Она примеряла украшения свекрови и ревновала мужа к призракам из прошлого, пока случайные письма не привели её на порог к той, кого она считала разлучницей. То, что она увидела там, заставило её впервые в жизни опуститься на колени не от боли, а от стыда
— Ну, Веруня, хозяйствуй, а мне пора, — Андрей промокнул губы льняной салфеткой, бесшумно отодвинул тяжелый стул и принял из рук жены пиджак. — Опять совет по тресту, сам понимаешь, без меня там каша заварится.
Вера проводила его до двери, подставила щеку для поцелуя и, щелкнув замком, прислонилась спиной к прохладным филенкам. Квартира дышала. Это была не тишина пустоты, а именно дыхание — глубокое, чуть слышное, как у спящего великана. Квартира свекрови, Галины Аркадьевны, которую та оставила им, словно завещание.
Они переехали только вчера. Громоздкие чемоданы все еще стояли в прихожей, пахло столярным клеем от старых книжных шкафов и сухими травами, что висели пучками на кухне. Вера обожала эту квартиру с первого взгляда, когда еще пять лет назад впервые переступила ее порог невестой. Высоченные лепные потолки, зеркальный паркет «елочкой», в котором отражался свет хрустальных люстр, рояль «Беккер» в углу гостиной, накрытый тяжелым бархатным пасом.
Галина Аркадьевна была женщиной властной, с аристократичной сединой в волосах и острым, как вязальная спица, умом. Она никогда openly не конфликтовала с Верой, но между ними всегда стояла невидимая стена вежливого холода. «Слишком проста для нашего Андрюши», — читалось в ее взгляде, когда Вера ошибалось в застольном этикете или не могла поддержать разговор о нашумевшей премьере во МХАТе. Андрей, инженер-проектировщик, разрывался между двумя женщинами, но любил мать преданно и слепо. Жили в служебной коммуналке, ждали очереди на кооператив.
А теперь Галины Аркадьевны не стало. Сердце. И Вера, наконец, осталась одна в этом великолепии.
Она накинула ситцевый халатик, повязала косынку, чтобы не осыпать пылью волосы, и принялась за уборку. Влажная тряпка скользила по лакированным бокам секретера, по полированным крышкам столиков. Взгляд то и дело натыкался на фотографии в резных рамках. Черно-белый мир, застывший навечно. Вот Андрей, совсем еще мальчишка, в гимнастерке, с лихим чубом. Вот его отец, Илья Григорьевич — статный полковник с уставшим лицом, погиб под Кенигсбергом в сорок пятом. А вот сама Галина Аркадьевна в довоенном шелковом платье с рюшами — тонкая, насмешливая, красивая той зрелой красотой, которой Вера могла только завидовать.
Вера провела пальцем по корешкам книг в шкафу — Тургенев, Бунин, какой-то томик Блока на иностранном языке. Свекровь была интеллигенткой в третьем поколении, с безупречным вкусом и острым языком. Вера чувствовала себя рядом с ней Золушкой, которую пустили во дворец, но не выдали бального платья.
Закончив с гостиной, она подошла к письменному столу. Массивный, с зеленым сукном, исцарапанным перьями, и множеством ящиков. Андрей просил разобрать бумаги, отделить важное от макулатуры.
Вера села в скрипучее венское кресло и начала выдвигать ящики один за другим. Счета за дрова, квитанции, рецепты, вырезки из журналов мод. В нижнем, глубоком ящике, под стопкой пожелтевших калькированных чертежей, она нащупала тяжелую жестяную коробку из-под монпансье. Внутри, на бархатной ветоши, покоились старинные монеты — коллекция Ильи Григорьевича, нумизмата-любителя. Вера хотела уже задвинуть коробку обратно, как рука ее наткнулась на что-то еще. Шкатулка.
Деревянная, чеканная, с затейливым узором. Вера узнала ее. Галина Аркадьевна однажды, словно дразня невестку, демонстрировала свои «сокровища» — ожерелье из речного жемчуга, камеи, броши. «Тебе, Верочка, это все пригодится, — говорила она с ледяной улыбкой, — но не сейчас. Потерпи».
Вера открыла крышку. Украшения мягко звякнули. Сердце ее пропустило удар. Сверху, на потертом бархате, лежал браслет. Тонкая змейка из тускловатого серебра, кусающая свой хвост — символ бесконечности. Глаза змеи были усыпаны крошечными, чистой воды изумрудами, а вдоль хребта вилась тропинка из рубиновой крошки, похожей на капли крови.
Вера, завороженная, достала его. Холодок металла обжег пальцы. Она застегнула замок на запястье. Змейка легла идеально, словно ее отливали по Вериной руке. «Какая красота», — прошептала она. Это был не просто браслет, это была вещь с характером, с историей. Вера представила, как наденет его с темно-вишневым бархатным платьем, которое нашла в шкафу свекрови и которое оказалось ей впору. Платье было единственным, что подошло из всего гардероба — видимо, Галина Аркадьевна шила его давно, до болезни.
Аккуратно положив браслет обратно, Вера поставила шкатулку на видное место — на комод в спальне. Пусть Андрей сам увидит и спросит. Тогда и можно будет попросить змейку насовсем. Не украла же, в конце концов, она хозяйка.
Дни летели быстро. Вера с упоением вживалась в роль единоличной правительницы этих апартаментов. Переставила кресла, убрала в кладовку пару «старушечьих», как она считала, этажерок, купила новые яркие шторы в гостиную. Андрей смотрел на метаморфозы с легкой грустью, но молчал. Он любил жену, и мать свою любил, и теперь в его душе поселился раздрай: мамины вещи исчезали, уступая место Вериным безделушкам. «С прошлым нужно расставаться вовремя, — говорила Вера, заметив его тоску. — Иначе оно затянет, как омут».
Андрей лишь вздыхал и прятался за газетой. Он часто вспоминал войну. Не парады и оркестры, а холод, болотную жижу, и тот случай под Ржевом, когда осколок мины чиркнул по лицу, и он на несколько дней ослеп. Лежал в полевом госпитале с забинтованной головой, слушал голоса. Один голос, женский, тихий, с каким-то особым, певучим выговором, читал ему письма, диктовал ответ для матери, кормил с ложечки бульоном. Он так и не узнал, как она выглядит — зрение вернулось, когда ее уже перевели в другой эшелон. Остались лишь воспоминания о голосе и, как ирония судьбы, очки, которые он теперь носил постоянно.
Веру забавляла эта его «близорукость», но в решениях Андрей был тверд, и в работе горел по-настоящему. Он восстанавливал заводы, ездил в командировки, жил впроголодь, но дело свое любил. Единственное, что раздражало Веру — его привычка курить самокрутки. Резкий, терпкий запах махорки въедался в шторы.
— Андрей, ну сколько можно! — возмущалась она. — Дым коромыслом! Купил бы нормальные папиросы, «Казбек» или «Герцеговину Флор». Неужели трудно?
Андрей отмалчивался. Для него запах самокрутки был запахом фронтового братства, короткой передышки между боями, когда курево пускали по кругу и каждый затягивался тем дымом, который выпустил товарищ.
— Нет, Верунь, не могу я эти папиросы, — мягко отвечал он. — Бумага там другая, табак прессованный, дух не тот.
Вера лишь качала головой, считая это мужским чудачеством. Войну она пережила в эвакуации, в Ташкенте, где было жарко, сытно и много фруктов. К «мужицкой» простоте мужа она относилась снисходительно, как к милой, но досадной черте.
Как-то раз, проводив Андрея в очередную командировку (он сказал, что на Урал, на неделю), Вера позвонила подруге.
— Зинка, приезжай! Андрюха укатил, квартиру покажу, посидим, чайку с вареньем попьем.
Зинаида, подруга еще с техникума, шумная, бойкая, работала кассиршей в сберкассе и обожала Верину «барскую» жизнь.
— Ой, Верк, я после работы, часиков в семь. Жди!
До прихода подруги время еще было. Вера решила продолжить разбор бумаг в секретере свекрови. Андрей просил найти какие-то документы на дачный участок.
Она выдвигала ящичек за ящичком. Письма, открытки с видами Крыма, сухие цветы, закладки. В одном из отделений, в самой глубине, лежала плотная стопка писем, перевязанная суровой ниткой. Вера машинально развязала узел.
Первое письмо было написано мелким, бисерным почерком, строчки прыгали, наезжали друг на друга. Вера глянула на подпись. «Твоя Аня».
Сердце ее неприятно кольнуло. Это было письмо к Андрею. Она пробежала глазами несколько строк. «…ходили в лес, брусники много в этом году, мама насушила на зиму…», «…помнишь, как мы сидели у костра и ты рассказывал про довоенную Москву…», «…приезжай скорее, слепыш мой ненаглядный, я соскучилась…»
«Слепыш». Так называл Андрея только тот самый голос из госпиталя. Он как-то рассказывал Вере об этом, вскользь, с улыбкой. Кровь бросилась Вере в лицо. Она лихорадочно хватала конверты, смотрела на даты. Письма шли регулярно, раз в месяц, последние несколько лет.
В одном из конвертов лежала фотография. Маленькая, на плотной картонке. Женщина, чуть старше Веры, с короткой стрижкой, острыми скулами и большими, какими-то испуганными глазами, смотрела прямо в объектив. Ничего особенного, простая, худая.
Вера заметалась по комнате. Измена! Вот она, измена! А он ей про Урал, про заводы! Она бросилась к ежедневнику Андрея, который он всегда держал на письменном столе. Сверка дат не оставляла сомнений: половина его «командировок» приходилась на те самые числа, когда Аня писала ему о бруснике и о том, что ждет.
В дверь позвонили. Зинка.
Вера распахнула дверь, бледная, с трясущимися губами, ворвавшуюся в прихожую подругу потащила в комнату.
— Зин! Зиночка! Смотри! — она трясла перед ее носом письмами. — Он к ней ездит! К этой… Ане! Все эти годы! Он мне врал!
Зинаида, присев на диван, быстро пробежала глазами пару писем, потом еще одно. Нахмурилась.
— Адрес тут? — деловито спросила она. — Город какой?
— Тут, тут, Подлипки, это недалеко, электричкой часа два.
— Так чего мы ждем? — Зинаида решительно встала. — Собирайся. Поедем и посмотрим на эту Аню. В глаза ей плюнем. Я с тобой.
— А если он там? — прошептала Вера.
— Тем лучше! При всех и разберемся.
Вера заметалась по комнате. Страх, гнев, обида душили ее. В голове билась одна мысль: «Я должна быть лучше нее. Красивее. Я покажу ему, кого он променял».
Она достала из шкафа то самое вишневое бархатное платье. Надела его, дрожащими руками поправила волосы, подвела глаза. Потом, словно надевая доспехи перед битвой, открыла шкатулку и застегнула на запястье браслет-змейку. Холод металла отрезвил ее на секунду, но тут же гнев вспыхнул с новой силой.
Через два часа они с Зинаидой уже тряслись в дребезжащей электричке. Вера сидела, прямая, как натянутая струна, в своем бархатном великолепии, ловя на себе удивленные взгляды попутчиков в телогрейках и ватниках. Зинаида, в своем единственном приличном драповом пальто, чувствовала себя оруженосцем, идущим в бой.
В городке Подлипки было сыро и ветрено. Деревянные дома, лужи, редкие фонари. Адрес, указанный на конверте, привел их к невысокому дому с резными наличниками.
— Я позвоню, — скомандовала Зинаида и решительно нажала на кнопку звонка.
Дверь открыла пожилая женщина в фартуке, с испачканными мукой руками. Она с недоумением уставилась на разодетую Зинаиду.
— Вам кого?
— Нам Анну, — отрезала Зина. — Откройте, мы из горкома, с проверкой.
— Из горкома? — женщина побледнела, вытерла руки о фартук. — А что случилось? Анечка больна, она не может… Проходите.
Она посторонилась, пропуская их в сени. Вера, до этого прятавшаяся за спиной подруги, шагнула вперед. Бархат платья зашуршал, браслет блеснул в полумраке.
— Где она? — тихо, но жестко спросила Вера.
— Там, в горнице, — растерянно показала женщина. — Да что стряслось-то?
Вера, не слушая, толкнула дверь в горницу и застыла на пороге.
Комната была небольшой, чисто выбеленной. В углу — иконы. На стене — дешевые репродукции Шишкина. И кровать. Старая железная кровать, высокая, с панцирной сеткой. А рядом с кроватью — инвалидное кресло на деревянных колесах. В кресле сидела та самая женщина с фотографии. Короткие волосы, острые скулы, большие глаза. На коленях у нее лежало лоскутное одеяло, под которым угадывались неподвижные, тонкие ноги.
А рядом с креслом, на табуретке, сидел Андрей. Он читал вслух газету. При появлении Веры он осекся на полуслове, медленно поднял голову, и его лицо из спокойного и умиротворенного стало каменным.
— Вера? — голос его был страшен своей тишиной. — Ты что здесь делаешь?
Вера стояла, не в силах вымолвить ни слова. Гнев, который гнал ее сюда, схлынул, оставив после себя липкую, тошнотворную пустоту. Она смотрела на неподвижные ноги женщины под одеялом, на ее худые руки с узловатыми пальцами, и чувствовала себя нестерпимо, чудовищно голой в своем красивом платье. Змейка на запястье вдруг показалась не драгоценностью, а дешевой побрякушкой.
Анна переводила взгляд с Андрея на Веру и обратно. В ее глазах мелькнуло понимание, потом испуг, потом какая-то горькая, усталая покорность. Она одернула кофту на впалой груди.
— Андрюша, — тихо сказала она. — Это, наверное, Вера? Та, с которой ты венчался? Здравствуйте, Вера.
Голос у нее оказался именно такой, как описывал Андрей — тихий, певучий, с каким-то особенным, ласковым тембром.
Вера молчала. Зинаида, застывшая в дверях, потерянно теребила пуговицу пальто.
— Ты зачем приехала? — повторил Андрей, поднимаясь. В его голосе не было злости, только усталость и боль.
— Я… я думала… — голос Веры сорвался.
— Ты думала, что у меня тут любовница? — Андрей горько усмехнулся. — Да, Вера. Ты всегда так думаешь. Ты всех женщин видишь соперницами. А это Аня. Та самая Аня, что вытащила меня с того света в сорок третьем. Медсестра. Под Ржевом мы в болото провалились, она ноги отморозила намертво. Гангрена. Еле спасли, но ходить она больше не сможет никогда. Поняла? Ни-ког-да.
Он говорил отрывисто, жестко, рубя воздух ладонью.
— После госпиталя мы потерялись. А в сорок шестом она нашла мой адрес через мамин справочный. Написала. Я приехал. У них здесь никого, мать старая, дров наколоть некому, крышу починить, за продуктами сходить. Я помогаю. И буду помогать. Потому что если бы не она, не ее руки, не ее голос, который я слушал слепой, меня бы сейчас не было. Поняла теперь? Это не любовь, Вера. Это больше, чем любовь. Это долг перед Богом и перед собой. А ты со своей ревностью…
В комнате повисла гробовая тишина. Мать Анны, Ольга Борисовна, беззвучно плакала, прижав платок к губам. Анна смотрела в окно, на серое, вечернее небо. По ее щеке медленно ползла одинокая слеза.
Вера сделала шаг вперед, потом другой. Она подошла к креслу Анны и опустилась перед ним на колени, прямо на холодный, крашеный пол. Бархат платья жалобно хрустнул.
— Простите меня, Анна, — прошептала она, глядя снизу вверх в ее глаза. — Я дура. Я ничего не знала. Простите.
Анна медленно перевела взгляд с окна на Веру. В ее глазах не было злости, только бездонная усталость и, как показалось Вере, тихая жалость к ней самой.
— За что простить? — так же тихо ответила Анна. — Вы любите его. Я это сразу поняла. А за любовь не судят. Вставайте, Вера. Холодно на полу.
Вера покачала головой, не в силах подняться. В ней что-то сломалось. Стена, которую она возводила всю жизнь, защищаясь от мнимых соперниц, рухнула, придавив ее самой же тяжестью собственной глупости. Она чувствовала себя маленькой, гадкой и невероятно стыдной.
Обратный поезд они ждали на продуваемом всеми ветрами перроне. Андрей вышел их проводить. Он молчал, курил свою самокрутку, пряча руки в карманы пальто. Вера, Зинаида и он стояли втроем, и ветер трепал Верины волосы, выбившиеся из-под шляпки.
— Андрей, — наконец нарушила молчание Вера. — Я дура. Я прошу тебя, вернись к ней. Посиди с ней. Я доеду сама. И… приезжай к ней столько, сколько нужно. Я не буду… я больше никогда…
Андрей повернулся к ней, снял очки, протер их запотевшие стекла. Без них его лицо казалось беззащитным и усталым.
— Ты правда так думаешь? — спросил он.
— Да, — твердо сказала Вера. — Я поняла сегодня, что есть вещи, которых я не знаю и не пойму никогда. Но я хочу хотя бы не мешать.
Андрей кивнул, надел очки, притянул Веру к себе и поцеловал в висок.
— Езжайте. Я завтра вернусь. И Вера… спасибо.
Они с Зинаидой сели в вагон. За окном поплыли огоньки полустанков. Зинаида все пыталась заговорить, но Вера молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу. Браслет-змейка больно впивался в запястье. Она расстегнула замок и положила его в сумочку. К чему теперь эти доспехи?
Прошел год. Вера больше не ревновала. Это чувство ушло так же внезапно, как и пришло, оставив после себя удивление: как можно было жить с такой тяжестью в душе? Андрей ездил в Подлипки раз в месяц, иногда брал с собой Веру. Вера сначала стеснялась, держалась в сторонке, но потом привыкла. Она возила Анне книги, новые журналы, душистое мыло, которое та любила. Ольга Борисовна научила ее печь те самые пирожки с брусникой, что так нравились Андрею. Они сидели в горнице втроем — Вера, Анна и Андрей, пили чай из блюдец, и Вера вдруг поймала себя на мысли, что ей здесь хорошо. Спокойно. Уютно. И нет в этом покое ни капли фальши.
Они с Анной говорили о жизни. Анна, прикованная к креслу, знала о жизни столько, сколько Вере и не снилось. Она понимала людей, угадывала их мысли, видела самую суть.
— Ты не кори себя, Вер, — сказала она как-то, когда они остались вдвоем. — Ревность — она от неуверенности. От страха, что тебя разлюбят. А Андрей… его любовь, она не на один день дана. Она на всю жизнь. Я это знаю.
— А ты? — вырвалось у Веры. — Ты его любишь?
Анна долго молчала, глядя на огонек керосиновой лампы.
— Люблю, — просто ответила она. — Так, как любят солнце или дождь. Без надежды, что они станут твоими. Они просто есть. И этого довольно.
Вера сжала ее сухую, теплую руку.
В том же году Вера забеременела. Роды были тяжелыми, преждевременными. Ребенок, мальчик, родился слабеньким, с каким-то внутренним кровоизлиянием. Его увезли в реанимацию, в кислородную палатку.
Три дня и три ночи Вера провела в больничном коридоре, на жесткой деревянной скамейке. Рядом сидели другие женщины — такие же бледные, с красными глазами, сжигаемые тревогой. Они почти не разговаривали, только изредка перекидывались парой слов, поддерживая друг друга. Ночью, когда коридор погружался в полумрак, они прижимались друг к другу, чтобы согреться, и молчали, глядя на дверь, за которой боролись за жизнь их дети.
Под утро третьего дня Вера задремала. Сквозь сон она почувствовала чью-то руку на своем плече. Открыла глаза. Рядом сидела Анна. В инвалидном кресле. Ее привез Андрей. Она взяла Веру за руку и сказала:
— Держись. Я с тобой. Помнишь, я тебе говорила про рассвет? Мы с Андреем тогда, в болоте, думали, что последний рассвет видим. А он оказался первым. Он всегда первый. Сейчас тоже рассвет будет.
Вера посмотрела в окно. За грязными стеклами больничного окна небо на востоке начинало светлеть. Сначала робко, потом все смелее, заливая палаты и коридоры розовым, живительным светом. И в этот самый момент дверь реанимации открылась, и усталая, улыбающаяся медсестра сказала:
— Мама Вера? Кризис миновал. Сын будет жить.
Вера разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Анны. А та гладила ее по голове своей сухой, теплой ладонью и смотрела в окно, на разгорающийся новый день.
И Вера вдруг поняла, что значит тот самый главный рассвет. Тот, что роднит людей навсегда, вне зависимости от крови и уз. Тот, что стирает обиды и ревность, оставляя лишь чистое, сильное чувство жизни, которую ты подарил или которая подарила тебя.
Вот так и вышло, что у Веры, Андрея и Анны оказался один общий, тревожный и счастливый рассвет на троих. А потом были и другие рассветы, долгие годы. И все эти годы Вера знала: у ее мужа есть верный друг, а у нее самой — сестра, которой не становилось легче, но от которой всегда исходил ровный, спасительный свет. Как от лампы в окне родного дома. А браслет-змейку Вера хранила в шкатулке и иногда надевала, когда приезжала навестить Анну. И тот уже не казался ей доспехом, а лишь красивой памятью о том дне, когда она впервые по-настоящему увидела мир и людей в нем.
