МИСТИКА. В один и тот же день две любимые женщины подарили ему детей. Счастье длилось ровно до того момента, пока его законная жена не забрала из роддома чужого мальчика, свято веря, что родила двойню. Теперь в их доме поселился не только ребенок от любовницы, но и нечто потустороннее, что жаждет вернуть свое
Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, закручивая их в маленькие воронки. Игнат Ветров стоял у панорамного окна своего офиса на пятнадцатом этаже и рассеянно следил за этим бессмысленным танцем. В руке он сжимал телефон, в ушах еще звучал собственный голос, только что сказавший другу сакраментальную фразу. Он самодовольно усмехнулся, поправил узел галстука. Только подумать – сегодня он станет отцом. Дважды. В разных концах города, в разных роддомах, две женщины готовились подарить ему наследников. У Веры, по прогнозам, должна была быть девочка, у Светы – мальчик. Игнат чувствовал себя если не демиургом, то уж точно героем-любовником из французского кино. Он ловко балансировал на грани, и эта игра пьянила похлеще коньяка.
— Ливень будет, Игнатий Петрович, — раздался за спиной голос секретарши. — Гроза обещают.
Игнат обернулся. За окном небо и правда наливалось свинцом.
— Тем лучше, Зиночка. Домашний уют ценятся в непогоду, — отрезал он, не подозревая, что эта непогода смоет всё, что он строил годами.
Часть первая. Рождение и тень
Роды у Веры начались стремительно, словно природа торопилась явить миру новую жизнь. Игнат метался между приемным покоем, где дежурила его теща Анна Сергеевна, и своей машиной, где в бардачке лежал букет алых роз, приготовленный для Светы. Телефон разрывался от сообщений. Света писала коротко: «Боль началась. Я боюсь. Ты приедешь?». Вера не писала ничего – она была в операционной.
К вечеру, когда город накрыла плотная, как ватное одеяло, тьма, все разрешилось. Вера родила девочку, слабым голосом назвав ее Полиной. Игнат поцеловал жену в мокрый лоб, посидел у кроватки, глядя на сморщенный личико дочери, и уже через час, сославшись на срочный проект, мчался в другой конец города.
В коридоре роддома №4 его встретила заплаканная Света. Она держала на руках сверток.
— Сын, Игнат. Наш сын, — прошептала она, и в ее глазах была такая беззащитная радость, что у Игната на мгновение кольнуло сердце. — Я назвала его Митей. В честь моего деда.
— Митя, — повторил Игнат, разглядывая мальчика. Тот спал, смешно нахмурив бровки. — Красивое имя.
Но радость его была омрачена. В голове стучала мысль о Вере. О том, как он будет выкручиваться теперь, когда у него двое новорожденных от разных женщин. Он успокаивал себя тем, что договорится, всё уладит, заплатит. Деньги всегда решали проблемы.
— Слушай, Света, — заговорил он, отведя девушку в сторону, к автомату с кофе. — Тут такое дело… У Веры тоже сегодня девочка родилась. Совпадение, конечно, но… Ты в палате с кем лежишь?
— С одной женщиной, Марьяной. Она скульптор, очень интересная. А что? — Света насторожилась.
— Ничего. Просто… не надо с ней болтать о лишнем. Обо мне. Про семью мою. Просто отец ребенка, и всё. Мало ли, мир тесен.
Света опустила глаза. Она знала, на что шла, но горький осадок от этих слов остался. Игнат поцеловал ее на прощание и уехал, пообещав позвонить.
Он не позвонил ни вечером, ни на следующий день. А на третий день раздался звонок от Веры. Голос жены был пустым, как выгоревший дом.
— Игнат… приезжай, — сказала она, и в трубке повисла тишина, которую он не решился нарушить вопросом.
В палате царил полумрак. Вера сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку. На тумбочке стоял нетронутый больничный ужин.
— Что случилось? Где Полина? — Игнат оглянулся.
— С Полиной всё хорошо. Вон она, в кювезе, — Вера кивнула на прозрачный бокс, где спала девочка. — А сын… Сын умер. Мой сын. Наш сын.
Игнат сел на стул, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он совсем забыл, что у Веры должна была быть двойня. В суматохе со Светой это вылетело из головы.
— Врачи сказали… внутриутробная гипоксия. Что-то пошло не так. Я даже не успела его увидеть живого, — Вера говорила тихо, монотонно, и этот тон пугал Игната больше, чем крик. — Мальчик. У нас был мальчик, Игнат.
Он подошел, обнял ее, чувствуя, как она безжизненна в его руках. Она не плакала. Горе Веры было беззвучным и глубоким, как океанская впадина.
— Я приеду за вами. Мы справимся, слышишь? Мы родим еще, — бормотал он, гладя ее по голове.
— Нет, — отрезала Вера. — Не надо. Жди нас дома. Я позвоню, когда буду готова.
Игнат уехал, раздавленный. В машине он долго сидел, сжимая руль. Мысль о сыне от Светы вспыхнула в мозгу болезненным, эгоистичным огнем. «У меня есть сын. Митя. Мой мальчик жив», — подумал он, и тут же устыдился этой мысли.
В ближайшие дни он разрывался. Вернул Веру с дочерью домой, взял на себя все заботы, старался быть идеальным мужем. Свете он звонил урывками, отделываясь краткими фразами.
— Проблемы, Света. Большие проблемы. Не звони пока. Я сам выйду на связь. За сыном пригляжу, не волнуйся, — говорил он в трубку, глядя, как Вера кормит Полю.
Света обиженно замолкала. Через неделю, не выдержав, она отправила ему фото Мити с подписью: «Он скучает по папе. И я тоже».
Игнат стер сообщение, чтобы не видела Вера. В душе его росла глухая стена.
Часть вторая. Тишина и буря
Прошло два месяца. Вера медленно возвращалась к жизни. Она занималась дочкой, кормила, купала, гуляла. Но взгляд ее оставался отсутствующим. По ночам Игнат просыпался от того, что жена сидела на кровати и смотрела в темный угол детской.
— Вер, ложись, — звал он.
— Мне кажется, я слышу его, — отвечала она. — Как он дышит. Рядом с Полей.
Игнат вздрагивал. Он предложил ей сходить к психологу.
— Нет, — отрезала Вера. — Не нужно. Я сама справлюсь. Я нашла способ.
Игнат тогда не придал значения этим словам. Он думал, она говорит о йоге или медитации. Он знал, что в семье Веры были странности: бабка её, по слухам, жила в деревне и зналась с травами да шепотками. Но Вера никогда этого не касалась.
Игнат же всё чаще ловил себя на желании увидеть сына. Тайком от жены он звонил Свете, назначал встречи, привозил подарки. Света жила в маленькой квартирке на окраине, которую он снимал для неё. Митя рос, и с каждым днем Игнат замечал в нем свои черты.
Света была художницей. Стены её комнаты были увешаны этюдами, набросками. Среди них появились и портреты Мити. Она пыталась рисовать и Игната, но он постоянно отказывался позировать.
— Ты как тень, Игнат, — однажды сказала она, откладывая кисть. — Приходишь, уходишь. А я даже портрета твоего не имею. Только в голове.
— Ну зачем тебе портрет? — отмахивался он.
В тот день, когда случилась трагедия, Игнат был на работе. Ему позвонила Светина подруга, Марьяна. Голос её был искажен ужасом.
— Игнат… Света… её больше нет.
Он вылетел из кабинета, не помня себя. На месте уже работала полиция. Как выяснилось, Света гуляла с коляской по набережной. Весна выдалась слякотной, на крышах старых домов нависали сосульки и глыбы снега. Одна из таких глыб сорвалась с пятиэтажки как раз в тот момент, когда она проходила мимо. Удар пришелся вскользь, но был смертельным. Коляска с Митей осталась невредимой – Света, заметив опасность, инстинктивно оттолкнула её в сторону, приняв удар на себя.
Игнат стоял над ограждением, смотрел на место, где ещё темнело пятно на асфальте, и не мог дышать. Чувство вины, дикое, всепоглощающее, душило его. Если бы он был рядом… Если бы он настоял, чтобы она жила в другом районе…
Марьяна временно забрала Митю к себе. У неё самой был грудной ребенок, и она могла помочь. Игнат приехал к ней вечером того же дня. Сел на кухне, уронил голову на руки.
— Я не могу его бросить. Не могу, — твердил он.
— А твоя жена? — прямо спросила Марьяна. — Ты ей скажешь?
Игнат молчал. Он знал, что должен сказать. И он боялся этого разговора больше всего на свете.
Дома Вера возилась с Полей. Он с порога рухнул перед ней на колени.
— Вер… прости меня. Я должен тебе всё рассказать.
И он рассказал. Всё. О Свете, о Мите, о том, что они ровесники Поли. О том, как погибла Света. О том, что Митя теперь сирота при живом отце.
Вера слушала, не перебивая. Лицо её не выражало ни гнева, ни удивления. Оно было похоже на маску. Когда он закончил, она спросила:
— Где он сейчас?
— У подруги Светы. Но я… я хочу забрать его. Вер, это мой сын. Он не виноват. Я понимаю, какое это испытание для тебя… Но я прошу. Умоляю.
Вера встала. Подошла к окну. Долго смотрела в ночь.
— Завтра утром мы поедем за ним, — сказала она ровным голосом. — Во сколько просыпается эта подруга?
Игнат опешил. Он ожидал чего угодно – скандала, истерики, развода. Но не этого ледяного спокойствия.
— Вер… ты как? Ты понимаешь?
— Я всё понимаю, Игнат. Я понимаю больше, чем ты думаешь. У мальчика должна быть мать. У нас будет сын. Так надо.
Часть третья. Возвращение
Митя появился в их доме. Первое время он капризничал, плакал, не узнавая ни запахов, ни голосов. Но Вера взялась за него с какой-то нечеловеческой самоотдачей. Она кормила его, укачивала, разговаривала с ним часами. Игнат с удивлением замечал, что жена относится к чужому ребенку с не меньшей нежностью, чем к родной Полине. Они стали для неё «двойняшками». Она одинаково одевала их, одинаково купала, одинаково целовала на ночь.
Игнат боялся поверить своему счастью. Смерть Светы стала страшной, но необходимой трагедией, которая свела его мир воедино. Теперь у него была полноценная семья. Он даже перестал видеть в сыне черты погибшей любовницы – только свои.
Но вскоре начали происходить странности.
— Как они у тебя в животике пинались! — однажды за обедом, глядя на возящихся в манеже детей, сказала Вера. — Особенно Митя. Он мне все ребра отбил, постреленок. Я даже дышать боялась.
Игнат поперхнулся чаем.
— Вер… что ты сказала?
— Я говорю, тяжело мне с ними было. Активные очень, — она улыбнулась.
— Но ты же… ты же не рожала Митю, — осторожно сказал Игнат.
Вера замерла. На лице её появилось выражение легкой рассеянности, будто она пыталась вспомнить что-то важное.
— Как не рожала? — переспросила она. — Я родила их. Двойню. Ты что, забыл?
Игнат похолодел. Он хотел возразить, но Вера уже переключилась на детей, напевая им песенку. Он решил, что это последствия стресса, и списывать такие моменты нужно на усталость.
Но «моменты» повторялись. Вера искренне верила, что родила обоих. Она вспоминала несуществующие подробности беременности, рассказывала о том, как они толкались, как у неё болела спина. Однажды ночью Игнат застал её в детской. Она стояла над кроваткой Мити и шептала:
— Прости меня, маленький. Прости, что сделала тебе больно тогда. Но я всё исправила. Ты теперь со мной.
— Вера! — окликнул он. — С кем ты говоришь?
Она вздрогнула, обернулась.
— Так, — махнула рукой. — Сны странные снятся. Всё хорошо, Игнат. Спи.
Вскоре после этого случая Игнат пришел с работы пораньше и застал жену в спальне. Дверь была приоткрыта. Он увидел, что комната погружена в полумрак, на полу горят толстые восковые свечи, расставленные по кругу. В центре круга лежала большая, старая книга с пожелтевшими страницами, миска с водой и фотография. Игнат не мог разглядеть, чья.
— Что за чертовщина?! — он ворвался в комнату. — Ты что творишь?
Вера резко обернулась. В глазах её горел нездоровый блеск.
— Не входи! Ты не должен! Ты всё испортишь! — закричала она, загораживая собой круг.
— Что здесь происходит? — Игнат схватил её за плечи, пытаясь отодвинуть.
— Мне нужно защитить сына! — выкрикнула Вера. — Его мать… она приходит! Света! Она ходит за ним! Она не дает мне покоя! Я слышу её каждую ночь!
Волосы на голове Игната зашевелились.
— Кто приходит? Вера, ты сошла с ума? Света мертва!
— Я знаю! Но она здесь! Вон там, в углу стоит! Смотрит на меня и шепчет! — Вера трясущейся рукой указала в пустой угол комнаты.
Игнат ничего не увидел. Только дрожащие тени от свечей на обоях. Ему стало по-настоящему страшно.
— Вер, успокойся. Там никого нет. Это нервы. Тебе нужно к врачу, — мягко, но настойчиво сказал он.
— Врачи не помогут, — прошептала она. — Только это. — Она кивнула на книгу. — Бабушкин дар. Я умею говорить с теми, кто ушел. Она пришла за сыном. Но я не отдам. Он мой.
Игнат силой вывел её из комнаты, уложил в постель, дал валерьянки. Сам он не спал всю ночь, глядя в потолок и вспоминая странные проговорки жены.
Часть четвертая. Голоса и тени
Шли месяцы. Вера то приходила в себя, то снова погружалась в пугающую реальность. Игнат настоял на визите к психиатру, которого рекомендовал друг. Вера согласилась, но ходила на приемы с каменным лицом, а после них запиралась в своей комнате и отказывалась говорить о лечении. Доктор Невельский, пожилой опытный врач, однажды отвел Игната в сторону.
— Ситуация сложная, Игнатий Петрович. У вашей супруги наблюдаются симптомы галлюцинаторно-бредового расстройства, осложненного глубокой психологической травмой. Она искренне верит в то, что видит и слышит. Лечение продвигается тяжело. Но сейчас важно одно: она не опасна для детей?
— Нет, что вы! — воскликнул Игнат. — Она с ними идеальна. Ласковая, заботливая.
— Это хорошо, — кивнул доктор. — Это наш якорь. Но берегите её и себя.
А Вера тем временем погружалась всё глубже. Она перестала спать по ночам. Игнат просыпался от её шепота. Она сидела на кровати и вела диалог с пустотой.
— Ты не заберешь его, — шипела она. — Он мой. Я его вырастила. Я его люблю.
— Ты украла его, — слышался ей в ответ тихий, мелодичный голос Светы. — Ты отняла у него мать.
— Это ты отняла у меня мужа! — огрызалась Вера.
— Я не отнимала. Я просто любила. А ты… ты убила меня, Вера. Ты захотела моей смерти.
Игнат, просыпаясь, слышал только голос жены. Ему становилось жутко до дрожи. Он пытался заговаривать с ней, но она не слышала его, поглощенная спором с призраком.
Вскоре Вера начала видеть Свету. Сначала смутный силуэт в углу, потом — более отчетливую фигуру. Худенькая, с длинными русыми волосами, в том самом платье, в котором она лежала в роддоме. Призрак не причинял вреда, не кричал. Он просто смотрел. Смотрел на Верины руки, когда она пеленала Митю, смотрел, как мальчик делает первые шаги, как произносит первое слово «ма-ма», обращаясь к Вере. И в этом взгляде была такая тоска, что Верино сердце разрывалось от смеси ужаса и вины.
— Зачем ты здесь? — шептала она, когда оставалась одна на кухне. — Уходи.
— Не могу, — отвечал призрак голосом, похожим на шелест листвы. — Я привязана. К нему. И к тебе. Ты ведь хотела, чтобы я была рядом. Ты сама меня привязала, когда проводила свой ритуал.
— Я не хотела тебя убивать! — в отчаянии выкрикивала Вера.
— Ты хотела убрать меня с дороги. Судьба исполнила твое желание самым страшным способом, — призрак грустно улыбался. — Я не виню тебя. Я пришла не мстить. Я просто хочу смотреть, как растет мой сын.
Часть пятая. Ритуал и правда
В тот вечер Игнат задержался на работе. В офисе появилась новая сотрудница, Лариса. Молодая, энергичная, она явно оказывала Игнату знаки внимания. Он, вспоминая историю со Светой, держался отстраненно, но в душе шевелилось неприятное чувство соблазна. Когда он вернулся домой, было уже за полночь.
В квартире горел только ночник в прихожей. Тишина стояла неестественная. Игнат прошел на кухню, налил воды. И тут из спальни донесся приглушенный звук. Он подошел к двери. Она была приоткрыта.
В спальне горели свечи. Их было много, они стояли на полу, на подоконнике, на туалетном столике. В центре комнаты, на полу, была начерчена мелом сложная фигура, напоминающая звезду. Вера сидела в центре этой фигуры в одной длинной ночной рубашке, с распущенными волосами. Перед ней стояла та самая старая книга и дымилась небольшая кадильница с травами. Рядом лежал длинный кухонный нож с темной деревянной ручкой.
— Вера! — закричал Игнат, рванув к ней. — Прекрати!
— Не входи в круг! — взвизгнула она, вскидывая руки. — Ты нарушишь защиту!
Игнат замер на пороге. Он увидел, что на груди у Веры висит странный амулет – сплетенные сухие травы и маленький детский носочек. Его сердце упало.
— Что ты делаешь? Это для чего? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
— Я изгоняю её! — Вера была в исступлении. — Она приходит каждую ночь! Она садится на кровать Мити! Она поет ему песни! Это мой дом! Мои дети! Я имею право на покой!
— Вера, здесь никого нет, — Игнат сделал шаг вперед, но она схватила нож.
— Не подходи! Я должна закончить! Я должна сказать слова! — Она забормотала нараспев что-то на непонятном языке, водя рукой с ножом над кадильницей.
И вдруг в комнате что-то изменилось. Свечи замигали, по стенам заметались дикие тени. Игнат почувствовал резкий холод, пробирающий до костей. Воздух сгустился. А потом он увидел ЕЁ.
В углу, там, куда не доставал свет свечей, начала формироваться фигура. Прозрачная, мерцающая, сотканная из лунного света и дыма. Света стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Веру с бесконечной печалью.
— Ты не прогонишь меня этим ритуалом, — голос призрака зазвучал явственно, и Игнат услышал его. — Этот круг держит нас обеих. Ты сама меня привязала, когда просила смерти. Наша связь теперь вечна.
— Замолчи! — закричала Вера, замахиваясь ножом на пустоту.
— Вера, остановись! — Игнат рванул к ней, выбивая нож. Лезвие со звоном упало на пол. — Посмотри на меня! Её здесь нет! Это твой больной разум!
— Есть! — Вера билась в его руках. — Ты тоже её видел! Я видела твой взгляд! Она стояла в углу!
Игнат молчал. Он не знал, что сказать. Он действительно что-то видел. Или ему показалось.
— Она говорит, что я убила её! — рыдала Вера, обмякая в его руках. — Что я пожелала ей смерти и моя магия сработала! Это неправда! Я просто хотела, чтобы она исчезла из нашей жизни! Я не хотела, чтобы она умирала!
Холод сковал Игната. Кусочки пазла начали складываться в чудовищную картину. Странные слова Веры после возвращения из роддома. Её уверенность, что она родила двойню. Её бабкины книги. И внезапная, нелепая смерть Светы.
— Что ты сделала? — прошептал он, отпуская жену. — Вера, что ты наделала?
— Я ничего не делала! — закричала она. — Я просто… я просто пошла к бабушкиным записям. Когда узнала, что она от тебя родила. Я нашла заговор… на отворот. На отнятие удачи. Я хотела, чтобы у неё всё пошло плохо, чтобы она уехала, чтобы у неё не было сил бороться за тебя. Я взяла волос, который она обронила на подушке в роддоме, и нитку от распашонки её сына… Я провела обряд. А через два месяца она погибла. Это я, Игнат? Это я виновата?
Она смотрела на него глазами, полными ужаса и безумия. Игнат отшатнулся. Его жена, мать его дочери, оказалась способна на такое.
— Ты… ты ведьма, — выдохнул он.
— Я просто хотела сохранить семью! — взвыла Вера.
В этот момент из детской донесся плач. Сначала один голос, потом второй. Игнат выбежал в коридор. В дверях детской он столкнулся лицом к лицу с призраком Светы. Та стояла, загораживая проход, и смотрела на него.
— Она не виновата, Игнат, — тихо сказала Света. — Она хотела любви. А я хотела счастья. Мы обе ошиблись. Но дети не должны страдать.
Призрак растаял, как утренний туман. Игнат вбежал в детскую. Поля и Митя сидели в своих кроватках, оба плакали. Митя тянул ручки к двери и звал: «Мама! Мама!». Но Игнат не знал, кого из двух матерей он зовет.
Часть шестая. Тени уходят в свет
В эту ночь Игнат не сомкнул глаз. Он сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел, как за окном занимается рассвет. Вера спала в спальне, обессиленная после истерики. Дети успокоились к утру. Тишина в квартире стояла звенящая, готовая лопнуть от малейшего звука.
На рассвете в кухне появилась Света. Она была почти прозрачной, но контуры её тела казались более четкими, чем раньше. От неё исходило мягкое, теплое сияние.
— Ты пришла проститься? — хрипло спросил Игнат.
— Да, — кивнула она. — Время пришло. Я оставалась здесь только ради него. Ради Мити. Я хотела убедиться, что он в безопасности, что его любят. Теперь я вижу: Вера любит его как родного. Может быть, даже сильнее, чем родная мать смогла бы. У неё дар любить чужих детей.
— Она причинила тебе зло, — напомнил Игнат. — Она хотела тебе зла.
— Она хотела защитить своё, — поправила Света. — И её желание, усиленное древней силой, обернулось трагедией для всех. Но в этом ли её вина? Мы все играли с огнем. Ты, когда заводил семью на стороне. Я, когда соглашалась на роль любовницы, надеясь втайне, что ты уйдешь к нам. Вера, когда полезла в магию, не понимая её истинной цены. Мы все нарушили границы. Я заплатила самую высокую цену. Но теперь я свободна.
— Куда ты уйдешь? — спросил он.
— Туда, где нет обид и ревности, — улыбнулась Света. — В сад, где растут звезды и поют реки. Передай Мите, когда он вырастет… Передай, что его мать любила его больше жизни. И что она гордится им. И передай Вере… — она замолчала, подбирая слова. — Передай Вере, что я её прощаю. И пусть она простит себя саму. Иначе ей никогда не выйти из тьмы.
Света подошла к Игнату и легко коснулась его плеча. Он почувствовал тепло, разливающееся по телу, и запах весенних цветов.
— Прощай, Игнат. Живи честно. Ради них.
Она растаяла, как облако, растворяющееся в солнечных лучах. В кухне сразу стало светлее, словно ушла тяжесть, давившая на стены долгие месяцы.
В дверях стояла Вера. Бледная, с темными кругами под глазами, но со странным спокойствием во взгляде.
— Она ушла, — сказала Вера. Это был не вопрос, а утверждение.
— Да.
— Я чувствую. В доме стало… пусто. Но хорошо.
Она села напротив Игната.
— Я помню всё, — тихо сказала она. — Весь ужас, что я натворила. И свою глупую ревность, и ритуал, и её голос в голове. Я не могу это изменить. Но я могу попытаться искупить.
— Как?
— Любить их. Обоих. Каждый день. Не делая различий. Быть им настоящей матерью. И, может быть, когда-нибудь… научиться прощать себя. — Она подняла на него глаза. — Ты останешься с нами?
Игнат долго молчал. Он думал о Свете, о её прощении, о её словах про честную жизнь. Он смотрел на Веру – женщину, которую любил когда-то, которая родила ему дочь и которая совершила страшный грех, но была готова нести за него крест.
— Останусь, — наконец сказал он. — Но теперь всё будет по-другому. Никакой лжи. Никаких тайн. Мы будем учиться жить заново. Втроем. Нет, вчетвером.
Он имел в виду память о Свете. Она должна была стать частью их семьи – невидимой, но важной.
Часть седьмая. Эпилог. Трава у дома
Прошло двадцать лет.
На окраине города, в старом доме с большим садом, жила семья. Игнат Ветров, поседевший, но сохранивший стать, теперь работал не в шумном офисе, а в собственной мастерской – проектировал небольшие, но красивые деревянные храмы и часовни по заказам. Вера, в легком светлом платье, с распущенными седыми волосами, хлопотала в огороде. Её уже давно не мучили кошмары, а визиты к доктору Невельскому остались в далеком прошлом. Она нашла успокоение в земле, в растениях, в тихом росте цветов и деревьев.
Из дома выбежала молодая девушка, Полина. Она училась на биологическом факультете и приехала на выходные. За ней, чуть медленнее, вышел высокий светловолосый юноша с добрыми глазами. Дмитрий. Он закончил художественное училище и теперь писал картины в мастерской на чердаке.
В саду, под старой яблоней, стояла скамья. На спинке скамьи была прикреплена небольшая медная табличка с гравировкой: «Светлый ангел». Каждое утро Вера приносила сюда свежие цветы из своего сада. Сегодня это были белые лилии.
— Мам, — позвал Дмитрий, подходя к скамье. — Я закончил картину. Хочу тебе показать.
— Покажи, сынок.
Он протянул ей небольшой холст. На нем была изображена женщина с длинными русыми волосами, стоящая в полный рост в цветущем лугу. Лицо её было чуть размыто, но в нем угадывалась неземная красота и доброта. За её спиной сиял свет.
— Это она? — тихо спросила Вера.
— Да. Я никогда её не видел, но чувствую, что это она. Мне часто снится луг и женщина в белом. Она поёт мне колыбельную. А вчера во сне она взяла меня за руку и привела к этому дереву. Сказала: «Тут будет хорошо». И указала на это место, под яблоней.
Вера и Дмитрий стояли рядом. Из дома вышел Игнат, подошел к Полине, обнял её за плечи. Четверо людей смотрели на старую яблоню, усыпанную бело-розовым цветом. Ветер колыхал ветви, и лепестки кружились в воздухе, словно чьи-то невидимые руки осыпали их дождем.
— Я хочу здесь похоронить её прах, — вдруг сказала Вера. — Игнат, помнишь, ты говорил, что у Светы не было могилы, только кремация и урна в колумбарии? Я хочу, чтобы она была здесь. С нами. Под этой яблоней.
Игнат кивнул. За эти годы они научились понимать друг друга без слов.
Через неделю, на рассвете, Вера и Дмитрий закопали под яблоней небольшую деревянную шкатулку. Когда они закончили, солнце взошло над садом, заливая всё золотым светом. На листьях яблони блестела роса. И вдруг Дмитрий вскрикнул и указал вверх.
На самой высокой ветке, прямо над тем местом, где закопали шкатулку, распустился огромный, невиданной красоты цветок. Он был похож на лилию, но лепестки его переливались всеми оттенками розового и золотого, словно сотканные из зари.
— Мама… — прошептал Дмитрий, глядя на цветок.
Вера улыбнулась. Слезы текли по её щекам, но это были не слезы боли. Это было облегчение. Примирение. Прощение.
В этот момент легкий ветерок пронесся по саду, ласково коснулся лиц Веры и Дмитрия, прошелестел в ветвях яблони, и ему почудился тихий, счастливый смех, уносящийся в бесконечное синее небо.
Вечером вся семья сидела на веранде. Полина читала книгу, Дмитрий делал наброски в альбоме, Игнат чинил старый стул, а Вера пила чай с мятой, выращенной в её саду.
— Знаешь, — сказал Игнат, отложив молоток. — Я часто думаю о том, что она сказала тогда, перед уходом. Про сад, где растут звезды и поют реки.
— Мне кажется, я теперь понимаю, о чем она, — ответила Вера, глядя на вечернее небо, где зажигались первые звезды. — Этот сад везде. Где есть любовь, прощение и память. Он внутри нас.
Дмитрий поднял глаза от альбома.
— Я хочу нарисовать этот сад, — сказал он. — Большую картину. Чтобы все, кто на неё посмотрит, чувствовали то же, что мы сейчас. Покой.
— Нарисуй, сынок, — кивнул Игнат. — Нарисуй.
В ту ночь Дмитрию снова приснилась женщина в белом. Она стояла посреди бескрайнего луга, усыпанного цветами. Вокруг неё летали светлячки, а вдали, за холмами, сияла радуга, уходящая прямо в звездное небо. Женщина улыбнулась ему и помахала рукой.
— Спасибо, что дал мне имя, — прошептала она. — Я всегда буду с тобой. В каждом цветке, в каждом луче солнца, в каждом твоем вдохе.
Дмитрий проснулся с рассветом. В окно лился золотой свет. Он встал, подошел к мольберту и начал рисовать. Он работал не останавливаясь, словно кто-то водил его рукой. К вечеру картина была готова. На ней был луг, полный цветов, и женщина, стоящая к зрителю спиной, глядящая на бескрайнее сияющее небо. Вокруг неё кружились светлячки, а над головой, в вышине, сияла новая, яркая звезда.
Он назвал картину просто: «Сон в траве».
Игнат и Вера, войдя в мастерскую, замерли. В картине было столько света, жизни и покоя, что комната словно наполнилась теплом.
— Это она, — тихо сказала Вера. — Ты вернул её, Митя. Вернул в этот мир, но уже по-настоящему, навсегда.
Сад за окном шумел листвой. Яблоня цвела, роняя лепестки на мягкую траву, под которой обрела вечный покой та, чья любовь оказалась сильнее смерти, сильнее обид, сильнее магии. Она не исчезла. Она стала частью этого сада, этой семьи, этого мира. И в тихие летние вечера, когда ветер колышет траву, можно было расслышать в его шорохе тихий, мелодичный смех женщины, нашедшей наконец свой настоящий дом.
Конец.
