Сонечку так и не смогли спасти. Теперь между ними только тишина, вина и мокрый ноябрьский ветер на могиле дочери. Но когда он кладет руку ей на плечо, чтобы увести с кладбища, она вдруг понимает: где-то глубоко внутри неё уже бьется новая жизнь — та самая, которая либо сведет их с ума от страха, либо заставит наконец простить друг друга
В тот вечер Варвара засиделась у Дмитрия допоздна. Они сидели на холодном полу в прихожей его холостяцкой квартиры, прислонившись спинами к стене, и молчали. Смерть Сонечки выжгла все слова, оставив лишь глухую, пульсирующую пустоту, которую не могли заполнить ни слезы, ни крики. Под утро Варвара задремала, уткнувшись лбом в его плечо. Сквозь сон она чувствовала, как он укрывает её своим старым шерстяным пиджаком, пахнущим библиотекой и табаком, и это движение было таким родным, таким знакомым за десять лет их жизни, что на миг ей показалось — ничего не случилось. Они просто уснули на диване после долгого и глупого старого фильма, а Соня сопит в своей комнате, обнимая плюшевого зайца с длинными ушами, которого Димка привез из командировки в Питер.
– Варечка, – Дмитрий осторожно коснулся её руки, когда за окном забрезжил серый, безнадежный рассвет. – Я, наверное, поеду. Матушка звонила, волнуется. У неё опять давление подскочило.
Варвара кивнула, не в силах разлепить спекшиеся губы. Ей хотелось закричать: «Нет! Не смей уходить! Здесь, в этой квартире, каждый угол кричит о ней!». Но вместо этого она лишь плотнее закуталась в его пиджак, вдыхая забытый запах его одеколона с нотками бергамота, и снова закрыла глаза. Дмитрий понял это по-своему — как позволение уйти. Он давно уже был не мужем ей, а так, тенью из прошлой жизни, которую общее горе ненадолго вернуло в этот дом.
Впервые они столкнулись в фойе Областного дома работников просвещения. Дмитрий, молодой и невероятно серьезный аспирант кафедры квантовой механики, был сосватан своей матерью, Еленой Григорьевной, на концерт студенческой самодеятельности. Елена Григорьевна, женщина властная, с туго завитой седой химией и вечной заботой о здоровье своего «Димочки» (домашнее прозвище, данное за любовь в детстве к манной каше с комочками), мечтала привить сыну интерес к прекрасному. В тот вечер студенты театрального училища давали отрывки из оперетт, и Варвара, студентка четвертого курса, исполняла партию дочери трактирщика из «Цыганского барона».
Она была так смешна и трогательна в своем дешевом, штопанном-перештопанном крестьянском платье и огромном парике с косами, что Дмитрий, равнодушный к музыке и сценическому действу, не мог оторвать от неё глаз. Когда номер кончился, и зал разразился жидкими, но вежливыми аплодисментами, он, повинуясь внезапному порыву, выхватил из рук матери букет хризантем, предназначенный для преподавательницы вокала, и, спотыкаясь на ровном месте (у него была привычка засматриваться по сторонам и цепляться ногами за ковровые дорожки), ринулся за кулисы.
Он врезался лбом в угол декорации, изображавшей ствол дуба, рассыпал цветы и, поднимая их, встретился взглядом с огромными карими, смеющимися глазами Варвары. Из-под парика выбилась прядь её собственных рыжеватых волос, и это делало её ещё более живой и настоящей.
– Осторожнее, господин профессор! – рассмеялась она, присаживаясь на корточки и помогая ему собрать рассыпавшиеся хризантемы. – Экспериментируете с гравитацией?
– А вы… вы откуда знаете? – глупо выдохнул он, потирая ушибленный лоб и чувствуя, как предательски краснеют уши.
– Что знаю?
– Что я… гений.
Варвара звонко рассмеялась, запрокинув голову. В этом смехе не было насмешки, только искреннее веселье.
– Да это ж написано у вас на лбу, – кивнула она на краснеющую шишку. – Крупными буквами. Пошли, гений, чай пить. Заодно и лоб подлечите.
Так началась их невозможная, но от того не менее настоящая любовь.
Дмитрий, выросший в квартире, пропахшей валокордином и мамиными пирогами, мечтал о тихой девушке, которая будет понимать его теорию струн и встречать с работы борщом. Варвара, которую растила вечно уставшая тетка Марина в коммуналке на окраине, мечтала вырваться из нищеты, блистать на сцене столичных театров и однажды увидеть своё имя на афише МХАТа. Казалось бы, между ними лежала пропасть.
– Димочка, опомнись! – причитала Елена Григорьевна, заламывая руки. – Пулька моя, она же вертихвостка! Прости Господи, из актерок! Ей бы только на подмостках кривляться, мужиков с ума сводить! Какая из неё жена, какая хозяйка?
Но Дмитрий, тихий и покладистый дома, вдруг проявил невиданную, пугающую мать твердость. Он мог часами молчать в ответ на её увещевания, и в этом молчании чувствовалась стальная воля.
Варвару тоже отговаривали. Бывшие одноклассницы, вышедшие замуж за военных и торговых работников, щеголявшие в болоньевых плащах и импортных сапогах, крутили пальцем у виска:
– Варька, ты сдурела? Он же нищеброд! Вечно в этих дурацких свитерах с катышками ходит, с мамочкой своей за ручку. Зачем тебе такой убогий? У тебя ж будущее, ты звезда!
– Дуры вы, – спокойно отвечала Варвара, поправляя дешевый шифоновый шарфик. – Он не убогий, он будущий академик. Вот получит свою Нобелевскую премию, тогда и посмотрим, кто из нас убогий и в чем.
И, вопреки всем пророчествам, четыре года они прожили душа в душу в съемной квартирке на окраине. Дмитрий, к удивлению матери, научился не только стирать пыль с приборов, но и отлично гладить рубашки и даже варить макароны по-флотски. За пирожками, конечно, бегал к Елене Григорьевне. Варвара же расцвела: её заметили, пригласили в настоящий театр, она стала получать небольшие, но яркие роли, и её имя однажды мелькнуло в газетной заметке о премьере. Всё рухнуло, когда она поняла, что ждёт ребёнка.
Этот ребенок был не то чтобы нежеланным — он был страшно, катастрофически несвоевременным. Варвара репетировала роль Нины Заречной в «Чайке», это был её первый серьезный шанс. Дмитрий заканчивал кандидатскую и писал заявку на грант. Слово «аборт» повисло в воздухе тяжелым, свинцовым облаком, но ни один из них не мог произнести его окончательно. Варвара два раза ложилась на стол в районной консультации, и два раза вставала, натыкаясь на безразличные, стеклянные глаза врача, представляя на его месте себя на сцене, играющую смерть. Они метались по их маленькой квартире, орали друг на друга до хрипоты, мирились в истерике, плакали, уткнувшись друг другу в колени. Слёз было вылито столько, что можно было бы наполнить ванну. И всё же они оставили эту крошечную жизнь, решив, что аборт убьёт не только плод, но и их любовь, их будущее, всё то светлое, что между ними было.
– Я устроюсь на полставки лаборантом, – пообещал Дмитрий, поглаживая её ещё плоский живот. – Наймём студентку-няню. Ты выйдешь на сцену сразу, как только сможешь.
Но реальность, как это часто бывает, оказалась злой и насмешливой. Сонечка родилась с характером. Она кричала ночами так, что у Дмитрия, которому нужно было идти на кафедру с утра, тряслись руки и двоилось в глазах. Варвара после родов никак не могла прийти в форму: лицо отекло, на боках повисли ненавистные складки, а от недосыпа под глазами залегли синие тени. Денег не хватало катастрофически. Обещанная няня оказалась им не по карману. Варвара злилась на Дмитрия за его вечную занятость, за то, что он мог сутками пропадать в лаборатории, прячась от быта. Дмитрий молча злился на Варвару за то, что дома теперь не было покоя, что его рубашки лежат неглажеными горами, а вместо борща в холодильнике стоят только банки с детским пюре и початая бутылка кефира.
К тому времени, когда Соне исполнилось три, они развелись. Дмитрий ушёл к матери, которая была счастлива, что её Пулька наконец-то одумался и сбросил с себя ярмо неудавшейся актриски. Соню они забирали на выходные. Этого, как казалось обоим, было достаточно. Но и на расстоянии они не могли жить спокойно: Варвара злилась на Дмитрия за то, что он сдался, не стал бороться за их семью. Дмитрий злился на Варвару за то, что она не стала той самой «девушкой в ситцевом халате», о которой он мечтал в юности, а продолжала цепляться за свой призрачный театр. Варвара, в свою очередь, быстро поняла, что без него ей в сто раз хуже. Что одиночество в пустой квартире, где каждый угол напоминает о том, как они когда-то строили планы, невыносимо. Но гордость была сильнее страха.
Страдала от этого разрыва больше всех Сонечка. Девочка росла не по годам серьёзной и вдумчивой — иначе и быть не могло, когда мама пропадает на репетициях, а папа живёт в другом районе с бабушкой. Она научилась читать в пять лет, самостоятельно разогревать себе котлеты и даже пыталась гладить папины сорочки, когда он забирал её к себе на выходные, мечтая хоть чем-то ему помочь, хоть как-то заменить маму.
– Папа, смотри, – говорила она, протягивая ему явно пересушенную и сложенную кое-как ткань. – Это мама погладила. Честно-честно. Она просила не ругаться, что не очень ровно. У неё просто времени не было.
Она копила карманные деньги, которые давала бабушка, и покупала маме дешёвые флакончики лака для ногтей бирюзового цвета или смешные заколки с цветочками, подкладывая их на тумбочку, будто это сюрприз от папы. Сонечка свято верила, что родители снова будут вместе. Это была её тайная, самая главная мечта. Но чем старше она становилась, тем очевиднее становилась пропасть.
И однажды, когда семилетняя Соня, заливаясь слезами, снова умоляла маму простить отца и вернуть его домой, Варвара, вымотанная неудачной премьерой, провалом роли, и очередной ссорой с Дмитрием по телефону о том, кто забыл забрать ребенка из садика, сорвалась. Сорвалась так, как никогда в жизни.
– Да если б не ты! – закричала она, сама не своя от усталости и отчаяния. – Если б не ты, мы бы, может, и не развелись никогда! Зачем, зачем я тебя только родила! Всё из-за тебя! Ты сломала нам жизнь!
Она тут же осеклась, рухнула на колени, прижала к себе испуганную, застывшую, побелевшую дочку, осыпая поцелуями её мокрое от слез личико, её дрожащие губы. Но слово было сказано. Оно вонзилось в Сонечкино сердце острой, ядовитой занозой и осталось там навсегда. Девочка поняла окончательно и бесповоротно: она — лишняя, она — виновата, она — сломала им жизнь.
Когда Соня стала жаловаться, что у неё болят ножки и она быстро устаёт, списывали на школу, на нагрузки, на возраст.
– Мамочка, я просто, наверное, быстро расту, – говорила она, виновато улыбаясь. – Кости болят.
Варвара кивала и убегала в театр. Дмитрий, услышав по телефону «да всё нормально, устала», возвращался к своим формулам. Когда спохватились, было уже поздно. Страшный диагноз, от которого у Варвары подкосились ноги и потемнело в глазах, прозвучал как гром среди ясного неба в кабинете онколога.
Они поселились в больнице практически вдвоем, сменяя друг друга у кровати дочери. Варвара взяла бессрочный отпуск за свой счет, навсегда похоронив свою театральную карьеру. Дмитрий приходил каждый вечер с красными от бессонницы глазами, приносил фрукты, которые Соня не могла есть из-за химии, и книжки, которые не могла читать из-за слабости. При дочери они изображали счастливую семью — держались за руки, целовали её в лоб, строили планы, как поедут летом на море, в Крым, как только она поправится. Но стоило им выйти в коридор, как они накидывались друг на друга с дикими, несправедливыми обвинениями, шипя, чтобы никто не слышал. Каждый пытался заглушить свою невыносимую вину, переложив её на другого.
– Это ты во всем виновата! – шипел Дмитрий, сжимая кулаки. – Ты со своим театром! Ты не замечала её!
– А ты? – парировала Варвара. – Ты со своей наукой проклятой! Ты хоть раз спросил, как у неё дела? Ты только мамочку свою слушал!
– Мамочка предлагала помочь, а ты отказывалась!
– От её помощи? Да она Соню своей химией и валокордином затравила бы!
– Мамочка, папочка, не надо, – просила Соня шёпотом, когда они стояли у её кровати. Она не могла слышать их перепалок из-за двери, но всё видела по их лицам, по тому, как они отводили глаза друг от друга, по тому, как неестественно напряжены были их плечи.
Девочки не стало во вторник, в начале шестого вечера. За окном палаты шел мелкий, противный дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы.
Всё, что было после, Варвара помнила плохо. Бесконечные дни, похожие на один сплошной серый, вязкий ком. Дмитрий приезжал каждый вечер. Молча сажал её в свою старую «Ладу», вёз на кладбище. Они сидели на мокрой лавочке, вцепившись друг в друга, и молчали. Каждый мысленно просил прощения у маленького холмика, украшенного венками из искусственных цветов. Потом Дмитрий отвозил Варвару в её пустую квартиру и уезжал к матери.
Варвара не могла вернуться в театр. Голос пропал, а вместе с ним ушло и желание играть. Казалось, её талант, такой яркий и живой, умер в тот же день, что и Сонечка. Она просто сидела у окна и смотрела, как идут люди. Дмитрий, наоборот, с головой ушёл в работу, в свои формулы и расчёты. Это было единственное, что спасало его от падения в чёрную бездну, от ежесекундного желания разогнаться и врезаться в столб.
И вот теперь они снова сидели на холодной скамейке у дочери. Вечер был сырой, ноябрьский, ветреный. Листья клёна, мокрые и тяжёлые, противно шлепались им под ноги, прилипая к асфальту.
– Варя, – голос Дмитрия дрогнул, сорвался. Он не смотрел на неё, буравил взглядом мокрую землю. – Можно, я сегодня останусь у тебя? Не на час, а… насовсем?
Он не договорил. Он хотел сказать: «Соня так мечтала об этом. Может, она смотрит на нас откуда-то и ждет, когда мы, наконец, перестанем быть такими гордыми, такими слепыми и такими глупыми?». Но язык не повернулся. Слова застряли в горле колючим комком.
Варвара медленно, словно в замедленной съемке, подняла на него свои карие глаза, которые теперь казались выцветшими, выжженными горем, как старая фотография.
– Я беременна, Дима.
Она замерла, ожидая удара. Сейчас он спросит: «От кого?». Сейчас он скажет: «Какая дикая, нелепая случайность в такой момент». Сейчас его лицо исказится гримасой. Сейчас он развернётся и уйдет, потому что это слишком, потому что новый ребёнок — это предательство по отношению к Сонечке, это попытка забыть её, перечеркнуть.
Дмитрий молчал долго. Так долго, что ветер успел растрепать её седеющие волосы и швырнуть в лицо очередную порцию мокрой листвы. Молчал так, что Варвара перестала дышать. А потом его ладонь — тёплая, сухая, с мозолями от ручки, такая родная, несмотря на годы разлуки — осторожно, почти невесомо легла ей на живот, на впалый, осунувшийся живот под старым пальто.
– Страшно? – спросил он хрипло, и в этом шёпоте не было ни упрёка, ни удивления, ни даже вопроса. Была только робкая, едва теплящаяся надежда, похожая на первый, слабый луч после долгой полярной ночи.
Варвара судорожно сглотнула, чувствуя, как подкатывает к горлу горячий, спасительный ком, который душил её сильнее любых рыданий.
– Безумно, – выдохнула она, пряча лицо у него на груди, в мокром от дождя пальто, чтобы не видеть могилу дочери, чтобы не видеть этот серый, безнадежный мир. – Безумно страшно, Дима.
И впервые за долгие месяцы Дмитрий не почувствовал в этих словах слабости. Он понял всё. Это не попытка заменить Соню. Это не предательство её памяти. Это их последний, отчаянный шанс не дать горю уничтожить их окончательно. Это попытка научиться жить заново в мире, где Сони больше нет. Не забывая её, а помня. Помня и любя, но уже по-новому.
Он обнял Варвару, прижимая к себе так крепко, как тогда, в первые дни их знакомства, когда боялся потерять её в толпе. Скамейка была ледяной, ветер пронизывал до костей, сырость пробиралась под одежду, а на земле, под мокрыми листьями, спала их девочка. Но где-то там, в тепле и темноте, под его ладонью, уже билось крошечное сердце — обещание того, что жизнь, вопреки всему, продолжается. Что она, эта жестокая и несправедливая жизнь, даёт им ещё один шанс.
Они просидели так до полной темноты, пока на кладбище не зажглись редкие фонари, бросающие на мокрые дорожки желтые неверные пятна. А потом Дмитрий помог Варваре подняться, укутал её своим длинным шарфом, замотав почти до самых глаз, и повёл к машине.
Он вёз её не назад, в пустую квартиру, где её ждало одиночество и Сонины игрушки. Он вёз её к себе. К ним. Домой. Навсегда.
В машине было тепло и тихо. Дворники мерно смахивали дождь с лобового стекла. Варвара сидела, откинувшись на сиденье, и смотрела, как за окном проплывают огни ночного города. Она положила руку на живот, туда, где только что была его ладонь.
– Дима, – тихо сказала она, не поворачивая головы.
– М? – отозвался он, не сводя глаз с дороги.
– Я не одна.
Это были не слова. Это был выдох. Констатация факта, которую она только сейчас осознала до конца.
Дмитрий ничего не ответил. Он лишь сжал её холодную руку в своей, переплел их пальцы и чуть сильнее нажал на газ, будто торопясь увести их обоих от этого кладбища, от этого горя, от всего, что было, в новую, пусть и пугающую, но их общую жизнь.
И в этом молчаливом движении, в этом крепком пожатии было больше любви, прощения и надежды, чем в самых громких словах, которые они не смогли сказать друг другу за все эти долгие, разбитые годы. Машина, разрезая фарами пелену дождя, уносила их в будущее. Туда, где впереди, в темноте, уже загорались огни их дома.
