Он думал, что жизнь кончена, и захлопнул дверь пустой квартиры. Заброшенный дом на краю деревни и развод в прошлом — казалось, хуже некуда. Но когда стены оживают, а в окнах загорается свет, оказывается, что счастье можно построить своими руками. Особенно если рядом есть те, кто ждет, и та, ради которой хочется чинить перила на крыльце
Дмитрий Волгин закрыл дверь городской квартиры и понял, что обратно ему не хочется. Развод с Леной, который ещё полгода назад казался катастрофой вселенского масштаба, теперь ощущался лишь усталой пустотой. С работы он возвращался к чужим стенам, к пицце в микроволновке и к телевизору, который орал в пустоту, заглушая мысли. Вечера давили на плечи бетонными плитами, а выходные и вовсе превратились в серое марево тоски.
Единственным живым человеком в этом вакууме оставался друг детства Лёшка Кондратьев. Лёха, коренастый, вечно пахнущий бензином и озерной тиной, ворвался к нему в субботу утром без стука, отодвинул ногой пустую бутылку из-под кефира и безапелляционно заявил:
— Собирай манатки. Надоело смотреть, как ты киснешь. Не ты первый, не ты последний. Поехали в Затишье.
— Куда? — Дмитрий поднял мутный взгляд от дивана.
— Ко мне, в деревню. Рыбалка. Щука сейчас — зверь. На наш Старый плёс, помнишь? Дуньку мою вспомни, лодку. Погода — сказка. Собирайся, чего думать? — Лёха говорил быстро, словно из пулемёта строчил, не оставляя шанса на возражения.
Дмитрий кивнул. Сборы заняли у него почти неделю. Он перебирал спиннинги с какой-то болезненной дотошностью, перестирывал старую камуфляжную робу, купил тушёнки, сгущёнки, свежего бородинского хлеба и палку сырокопчёной колбасы, от которой пахло праздником.
Деревня встретила их туманом и тишиной. Лёхин дом стоял на пригорке, старый, но крепкий, с резными наличниками, которые Лёха каждую весну подкрашивал голубой краской.
Рыбалка удалась с первой же утренней зорьки. Они вышли на воду, когда солнце ещё не разогнало молоко тумана. Лодка скользила бесшумно, и Дмитрий смотрел, как из белой мглы проступают тёмные силуэты деревьев.
— Завидую я тебе, Лёха, — сказал Дмитрий, когда они забросили удочки и закурили, глядя на поплавки. — Есть куда приехать. Корни у тебя тут. Родители живы. А у меня в деревне никого. Пустота.
— А что тебе мешает? — Лёха сплюнул за борт и подёргал леску. — Домов пустых — пруд пруди. Продают за копейки. До города — рукой подать, семь километров. Экология, тишина. Чего ты там, в своей бетонной коробке, забыл?
— Лена… — начал было Дмитрий.
— Лена теперь сама по себе, — перебил Лёха жёстко. — Ты теперь сам себе хозяин, Димон. Сам себе голова. Живи, как душа велит.
Слова друга упали в сухую землю, но дали росток. Дмитрий поймал себя на том, что всю обратную дорогу думал не о бывшей жене, а о том, как пахнет утренний туман и как скрипят половицы в Лёхином доме.
Через месяц Лёха подыскал ему вариант. Старенький, но крепкий пятистенок на краю деревни, прямо у спуска к озеру. Крыша местами прохудилась, крыльцо подгнило, но стены стояли ровно, и большая русская печь в центре дома была цела.
Дмитрий вдохнул запах старого дерева, печной золы и сухой травы и сказал:
— Беру.
Завертелась работа. Тоска отступила, спряталась где-то в щелях между брёвнами. Теперь некогда было хандрить — нужно было менять венцы, конопатить пазы, настилать новые полы. Лёха помогал по вечерам и в выходные, таскал доски, подшучивал:
— Гляди, Димон, я тебя другим человеком делаю. Земля, она ж не просто так, она притягивает. Ты её ладонями трогаешь, а она силу даёт. Вот увидишь, в город осенью и ехать не захочется.
Дмитрий только улыбался в ответ, вытирая пот со лба.
Лето пролетело в трудах. Он провёл воду, соорудил простейшую канализацию, отремонтировал печь, нанял местных мужиков для крыши. К сентябрю дом засиял свежей краской, на окнах появились белые наличники, а на крыльце Дмитрий собственноручно вырезал перила.
Родители приехали на новоселье в золотой осенний день. Мать, Анна Петровна, всплеснула руками и замерла у калитки.
— Батюшки светы, Димка! — ахнула она. — Мы-то думали, ты тут шалаш какой себе сколотил для рыбалки. А это же хоромы! Да как чисто, как славно!
Отец, Павел Иванович, крякнул, солидно прошёл по комнатам, постучал по стенам.
— Добротный сруб. Хозяин растёт, — сказал он коротко, но в глазах блестели скупые мужские слёзы гордости.
— Я вот чего хотел, мам, — Дмитрий обнял мать за плечи, чувствуя знакомый запах пирогов и ванили. — Работа у меня, дом пустой стоит. Не переедете ли? Поживёте пока? За хозяйством присмотрите.
— Да я с радостью! — вспыхнула Анна Петровна. — Паш, слышишь? Айда вещи собирать!
Отец усмехнулся:
— Ну, уговорил, сын.
Так и зажили. Мать варила щи из свежей капусты, пекла пироги с ливером и яблоками, отец по утрам уходил на озеро с дедовской удочкой и возвращался с плотвой и подлещиками. Вечерами сидели на крыльце, пили чай с мятой, слушали, как за огородами ухает выпь.
Зима укутала Затишье в пуховые одеяла. Жили тихо, уютно, обсуждая планы.
— Хочу пчёл завести, батя, — сказал как-то Дмитрий, глядя, как отец чинит старый рамочный улей, найденный на чердаке. — Помнишь, ты рассказывал, как в детстве с дедом Мишей на пасеке сидели?
Павел Иванович отложил молоток, снял очки и долго смотрел в окно на сугробы. Потом сглотнул комок в горле:
— Ох, сынок… Я бы с великим удовольствием. Это ж не просто мёд — это жизнь. Для меня это… как в молодость вернуться. Спасибо тебе.
— Не за что, батя. Мне самому радостно, что вы рядом. И веселее, и теплее.
Родители переглянулись. А через пару дней подошли к Дмитрию с разговором.
— Сын, мы тут с матерью подумали, — начал Павел Иванович, разглаживая бороду. — Хотим мы себе избу купить. Вон ту, через два дома, что продаётся. Сосновый сруб, крепкий ещё. Как ты на это?
— Чего? — Дмитрий даже ложку уронил в щи. — Вы что, обиделись? Или места вам мало? Да я вас не гоню!
— Не в том дело, Дим, — мягко сказала мать. — Ты мужик молодой, тебе сорок ещё нет. Хозяйка в доме нужна. Женщины на тебя заглядываются, мы ж видим. А мы с отцом — помеха. Своя изба рядом — и нам спокойно, и ты хозяин в доме полный.
Дмитрий хотел спорить, но понял — родители правы. Им нужен свой угол, своя независимость. Да и ему…
— Ладно, — улыбнулся он. — Давайте покупать. Вместе веселее хозяйство поднимать.
И снова завертелось. Родители оформили покупку, и весной, как только сошёл снег, начали ремонт в своей новой избе.
— Ну, вы даёте, Кондратьевы и Волгины, — хохотал Лёха, помогая таскать брёвна. — Целая династия переселенцев! Скоро вся деревня ваша будет.
— Будет, когда сестра Наташка из города переедет, — смеялся в ответ Дмитрий. — Но она пока детей в школе держит. Года через два подтянется.
Мать уже строила планы:
— Вы мне, мужики, сарай для кур подлатайте, — командовала она. — И загон для козочек. Я себе козу хочу, молоко своё.
— Будет тебе коза, мама, — улыбался Дмитрий.
Жители деревни часто заходили поглядеть на новых соседей. Деревня была небольшая, но дружная.
— Здравствуйте, переселенцы! С новосельем вас! — звонкий голос раздавался от калитки.
Почтальонка Мария, которую все звали просто Машей, каждый день приносила газеты и письма. Она была румяной, статной женщиной лет тридцати пяти, с лёгкой походкой и печальными, но очень добрыми глазами. Жила Мария через дорогу, в старом доме с покосившимся забором, вместе с бабушкой и дедом.
Дмитрий давно её приметил. Она не кокетничала, не строила глазки, как другие. Скромно опускала взгляд, если он засматривался, и торопилась к своему старенькому велосипеду.
— Заходи на пироги, Маша! — кричала Анна Петровна. — Мать сегодня с капустой напекла.
— Спасибо, Анна Петровна, зайду, как газеты разнесу, — улыбалась Маша.
Как-то за чаем она рассказала о себе. Работа тяжёлая, зарплата маленькая. Чтобы прокормить дочку Алёнку, держит хозяйство: коз, кур, гусей. Домой приезжает, и снова за работу. Мать с отцом её бросили в раннем детстве, разъехались по городам, создав новые семьи. Вырастили бабушка с дедом. А Алёнку она родила от залётного столичного дачника. Узнал о беременности — и как ветром сдуло.
— Вот так и живу, — закончила она тихо. — Кручусь как белка в колесе. Лишь бы дочку поднять.
Дмитрий слушал и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не жалость — уважение. Крепкая, сильная, чистая женщина.
— Ты смотри, сынок, — как-то осторожно сказала мать. — Машу не обижай. И без того судьба её не баловала. А если чувства нет, не морочь голову.
— Знаю, мам, — Дмитрий чмокнул её в макушку. — Всё я понимаю.
Но в душе уже всё решилось. Словно пазл сложился.
Лето набирало силу. Дмитрий взял отпуск, помогал отцу с пасекой, белил деревья в саду, ходил на рыбалку с Лёхой. Однажды, возвращаясь с озера с ведёрком плотвы, он встретил Машу, которая возилась в своём палисаднике.
— Мария, привет! — окликнул он. — Рыбки свежей не желаешь?
Она выпрямилась, откинула со лба прядь русых волос:
— Ой, Дмитрий Павлович, спасибо огромное! Люблю рыбку, а наловить некогда.
— Тогда пошли прямо сейчас, — выпалил он, сам удивившись своей смелости. — На вечернюю зорьку. Я удочек возьму. Весь улов — ваш.
Она засмеялась, смущаясь, но кивнула.
Озеро в тот вечер было нереальным. Вода стояла как зеркало, впитывая оранжевый закат. Они сидели на поваленной сосне, воткнутой в ил, смотрели на поплавки и молчали. Тишина была такой глубокой, что слышно было, как где-то далеко плеснула рыба.
Дмитрий смотрел на профиль Маши, на то, как закат золотит её волосы, на пушистые ресницы — и сердце заколотилось где-то в горле. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей.
Маша вздрогнула, отняла руку и поднялась, готовая бежать.
— Постой! — Дмитрий встал, преграждая путь. — Маша, я не хочу тебя напугать. Просто скажи: я тебе неприятен?
Она замерла, теребя край лёгкой кофты.
— Нет, — выдохнула она еле слышно. — Не в этом дело. Не хочу я, чтоб по деревне опять языками чесали. Я это… хлебнула сполна. А ты… ты хороший. У меня соседи лучше всех. Честное слово.
— Сосед, значит, — усмехнулся Дмитрий, и в глазах его заплясали чертики. — Хороший сосед. А можно мне из соседа переквалифицироваться? Сначала в друга? А потом и в кого побольше?
Маша не выдержала, прыснула в кулак, пряча улыбку:
— Если постараешься… можно попробовать.
Она снова села на сосну и взялась за удочку. И в ту же секунду поплавок Дмитрия ушёл под воду. Он дёрнул — и в воздухе сверкнула крупная плотва.
— Видала? — засмеялся он. — Это знак!
Рыбалка пошла веселее некуда. Клевало как из пулемёта. Они смеялись, кричали, путали лески, таскали одну рыбёшку за другой. Ведёрко быстро наполнилось доверху живым серебром. А когда солнце совсем ушло за горизонт, и комары начали атаковать со всех сторон, Дмитрий собрал снасти и подхватил ведро.
— Спасибо за вечер, — тихо сказала Маша.
— Это тебе спасибо, — ответил он, глядя прямо в глаза. — За надежду.
Они шли по тропинке в темноте, когда Дмитрий вдруг остановился, поставил ведро и, притянув Машу к себе, поцеловал. Властно, но нежно, словно боялся разбить.
Маша охнула, выронила свёрнутую куртку. Ведро с грохотом покатилось, рыба запрыгала по траве. Но Дмитрий не отпускал её, чувствуя, как она тает в его руках.
— Ой, рыба! — ахнула она, оторвавшись.
Они бросились собирать плотву в темноте, натыкаясь друг на друга и хохоча. Откуда ни возьмись прибежали деревенские кошки и устроили пир, ловко выхватывая рыбу прямо из-под рук.
Осень в Затишье выдалась тёплая и сухая, как по заказу. В середине октября, когда листья с клёнов облетели и устлали дороги золотым ковром, сыграли свадьбу.
Гуляли в доме Дмитрия — теперь уже их общем доме. На столах дымились мамины пироги, отец выставил бочонок молодого мёда, Лёха притащил баян и наяривал так, что стены дрожали. Маша, в простом белом платье с кружевами, сияла как майское солнце.
Приехала и сестра Наташа из города, высокая, смешливая, очень похожая на брата.
— Ну, у вас тут рай земной! — восклицала она, глядя на танцующих. — Может, и мне перебраться? Женихи холостые ещё имеются?
— А ты какой хозяйкой будешь? — поддела мать. — Вон на Машу глянь: и козы, и куры, и огород, и дом — всё блестит. А ты у нас городская неженка.
— Научусь! — смеялась Наташа. — Мария, возьмёте меня в ученицы?
Маша смущённо улыбнулась:
— Конечно, Наташа. Вместе веселее.
— Тогда принимайте! — Дмитрий обнял сестру. — Но сначала козы, куры и огород, а потом уже женихи! — он подмигнул, и все рассмеялись.
Поздно вечером, когда гости разошлись и стихла музыка, Дмитрий и Маша вышли на крыльцо. Осеннее небо было усыпано звёздами, и Млечный путь переливался молочной дымкой над озером.
— Спасибо, — прошептала Маша, прижимаясь к его плечу. — Я и не мечтала… Думала, так и доживу одна.
— Тише, — Дмитрий поцеловал её в висок. — Всё теперь будет по-другому. У нас всё будет.
— А знаешь… — она замялась, но потом решилась. — У меня ведь дочка, Алёнка. Она главный человек в моей жизни.
— Я знаю, — серьёзно ответил Дмитрий. — И я хочу, чтобы она стала и моей дочкой. Если ты позволишь.
Мария подняла на него глаза, полные слёз, и ничего не сказала. Только прижалась крепче.
Зима укрыла Затишье пушистым снегом. В доме Дмитрия и Марии теперь всегда пахло пирогами и хвоей, которую Алёнка приносила с прогулок. Девочка быстро привыкла к новому папе, который учил её рыбачить и мастерил кормушки для птиц.
В старом доме Марии, где остались бабушка с дедом, тоже кипела жизнь. Дмитрий с отцом помогли перестелить крыльцо и починили забор.
А по вечерам они часто собирались все вместе — в доме Дмитрия, у большой русской печи. Мать хлопотала с угощением, отец рассказывал старые истории, Алёнка засыпала под гул голосов, положив голову на колени Маше. Дмитрий смотрел на жену, на спящую дочку, на родителей, и чувствовал, как внутри разливается густой, тёплый свет.
Земля и вправду притягивает человека. Не для того, чтобы держать, а чтобы дать силу жить и любить. И свет над тихой водой никогда не гаснет, если в доме есть те, кого ты ждёшь.
Так и текла их жизнь, неспешная и полная. Весной завели пчёл, и старый Павел Иванович, надев дедову сетку, часами простаивал у ульев, разговаривая с ними, как с детьми. Мария расширила хозяйство, а Дмитрий, глядя на неё, уже подумывал о небольшой столярной мастерской.
Осенью пришло письмо от Наташи. Писала, что дела в городе сворачивает, что дети выросли и разъехались, и что хочет она купить домик в Затишье, рядом с братом.
Дмитрий прочитал письмо вслух за ужином.
— Ну что ж, — улыбнулась Мария, накладывая Алёнке кашу. — Значит, скоро наша деревня ещё одной Волгиной пополнится. Места всем хватит.
— Хватит, — согласился Дмитрий, глядя в окно, за которым садилось солнце, окрашивая озеро в розовый цвет. — Теперь на всё хватит.
