1960 год. Мужик не стирает трусы — мужик трусы носит чистые, а баба их стирает. Воспитали из пацана принца, а получили хлюпика, который не смог даже суп разогреть для умирающей матери
Арина Вениаминовна Белова имела особенную, поистине драгоценную способность — оживлять прошлое. Для своих внуков, Софьи и маленького Александра, её воспоминания были целыми мирами, в которые они с радостью погружались долгими вечерами. Она владела искусством перевоплощения: её голос то становился звонким и резвым, как у деревенской девчонки, то обретал глубину и тягучесть, словно струился медленный, мудрый говор столетнего старца. Дети замирали, заворожённые, и время текло иначе, замедляя свой бег под мерный перелив её рассказов.
Однако тот день, хмурый и промозглый, с неба сыпалась мелкая, назойливая морось, принёс иное. Десятилетняя Сонечка ощутила ледяную тяжесть на душе с той самой минуты, как бабушка переступила порог. Арина Вениаминовна вернулась с прощания по соседке, и от неё пахло не просто домашней брагой, а чем-то горьким, усталым, печалью, въевшейся в самую суть. Сама она казалась постаревшей на десяток лет, и тени под её глазами были похожи на синяки.
— Бабуленька, тебе бы отдохнуть, прилечь, — тихо, но настойчиво произнесла Софья, стараясь не глядеть на её помятое, незнакомое лицо. — Ты же устала, наверное, там…
— А ты не указывай, молокососная! — резко, с неожиданной злостью цыкнула старуха. — За братом своим пригляд лучше имей! Глянь-ка, он уже в кадку с геранью залез, землю пробует на зуб!
Девочка мгновенно сорвалась с места, подхватила на руки удивлённого Сашеньку и понесла его в ванную. Шёпотом, ласково прижимая его маленькие, перепачканные в чёрной земле ладони под струю тёплой воды, она уговаривала его не делать так больше, что земля — не для еды, что нужно слушаться. Мальчик, сморщившись для плача, услышав мягкий голос сестры, лишь кивнул, уткнувшись мокрым носиком в её плечо. Все тревоги моментально рассеялись, ведь рядом была Соня, его солнце, его главная и самая добрая защитница.
— Вот, совсем другое дело, теперь в доме порядок, — процедила Арина Вениаминовна и громко, сдавленно икнула. — Ты у нас, Сонь, старшая, да ещё и девочка. Тебе и приглядывать, и отвечать. С тебя и спрос весь.
— А с мальчиков — нет? — спросила Софья, уже зная ответ, чувствуя, как в груди затягивается знакомый, тугой узел. Её предназначение было определено давно — быть нянькой, хранительницей, тихой тенью для младшего брата. Иной участи она для себя и не мыслила.
— Какой там спрос может быть! — махнула рукой бабка, и складки её тёмного платья колыхнулись, словно крылья уставшей птицы. — Он мужчина, пусть и с мизинчик. Уже мужичок. На отца своего погляди, на сынка моего дорогого. Разве справится он один? Коли меня не станет, так и вовсе пропадёт с вашей мамашей бестолковой.
Софья поморщилась. Образ отца, возвращающегося с ночной вахты, был чёток и незыблем: тяжёлые шаги в прихожей, глухой стук отброшенных сапог, и затем — абсолютная, давящая тишина, накрывающая квартиру. Он уходил спать, и входить в его комнату, шуметь, даже просто громко разговаривать было строжайше запрещено. Все жили вполголоса, на цыпочках, в страхе нарушить его отдых.
— А мать твоя, бестолковая, тапками шаркает! — с внезапной яростью выкрикнула Арина Вениаминовна. — Говорю ей — мужик пришёл, пусть почивает. А она глаза округлит, палец к губам прижмёт — тише, мол. А сама ногами волочит, будто по сухой гальке идёт, шум на весь дом!
Софья молчала. Она знала, что мать, Лидия, тоже боится. Боится звякнуть ложкой о тарелку, позвенеть посудой, кашлянуть. Вечерами, вернувшись со своей конторы, она двигалась по квартире призраком, а сама ложилась спать глубоко за полночь, хотя усталость клонила её к земле с самого порога.
Девочка понимала: бабушка не любит невестку, видит в ней вечную виноватую, плохую хозяйку, не сумевшую создать мужу должного уюта.
— Ты, Сонюшка, не думай, будто я строга к твоей матери оттого, что Михаил — кровь моя, а она — чужая, — будто прочтя мысли внучки, произнесла Арина Вениаминовна, и голос её стал вдруг неожиданно тих и устал.
— А разве не так?
— Не так. А оттого, что она — женщина. А долг женский — за мужем ходить, угождать, беречь его покой, как зеницу ока.
— Но почему именно так, бабуля?
— Да как же иначе-то? Неужто не видишь, глупенькая? Мужик-то с работы приходит, сил ни на что нет. Взгляни на отца своего, как он из сил выбивается!
— Но мама тоже работает. Целый день.
— Э, что её работа! Не работа, а баловство одно. Бумажки перекладывает с места на место, а он — на производстве, у станка, в грохоте и мазуте!
И полились воспоминания, мутные, окрашенные в тёмные тона брагой и старыми обидами. О том, как сын женился на Лидии. О свадьбе. О рождении первенца.
— Михалка-то ведь сына ждал, — вырвалось у нетрезвой старухи, и она не подумала в тот миг о том, как ранят её слова. — Очень он тогда расстроился.
— А чему расстраиваться? — спросила Софья, и внутри у неё похолодело.
— Всякий мужчина сына хочет. И ты вырастешь, замуж выйдешь — поймёшь. Две недели его тогда дома не было, как узнал, что дочь родилась. Лидка, еле на ноги встав, искала его по всем друзьям, по соседям. Нашла… Я за неё тогда вступилась, шепнула сыну, что всему своё время. Сперва няньку растим, а уж потом наследника — так исстари ведётся. Успокоился он, снова о сыне задумался. Вот и Александр наш появился.
— И папа обрадовался?
— Ох, как обрадовался! Не передать. Снова на две недели в загул ушёл.
— Но как же так? Сам же хотел…
— Хотел, страсть как хотел! А загул — от радости безмерной! Всю улицу угощал, каждого встречного-поперечного оповещал: родился у Михаила сын, Александром наречённый! Чуть с работы тогда не выгнали.
От этих слов Софье стало не по себе, но острой боли не было. Она словно получила ключ к пониманию того незримого порядка, что царил в их доме. С появлением братика она окончательно и бесповоротно стала его нянькой. И хотя порой ей жаль было невозможности побегать с подружками, но эту маленькую жертву она приносила легко — ведь Сашенька был её родной, тёплый, бесконечно любимый комочек, так доверчиво тянувший к ней ручки.
Годы текли, а Софья и Александр оставались неразлучны. Порой девочка ловила себя на мысли: если отец так ждал сына, почему он так редко с ним говорит, не играет? Но бабушка находила объяснение:
— Подрастёт Александр, вот тогда и потянется к нему отец. А с ребёнком малых лет о чём взрослому мужчине разговаривать?
— Да как же не разговаривать? Ему играть хочется, его пожалеть нужно.
— Нужно, конечно. Для того у него и есть мать, и сестра, и я, старая.
Так и взрослела Софья с несмываемым клеймом ответственности на сердце. И Александр рос, воспринимая её заботу как нечто само собой разумеющееся, как восход солнца. Не наденет он шапку, простудится — виновата Софья, недоглядела. Хотя «дитяти» уже давно перевалило за десять.
В старших классах времени не хватало катастрофически. Возвращаясь иногда чуть позже брата и застав его голодным, она первым делом бросалась к плите. Родители не видели в этом ничего странного — таков был уклад: женщины создавали удобства мужчинам. Глава семьи и думать не мог о готовке — для этого существовали жена и дочь. А после работы ему по-прежнему требовались тишина и покой, нерушимые, как гранит.
Много лет длилась эта традиция — не тревожить отца во время отдыха. Никто не смел войти в его комнату без крайней нужды. И именно эта традиция сыграла с Михаилом злую, роковую шутку.
Однажды, боясь нарушить сон супруга, Лидия уснула в детской. Утром же, не услышав привычных звуков, она с замиранием сердца вошла в спальню. Михаил лежал бездыханный — сердце остановилось во сне.
Арина Вениаминовна ненадолго пережила сына. Полгода — и её не стало. Она угасла от тоски по своему «Михалышке», обвиняя в его раннем уходе невестку, плохую хозяйку.
Похоронив мужа, а затем и свекровь, Лидия словно сломалась. Казалось бы, жизнь должна была стать проще — не нужно больше ходить на цыпочках. Но она, не знавшая иного существования, не смогла принять эту новую свободу. По привычке она всё так же боялась шуршать тапками, возвращаясь с работы.
Всю свою нерастраченную, искалеченную заботу Лидия теперь перенесла на младшего. За Александром и так следила Софья, теперь же и мать подключилась. Никаких обязанностей по дому у юноши не было — только школа.
— Наработается ещё, — говорила Лидия, начищая его ботинки или собирая портфель. — Будет, как отец, вкалывать без устали. Вот тогда и познает, что такое жизнь.
Софья не возражала. Примеров иной жизни она не знала. Лишь однажды, забежав к однокласснице Катерине за учебником, она увидела невероятную картину: братья Кати, старший и младший, мыли пол, вытирали пыль и спорили, кто сегодня чистит картошку.
— Твои братья… убираются? — изумилась Софья.
— Ну да, сегодня их черёд, — пожала плечами Катя. — А что такого?
Софье было трудно даже вообразить, что она может попросить Александра вытереть пыль. Увиденное смутило и возмутило её. Не должно мужское дело — тряпку в руки брать! Так учили бабушка и мать.
Порядок в семье Беловых оставался незыблемым. Лидия тяжело заболела, и весь уход лёг на плечи Софьи. Девушка окончила медучилище, работала медсестрой. Целый день на ногах, а вечером — готовка, уборка, стирка, даже если брат уже дома. Иногда она в разговоре с коллегами обмолвится, что Александр и суп разогреть не сумеет, но тут же корит себя за это.
— Избаловали вы парня, — говорила её подруга Марина. — Как он дальше-то будет? Кому такой-то нужен?
— Он же красивый, видный, добрый. Любая девушка будет счастлива.
— Да кому счастье, если за ним, как за малым ребёнком, ухаживать? Хотя… найдётся, может, строгая, перевоспитает.
— А что ж за женщина она будет, коли её муж по дому хозяйничает?
— Ну, тогда тебе, Сонь, и ухаживать за ним всю жизнь. Вторую такую, как ты, он с огнём не сыщет. Эх, кто ж вам такие глупости в головы вбил?
Александр работал водителем в городском управлении, и девушки им действительно интересовались. Он всегда был безукоризненно одет — белые рубашки, безупречные брюки, аккуратная причёска. Да и характер — мягкий, внимательный. Жених завидный.
— Чего не женишься, Саня? — допытывалась бойкая сослуживица Ольга. — Девчонки за тобой толпами ходят.
— А мне до всех них дела нет, — вздыхал Александр, — когда сердце занято одной.
— И какой же счастливице?
— Да вот… Анне Степановой, из бухгалтерии, нравлюсь.
— Ну так в чём дело? Подходи, знакомься!
— Боюсь. Характер у неё… самостоятельный. Не та, что на всё согласна.
Вернулся Александр домой задумчивым, даже от ужина отказался. Софья выпытала причину.
— И чего медлишь? — воскликнула она. — Пора тебе семью создавать, детей растить.
— Да я, Сонь, и не знаю даже как…
— Чего не знаешь? Мы с матерью не вечны! Кто о тебе заботиться будет? Зови свою Аннушку, приглашай. Я помогу.
Любовной науки Софья не ведала. Все её подруги уже были замужем, а у неё не было на это времени — ведь нужно было накормить брата, постирать, погладить. Но она знала, что делать. Купила цветы, билеты в кино, вручила брату.
— Вот, неси! Самые лучшие выбрала. И рубашку новую купила — белую, с модным воротничком.
— Спасибо, сестрёнка! — обнял её Александр, но радость его была о свидании с Аней, а не о подарке.
Свидание состоялось. Анна, девушка с живыми, умными глазами, приняла цветы и согласилась. Завязался роман. Софья отправляла брата на встречи в идеальном виде — подбирала одежду, следила за стрижкой. Александр казался Ане удивительным — таким внимательным, галантным, всегда безупречным.
Завершился роман свадьбой. Молодые решили жить у Анны, в просторной квартире её матери, Веры Петровны. Софья радовалась за брата и немного за себя — теперь у неё появится шанс устроить и свою жизнь.
— Не завидую я твоей невестке, — покачала головой Марина.
— Да чего ты? Любовь у них, всё хорошо.
— Посмотрю я, как она станет взрослому дяде рубашки гладить.
— А чего ей ещё делать? Зато мой Саня будет ухоженный, довольный.
— Аня! — Александр в растерянности стоял посреди комнаты с мятыми рубашками в руках. — У меня чистой вещи нет!
— А ты стирай вовремя, — спокойно ответила Анна, не отрываясь от книги.
— Как это — я?.. Ты же жена!
— Именно. А ты — муж. И взрослый человек. Стиральная машина в ванной.
Это было необъяснимо. Первое время, пока у Анны был отпуск, всё было в порядке. А теперь…
— Ты серьёзно? — Александр не верил своим ушам.
— Абсолютно. И картошку, кстати, тоже можешь почистить, если хочешь жареной.
В душе Александра боролись обида, растерянность и непонимание. Он пытался держаться, надеялся, что жена «одумается». Но Анна не одумывалась. И как-то, в особенно грустный вечер, он пришёл к сестре.
Мать была очень плоха, Софья выбивалась из сил. Но, увидев брата, тут же наскоро приготовила ему поесть.
— Рассказывай, как жизнь семейная.
— Плохо, Сонь. Не заботится она обо мне. Рубашки не гладит, ужин не готовит. Говорит — сам делай.
— Ах ты горе моё! — всплеснула руками Софья. — Смотрю я на тебя — и не узнать! Заросший, помятый. Надо порядок в семье наводить, Саня! Ты — мужчина, глава!
И Александр, поддавшись её уговорам, решил «показать характер». Вернулся домой с «подкреплением» от приятеля и предъявил ультиматум: горячие ужины, выглаженные рубашки, полное послушание.
Анна слушала, скрестив руки, а рядом с ней встала Вера Петровна. Две женщины молча смотрели на него.
— Закончил, дорогой зятёк? — спросила Вера Петровна ледяным тоном. — А теперь слушай ты. Мы тут не прислуги твои. Собирай свои разбросанные носки и рубашки и марш обратно, к сестрице. Разводимся.
Его вещи были собраны в чемодан с поразительной скоростью. И вот он стоял на лестничной площадке в полной растерянности. Дверь за его спиной закрылась навсегда.
Несколько дней он жил в родительском доме. Мать стонала, сестра была измотана, еда — простая и безвкусная. Он чувствовал себя ненужным и потерянным. Увидев однажды Анну — весёлую, сияющую без него, — он понял всю глубину своей ошибки. Решился на последний разговор.
Умолял, каялся, клялся исправиться.
— Нет, Александр, — твёрдо сказала Анна. — Не могу я быть мамочкой для взрослого мужчины. Докажи сначала, что способен сам о себе позаботиться. И о близких. Вот когда увижу, что ты встал ночью к больной матери, не отсылая сестру, тогда и поговорим.
Эти слова стали поворотными. Вернувшись домой, он впервые увидел, как измождена Софья. И сам себе удивился, сказав:
— Иди отдохни. Я с мамой посижу.
С этого началось его медленное, трудное перерождение. Он дежурил у постели матери, читал ей, кормил с ложки. Лидия, угасая, успела увидеть в сыне не того избалованного мальчика, а взрослого, ответственного мужчину. Её не стало через два месяца.
После похорон брат с сестрой говорили до рассвета.
— Я и не думала, что ты сможешь так, — призналась Софья, и в её глазах стояли слёзы не только горя, но и нового понимания.
— И я не думал. Теперь вижу, как был неправ. И как мы все были неправы, растив тебя служанкой, а меня — беспомощным царьком.
— Теперь ты свободен. Можешь строить свою жизнь.
— А ты? Тебе тоже нужно жить для себя, Соня.
— Для себя… Я уже не умею. Но, может, научусь.
Александр вернулся к Анне не с требованиями, а с предложением. Он просил не обслуживания, а терпения и уроков. Он дал слово научиться всему: стирать, готовить, чинить.
— Вот если хоть раз попрошу тебя погладить мне что-то — выгоняй в шею.
Анна смотрела на него, и в её глазах мелькнул тёплый, понимающий огонёк. Она видела, как он менялся. И поверила.
— Хорошо, — сказала она. — Учиться никогда не поздно. Начнём с омлета.
Эпилог.
Осень раскидывала по земле багряные и золотые шали. В саду старой яблони, посаженной много лет назад, два седых человека пили чай из самовара. Александр осторожно, любовно поправлял плед на плечах жены. Их жизнь сложилась не как прямая и широкая дорога, а как извилистая тропа через лес — с трудными подъёмами, неожиданными поворотами, но ведущая к светлой, солнечной поляне.
У них выросли дети — две дочери и сын. Все они умели и любили трудиться, в их доме не было разделения на «мужское» и «женское», а было общее, семейное дело. Софья же, к удивлению своему, нашла тихое счастье с человеком, который видел в ней не хозяйку, а подругу, и вместе они растили своих близнецов, ломая старые стереотипы.
Иногда, глядя на играющих внуков, Анна тихо говорила Александру:
— Помнишь, как ты пришёл ко мне с ультиматумом и чемоданом?
Он улыбался, беря её руку в свою, шершавую от работы, но тёплую и надежную.
— Помню. Как будто не со мной было. С другим человеком.
И они молча смотрели, как закат окрашивает облака в нежные, персиковые тона. Их молчание было наполнено не пустотой, а глубоким, выстраданным пониманием. Счастье — это не готовый маршрут, подаренный при рождении. Это тропа, которую двое проходят вместе, шаг за шагом, очищая её от камней старых обид и выращивая по обочинам цветы взаимного уважения и терпения. И самый красивый сад вырастает там, где когда-то была лишь заброшенная, пустая земля.
