка была пуста, хлеб исчез, а на ее месте лежало перышко. Сойкино, синее с черным.
Так повелось. Каждую ночь кто-то невидимый приходил, ел угощение, и оставлял маленькие дары: то грибок сушеный, то веточку рябины, то красивый камешек. Дмитрий перестал бояться. Наоборот, ему стало спокойно. Он чувствовал, что в доме он не один, но этот кто-то — добрый, свой. Хозяин, может, и есть тот самый домовой?
Но однажды ночью он проснулся от холода. Луна светила в окно, заливая кухню призрачным светом. И в этом свете он увидел ЕЕ. У печи сидела сгорбленная старушка в темном платке и помешивала что-то в чугунке. Дмитрий замер. Старушка повернула голову, и он увидел ее лицо — морщинистое, доброе, с ясными светлыми глазами. Она улыбнулась ему, приложила палец к губам — тсс! — и растаяла в лунном свете.
Утром Дмитрий долго сидел на кровати, пытаясь понять — сон это был или явь. Но на кухне пахло свежим хлебом. На столе лежала краюха, накрытая рушником. Теплая.
С этого дня все изменилось. Дмитрий перестал бояться ночных визитов. Он разговаривал с пустотой, рассказывал о своих планах, спрашивал совета. И ему казалось — он слышит ответы. Не словами, а образами. То вдруг придет решение, как лучше горн сложить, то поймет, где копать колодец для полива.
Михаил Ильич, навещая его, только головой качал.
— Прижился ты тут, Димка. Смотри, как хозяйство пошло. И кузню уже почти отстроил.
— Ага, через неделю горн запущу, — довольно кивал Дмитрий. — Уголь уже заказал.
— А с кошкой как? Не появлялась?
— С какой кошкой?
— Так Манька, кошка здешняя. Черная, глазищи желтые, как у филина. Год назад приблудилась, дикая совсем. Я думал, ты ее подкармливаешь, раз она у тебя хозяйничает.
— Подкармливаю, — осторожно сказал Дмитрий. — А что, это кошка?
— Ну, не домовой же, — засмеялся Ильич. — Я все забывал тебе сказать. Она мышей ловит. Ты ей молочко ставь, она и приходить будет.
Дмитрий ничего не ответил. Про кошку он, конечно, понял. Но блюдечко с молоком исчезало задолго до того, как черная тень могла пробраться в дом. И ягоды… И хлеб… И перышки. И та старушка… Он решил никому не говорить. Это было его, сокровенное.
Кузницу он запустил в начале лета. Первым делом сковал простую, но красивую подкову и повесил над входом в дом. На счастье. И для той, невидимой Хозяйки.
Часть третья. Медовые глаза
В то утро Дмитрий решил устроить выходной. Валялся в постели, слушал, как за окном перекликаются птицы, и ни о чем не думал. Стук в дверь был таким неожиданным, что он подпрыгнул на кровати.
Натянув спортивные штаны и майку, он распахнул дверь, ожидая увидеть Ильича с очередным советом.
На крыльце стояла девушка. Легкий рюкзак у ног, светлые волосы, выбившиеся из-под косынки, и глаза. Огромные, светло-карие, почти медовые, с пушистыми ресницами. Они смотрели на него с такой надеждой и тревогой, что у Дмитрия перехватило дыхание.
— Здравствуйте, — голос у нее был тихий, чуть хрипловатый. — Вы меня извините, пожалуйста. Я понимаю, что не должна была… без спросу… Но я очень соскучилась. Сердце не выдержало.
— Вы… кто? — выдавил Дмитрий, чувствуя, что тонет в этих глазах.
— Я Алёна. Это дом моей бабушки. Я здесь выросла. Я знаю, что вы теперь живете, мама сказала, что продала… Я только на могилку сходить, к деду с бабушкой. И уеду. Честно. Можно?
— Господи, да проходи ты, конечно! — спохватился Дмитрий. — Что мы на пороге стоим? Заходи, Алёна.
Он подхватил ее рюкзак, пропуская в сени. Девушка вошла в дом, провела рукой по косяку, по стене, и Дмитрий увидел, как блеснули ее глаза — она сдерживала слезы.
— Все как при бабушке… — прошептала она. — И запах тот же. Пирогами и травами.
На кухне Алёна остановилась у печи, погладила теплую еще глиняную стенку.
— Я каждое лето здесь жила. Бабушка меня печь топить учила, пироги ставить. Говорила: «Запомни, внученька, тут твой дом. Ты сюда обязательно вернешься. Не сейчас, так потом. Но вернешься».
— А я, когда приехал, тоже такое чувство было, — признался Дмитрий. — Будто всю жизнь здесь прожил. И это… там, в комнате, бабушка ваша?..
Он осекся, не зная, как спросить про призрака.
— Что? — Алёна подняла на него глаза. — Что вы хотели сказать?
— Да нет, ничего. Чай будешь? У меня смородиновый лист есть, сам собирал.
Они пили чай, и Дмитрий рассказывал про кузницу, про то, как восстанавливал дом, как нашел мастерскую деда. Алёна слушала, и с каждым его словом светлела лицом.
— Дедушка был замечательный, — сказала она. — Они с бабушкой душа в душу прожили. Он и меня пытался учить, но у меня к металлу души нет. А вот к тесту — да. Бабушка говорила, у меня руки добрые, пироги поэтому вкусные получаются.
— А испечешь? — вырвалось у Дмитрия.
Алёна улыбнулась, и улыбка у нее была такая же теплая, как ее глаза.
— Испеку. Я же не с пустыми руками приехала. В рюкзаке мука и яйца. Только ты меня не гони, ладно?
— Гнать? Да ты что! Живи сколько хочешь. Места много. А мне помощь твоя — ой как нужна. Я тут с хозяйством один не справляюсь, только и успеваю что траву косить да в кузнице работать. А тут и огород бы вскопать, и за садом присмотреть. Ты, главное, не стесняйся. Это твой дом.
День пролетел как одно мгновение. Алёна замесила тесто, и пока оно подходило, они ходили по хутору. Дмитрий показывал ей кузницу, мастерскую деда, скотный двор, где уже планировал завести кур и козу.
— У Борисыча, это который в деревне, козы есть, молоко дает — как пломбир, вкуснючее! — рассказывал он. — Будем брать, пока своих не заведем.
— Своих заведем? — Алёна вдруг покраснела, поняв, как это прозвучало.
— Ну, ты же вроде помогать собралась, — смутился и Дмитрий. — Значит, вместе хозяйство вести будем. Или ты не надолго?
— Я пока сама не знаю, — честно ответила Алёна. — Я в городе живу, работаю. Но здесь… Здесь душа отдыхает. Я, когда уезжала пять лет назад, думала, что не переживу. Бабушка… мы ее так и не нашли по-человечески. Только платок на болоте.
— Ильич рассказывал, — тихо сказал Дмитрий. — Тяжело, наверное.
— Она по грибы пошла и не вернулась. Искали всем селом. А через неделю нашли платок на кочке. Болото ее забрало. Говорят, там места гиблые. Но бабушка их как свои пять пальцев знала! Как она могла заблудиться? Я не верю. Думаю, сердце прихватило. А может, и правда… нечисто там.
— Нечисто? — переспросил Дмитрий, и внутри у него похолодело.
— Говорят, на Чёрном озере водяной злой. И леший водит. Бабушка смеялась над этим, а сама всегда в лес с молитвой ходила. И мне наказывала.
Вечером, когда пироги с яблоками и смородиной (Алёна нашла в саду старые кусты) уже красовались на столе, зашел Ильич.
— А я чую, пирогами пахнет! — объявил он с порога. — Так и знал, что Алёнка объявилась. Здравствуй, внученька!
— Здравствуй, Ильич, — Алёна обняла старика. — Проходи, угощайся.
— Ну, как тебе новый хозяин? — подмигнул Ильич, усаживаясь за стол. — Не обижает?
— Обижает, — серьезно сказала Алёна. — Работой загрузил. Завтра огород копать.
— А я и не против, — засмеялся Дмитрий, разливая чай. — С такими помощниками я горы сверну. Ты, Алён, главное, оставайся. Хоть насовсем.
Алёна ничего не ответила, только улыбнулась и пододвинула ему пирог.
— Насовсем или нет, а пока поживу. Пока пироги не закончатся.
— Так мы их быстро закончим! — Ильич откусил большой кусок. — Ох, Нюра, гляди, какая у тебя внучка растет! Все твои рецепты переняла.
— Вы бабушку Нюру часто вспоминаете? — спросил Дмитрий.
— А как же, — вздохнул Ильич. — Царство ей небесное. Хорошая была женщина. Добрая, хлебосольная. Жаль, что так ушла. Но, видно, Богу так угодно.
Когда стемнело, Ильич ушел, а Алёна стала убирать со стола. Дмитрий смотрел на ее тонкую фигуру в свете керосиновой лампы (электричество они еще не провели), и сердце его билось часто-часто.
— Алён, — сказал он вдруг. — А можно, я тебя провожу? Ну… на кладбище завтра. Вместе сходим?
— Можно, — кивнула она, не оборачиваясь. — Спасибо. Я одна боялась идти.
Ночью Дмитрий долго не мог уснуть. Прислушивался — не скрипнет ли половица, не вздохнет ли старая хозяйка? Но в доме было тихо. Только ветер шуршал за окном, да где-то на болоте ухала выпь. И вдруг он понял: Алёна здесь, и невидимая Хозяйка ушла. Уступила место живой. Настоящей.
Часть четвертая. Болотные огни
Две недели пролетели как один счастливый день. Алёна оказалась не только мастерицей печь пироги, но и отличной помощницей. Они вместе вскопали огород, починили забор вокруг сада, высадили рассаду, которую Алёна привезла из города. Дмитрий закончил кузницу и уже принял первые заказы — от Ильича (подковать коня, хотя коня у него не было, просто на счастье) и от соседей из деревни, которым понадобились засовы на ворота.
Каждый вечер они сидели на крыльце, пили чай с мятой и слушали ночные звуки. Алёна рассказывала про свое детство, про бабушку, про деда. Дмитрий — про армию, про учебу, про свои планы.
— Ты знаешь, — сказала она однажды, — я ведь приехала попрощаться. Думала, схожу на могилку, посижу, и закрою эту страницу. А теперь… теперь я не могу уехать.
— И не уезжай, — просто ответил Дмитрий. — Оставайся. Выходи за меня замуж.
Алёна замерла, повернулась к нему. В сумерках ее глаза светились, как у ночной кошки.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Я таких, как ты, не встречал. Ты — как этот дом. Родная. С самого первого взгляда.
— Ты тоже… — прошептала она. — Я, когда тебя на крыльце увидела, подумала: вот он. Хозяин. Которого бабушка ждала. И для меня.
Они сидели до глубокой ночи, держась за руки, и строили планы. А когда пошли спать, Дмитрий впервые не услышал ночных шорохов. Дом принял их обоих.
Но перед самым рассветом его разбудил странный звук. Кто-то звал по имени. Тонко, жалобно, откуда-то со стороны болота.
— Алёна, — позвал он. — Ты слышишь?
Она спала. Дмитрий встал, подошел к окну. В предутреннем тумане над болотом плясали синеватые огоньки. Красиво и жутко. И голос — он становился все отчетливей. Женский голос, старушечий:
— Ди-и-ма… Ди-и-ма… Помоги-и…
Волосы на голове зашевелились. Дмитрий перекрестился — жест вышел сам собой, как тогда, в первый день. Огоньки мигнули и погасли. Голос стих.
Утром он ничего не сказал Алёне. Но сам решил: надо сходить на болото. Не могла же бабка Нюра просто так звать.
После завтрака, когда Алёна ушла поливать грядки, Дмитрий взял палку, надел высокие сапоги и направился к лесу. Ильич рассказывал, где нашли платок. Надо было проверить.
Болото встретило его тишиной и сыростью. Кочки, поросшие мхом, чахлые сосенки, черная вода в окнах. Дмитрий шел осторожно, прощупывая путь палкой. Он и сам не знал, что ищет. Просто ноги вели.
Через час блужданий он вышел на маленький островок посреди трясины. На островке росла старая корявая береза. А под березой… он увидел человеческие кости, прикрытые истлевшей тканью. Рядом валялась плетеная корзинка, наполовину вросшая в мох.
Сердце ухнуло в пятки. Он нашел бабку Нюру.
Домой он вернулся сам не свой. Алёна, увидев его бледное лицо, бросилась навстречу:
— Дима! Что случилось? Ты где был?
— Я… Алёна, я нашел ее. Твою бабушку.
Они вызвали участкового из района. Вместе с Ильичом и мужиками из деревни сходили на болото, забрали останки. Экспертиза подтвердила — смерть от сердечного приступа. Просто старушка пошла за грибами, сердце прихватило, она упала и провалилась в мох. А болото скрыло.
Похоронили бабу Нюру рядом с дедом на деревенском кладбище. Алёна плакала навзрыд, но это были светлые слезы. Теперь бабушка была там, где надо.
А через неделю приехала мать Алёны, Ольга Васильевна. Долго разглядывала Дмитрия, ходила по дому, заглядывала в каждый угол. Потом села на крыльце рядом с дочерью.
— Мам, ну что ты молчишь? — не выдержала Алёна.
— А что говорить? Материнское сердце не обманешь. Он хороший парень. И дом ожил. Бабушка твоя, видать, благословила.
— Она нас свела, — тихо сказала Алёна. — Я точно знаю. Она мне снилась. Стояла у печи и улыбалась.
Ольга Васильевна перекрестилась.
— Ну, дай Бог. Значит, судьба.
Свадьбу сыграли в конце лета, прямо на хуторе. Накрыли столы во дворе, позвали всю деревню. Ильич был за тамаду. Пироги пекли всей улицей. А молодые, глядя друг на друга, не могли нарадоваться своему счастью.
Вечером, когда гости разошлись, Дмитрий и Алёна сидели на крыльце. Над болотом поднималась луна, огромная, медовая.
— Спасибо тебе, бабушка, — прошептала Алёна в темноту. — За все спасибо.
И вдруг в окне дома мелькнула тень. На мгновение Дмитрию показалось, что он снова видит сгорбленную старушку в платке. Она стояла у печи, смотрела на них и крестила. А потом растаяла в лунном свете.
— Ты видела? — спросил он Алёну.
— Да, — ответила она, прижимаясь к нему. — Это бабушка. Она теперь спокойна.
С этой ночи ночные шорохи в доме прекратились. Блюдце с молоком оставалось нетронутым. Только черная кошка Манька изредка появлялась на крыльце, терлась о ноги и требовала еды. Дмитрий кормил ее, гладил и думал: а был ли домовой? Или это все-таки была она, старая хозяйка, присматривавшая за домом, пока не появились настоящие хозяева?
Эпилог. Три года спустя
Зима в этом году выдалась снежной. Хутор у Чёрного озера утопал в сугробах, но дорогу к нему расчищали исправно. От деревни то и дело тянулись санные следы — то за молоком к кузнецу, то за новой подковой, а то и просто в гости.
В доме было жарко натоплено. В кухне пахло хлебом и пирогами. На лавке у печи сидела молодая женщина с медовыми глазами и кормила грудью младенца. Рядом крутилась трехлетняя девчушка с такими же светлыми волосами, как у матери.
— Мам, а когда папа придет? — спросила девчушка, теребя подол материнского платья.
— Скоро, доченька. Вон, слышишь, стук? Это он в кузнице работает. Скоро придет обедать.
В сенях заскрипело, и в дом вошел Дмитрий. Скинул тулуп, стряхнул снег с валенок, подошел к жене, поцеловал ее в макушку, потом заглянул в личико спящего сына.
— Спит, богатырь.
— Спит. Кушать хочешь?
— Хочу. И не только кушать, — он улыбнулся, и Алёна зарделась, как девчонка.
— Димка, бесстыдник! При детях!
— А что при детях? Дети должны знать, что папа маму любит, — он подхватил на руки старшую дочку, подкинул под потолок. Та взвизгнула от восторга. — Нюшка, ты моя ягодка!
Нюшкой девочку назвали в честь бабушки. Так решили все — и Ольга Васильевна, и Дмитрий, и сама Алёна. Пусть имя старой хозяйки живет дальше.
— Нюра, беги к деду с бабушкой, скажи, что обедать пора, — Алёна поставила дочку на пол. — Они в мастерской, наверное.
Девочка убежала. Дмитрий сел рядом с женой, обнял ее за плечи.
— Слушай, а ведь Ильич прав был. Судьба это все. Место нас нашло. Ты веришь?
— Верю, — просто сказала Алёна. — Бабушка говорила: «Не место красит человека, а человек место». Мы это место украсили. Своей любовью. Своими детьми. Своими руками.
За окном завывала вьюга, но в доме было тепло и уютно. Потрескивали дрова в печи, тикали ходики, пахло пирогами и хвоей. И казалось, что где-то там, в темноте зимнего леса, стоит на опушке сгорбленная старушка в темном платке, смотрит на освещенные окна, крестит хутор и тихонько шепчет:
— Живите, родимые. Живите долго и счастливо. Я за вас теперь спокойна.
Ветер уносил ее слова в метель, смешивал с хлопьями снега, и они таяли над Чёрным озером, над заснеженным лесом, над хутором, где в кузнице еще долго не гас свет, а в доме звенел детский смех.
Конец
