Она пришла в этот двор чужой женщиной, нанятой за деньги, чтобы приглядывать за маленьким мальчиком. Но шли годы, и сквозь быт, пирожки и тихие вечера она незаметно для всех стала тем, кем не стала по крови — настоящей матерью. Это история о том, как сердце, которому не дали своих детей, вырастило семью вокруг себя
Гул стоял над дворами, густой и терпкий, как кисель из местного магазина. Кричал не просто ребенок – кричала сама детская обида, замешанная на боли. Андрюшка Корнеев, мелкий, вихрастый, со сбитыми в кровь коленками, сидел посреди пыльной дороги и оглашал окрестности таким ревом, что воробьи с перепугу взмывали над крышами бараков.
– Я же говорила! Говорила: «Сиди на скамейке!» – всплеснула руками его мать, Надежда. Светловолосая, с аккуратно уложенной химической завивкой, всегда немного растерянная, она вылетела из подъезда, чуть не споткнувшись о ржавый таз с геранью. – Андрюшенька, ну как же так?
Она присела перед сыном, бережно, будто он был хрустальным, отряхнула пыль с коленок, подула на ссадину, приговаривая что-то ласковое, почти беззвучное. Мальчик, единственная кровинушка, желанный и выстраданный, понемногу затихал, шмыгая носом и утыкаясь мокрым лицом в мамин халат. Взяла за руку и увела в прохладу дома, подальше от этого злого, полного опасностей двора. Ему бы играть, бегать наперегонки с соседской ребятней, а доверить некому.
В эти три барака, почерневшие от времени, рубленные на совесть еще до войны, они въехали, когда Андрею только-только исполнилось два года. Дома стояли буквой «П», окружая огромный, заросший подорожником и лебедой двор. Удобства – во дворе, вода – в колонке, отопление – печное, но народ здесь жил работящий, привычный к нехитрым радостям.
Утро начиналось не с кофе. Оно начиналось с лязга щеколд, скрипа рассохшихся ступеней, шипения примусов и бодрого голоса из репродуктора, прикрученного к столбу:
– Начинаем утреннюю гимнастику! Вдо-о-ох! Вы-ы-ыдох!
Святые восьмидесятые. Время, когда пахло мылом «Лесная», столярным клеем из сапожной мастерской и жареным луком из всех окон разом.
– Видала? – Анна Степановна, сухонькая старушка с цепким взглядом, высунулась из своего окошка на первом этаже. – Вон Корнеева повела своего горлопана. Ревёт, как пароход. А сами на работе пропадают, дитё на улице само по себе.
– А кто это? Не признала я что-то дамочку, – отозвалась соседка, Клавдия Матвеевна, протирая запотевшее стекло.
– Тьфу ты, Матвевна! Это же Надежда, из третьего подъезда. Вроде кладовщица она на хлебозаводе. А мужик её, Сергей, на механическом заводе работает, по чертежам всё ходит, технологом числится. Головастый мужик, но молчун.
Сергея Корнеева и правда редко видели без дела. Если не на работе, то вечно что-то мастерил: то табуретку новую, то полку в прихожей. Родителей у него не было – детдомовский, с войны сиротой остался. У Надежды тоже родня вся в деревне, далеко. Вот и мыкались вдвоем с сыном. Пока на работе – Андрей в яслях, а вечером да в выходные – головная боль: с кем оставить?
К полудню двор оживал. Из школы, гремя пустыми портфелями, вылетала старшая ребятня. Тут же организовывалась футбольная коробка, и пыль столбом стояла до самого вечера. Девчонки, рассевшись на бревнах, судачили о своём, демонстрируя друг другу самодельные наряды для кукол или фантики от конфет, которые считались настоящим сокровищем.
А в самом центре этого бурления, как капитан на мостике, восседал дед Матвей. Матвей Ильич, гармонист, душа компании и гроза местных алкашей. Его тельняшка, выцветшая до серости, но всегда чистая, была его визитной карточкой. Воевал он на Балтике, горел, тонул, но выжил. Жену схоронил годов пять назад, жил бобылем в маленькой каморке. Вытащит свою гармонь-хромку, тронет меха – и поплыла мелодия над дворами. Всё на слух играл, любое радио-хит моментально подбирал. Увидит пробегающую мимо молодёжь – затянет «Листья жёлтые». Заметит баб на лавочке – хитро подмигнёт и выдаст «Ой, мороз, мороз».
Но стоило появиться во дворе женщине в тёмном платке, с прямой, как струна, спиной, как лицо деда Матвея каменело. Он хмурил кустистые брови, крепче сжимал гармонь и, глядя куда-то в сторону, начинал:
– Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не жела-а-ает!
Звали ту женщину Меланья Савельевна. Лет пять назад Матвей Ильич, овдовев, пробовал к ней «подкатиться»: и дровишек подколет, и за водой сходит. Но Меланья, баба статная, самостоятельная, с характером твёрдым, как таганрогский камень, его от ворот поворот дала. Мол, не ищи, Матвей, не пара ты мне. И с тех пор при виде её дед включал патриотический репертуар, выражая, видимо, всю глубину своей морской обиды.
Меланья же на его концерты внимания не обращала. Шла себе по двору, слегка покачивая полными бёдрами, выпятив грудь, словно нос корабля. Волосы, густые, с обильной сединой, она туго зачёсывала назад и собирала в тугой узел, прихватывая большим черепаховым гребнем. Жила она одна в крохотной комнатушке на первом этаже. Муж, вернувшийся с войны без ноги, помер давно, а Бог деток не дал. Комнатка её была бедной, но удивительно уютной: железная кровать с шариками, вязаные салфеточки на тумбочке, этажерка с книгами и герань на подоконниках. За цветами она ухаживала, как за малыми детьми – поливала, подкармливала, разговаривала с ними.
– Матвевна, глянь-ка в окно-то! – зашипела Анна Степановна, прикрывая трубой ладонь. – Картина маслом!
Клавдия Матвеевна оторвалась от сковороды с шипящей картошкой, высунулась наружу и ахнула. Через двор, держа за руку пятилетнего Андрейку Корнеева, величаво шествовала Меланья Савельевна. Пацан, в новеньких сандаликах и отутюженных шортиках, шагал гордо, вцепившись в твёрдую ладонь своей провожатой.
– Неужто нянькой заделалась? – выдохнула Клавдия.
– А то! – торжествующе прошептала Анна. – Корнеевы-то, видать, намучились. Решили няньку нанять. А у нас кто ж нянькать пойдёт? Меланья! Баба серьёзная, надёжная, детей любит, хоть своих и нет.
– А как же Матвей? – хихикнула Клавдия.
Из-за угла барака как раз донеслось надрывное: «…Не желает поща-а-ды!».
– Поёт, соколик, – вздохнула Анна. – Видать, крепко задела его Меланья.
Андрейка быстро окрестил няню по-своему. Язык не поворачивался выговорить такое длинное имя, и он просто и ёмко назвал её «няня». Меланья не возражала.
– Няня, а няня, а пойдём на карусели? А мороженого купишь? А когда папа с работы придёт? – сыпал вопросами мальчишка, и она, как ни странно, отвечала на каждый, терпеливо и серьёзно.
Корнеевы, Надежда и Сергей, относились к ней с подчёркнутым уважением, звали только по имени-отчеству и всегда извинялись, если задерживались. Платили негусто, но исправно, и частенько оставляли гостинцы: то масла пачку, то сахару.
Поначалу во дворе косились. Дети дразнились: «Нянька, нянька, Андрейкина мамка!». Но Меланья Савельевна нашла свой подход. Она напекла гору оладушек – пышных, румяных, политых вареньем из крыжовника. Вышла во двор, усадила Андрейку на лавочку и поставила перед ним тарелку. Запах поплыл такой, что вся ребятня, забыв про футбол, сбежалась, как воробьи на крошки. Меланья никого не гнала. Доставала из-под полотенца новые оладьи и раздавала всем, приговаривая:
– Ешьте, ребята, растите большими. Только Андрейку моего не обижайте.
С тех пор дразнилки прекратились. Андрейку если и звали, то просто «Андрюха», а Меланью за глаза стали уважительно называть «нянька Корнеевых». Она же, повязав поверх светлой кофты белый платочек концами назад, чинно вела пацана в парк на лодочки, в зоопарк или просто за хлебом в магазин. И фигура её – прямая, полная достоинства, казалась со стороны фигурой не наёмной работницы, а заботливой бабушки, ведущей любимого внука.
Время шло. Четыре года пролетели незаметно. Андрейка вымахал из несмышлёныша в первоклассника. Он уже стеснялся, когда во дворе его встречала няня. Старался держаться независимо, солидно, но стоило Меланье появиться у школы, как он, забыв про гордость, бежал к ней, хватал за руку и тараторил без умолку, делясь новостями. Дома, правда, она всё равно оставалась для него «няней».
– Мам, а няня сказала, что у неё герань зацвела, – сообщал он за ужином. Или: – Пап, а няня пирожков с капустой напекла, велела передать.
Корнеевы видели, что Меланья привязалась к мальчишке всей душой. И она сама чувствовала, что становится лишней. Андрей уже большой, сам из школы приходит, уроки делает. Не нужна ему больше нянька.
– Сергей, Наденька, – сказала она как-то вечером, зайдя попрощаться, – вы уж меня простите, но, видно, пора мне на покой. Вырос ваш орёл, сам себе нянька.
Корнеевы закивали, засмущались, стали благодарить, всучили конверт с премией. Меланья отнекивалась, но взяла. Расстались полюбовно. Андрей первое время бегал к ней в гости на пирожки, но постепенно бегать стал реже – школа, друзья, футбол.
И всё бы ничего, да только через полгода Сергей Корнеев снова постучался в дверь к Меланье. Сам пришёл, мял в руках кепку. За его спиной, в коридоре, переминалась с ноги на ногу зарёванная Надежда.
– Меланья Савельевна, – начал Сергей, глядя в сторону, – вы уж не обессудьте… Беда у нас… То есть не беда, а… ну, в общем, Надюха в положении. Врачи сказали – тяжело будет, на сохранение ложиться надо. А Андрюха… Справится он один? Мы вот… подумали…
Меланья стояла в дверях, сложив руки на груди, и слушала. Лицо её, обычно суровое, вдруг дрогнуло, разгладилось, и в глазах блеснули слёзы.
– Глупые вы, – только и сказала она. – Когда приходить-то?
С этого дня жизнь вошла в новую колею. Меланья Савельевна снова, как на работу, приходила к Корнеевым. Провожала Андрея в школу, встречала его, кормила обедом, следила за уроками. А по вечерам сидела с Надеждой, поила её чаем с ромашкой и рассказывала что-то своё, бабье, успокаивающее. И когда родилась маленькая Лизонька, крошечный комочек в кружевном конверте, именно Меланья Савельевна приняла её из рук акушерки, когда мать выписали из роддома.
– Ну, здравствуй, красавица, – прошептала она, и на глазах у неё опять выступили слёзы.
Клавдия Матвеевна и Анна Степановна теперь не подглядывали из окон – они просто привыкли видеть во дворе статную женщину, катящую перед собой новенькую коляску. Иной раз Надежда выходила с дочкой, садилась на лавочку, но чаще коляска принадлежала Меланье. Она гуляла с Лизой часами, показывала ей деревья, птиц, что-то напевала тихим, неожиданно ласковым голосом.
– Ишь ты, – качала головой Анна, – второе дитё нянчит. А ведь чужая, не родня.
– Какая ж она чужая-то? – возражала Клавдия, глядя, как Меланья склонилась над коляской, поправляя одеяльце. – Сердце-то не чужое.
Время шло. Лиза подрастала, делала первые шаги, держась за пальцы няни, лепетала первые слова. И первым словом, которое она выговорила осмысленно, было не «мама», а «няня». Услышав это, Меланья Савельевна расплакалась, прижав девочку к себе, а Надежда, стоявшая рядом, обняла их обеих и тоже заплакала.
Осенью Корнеевым пришла «бумага». Сергея, как ценного специалиста, повысили и переводили на новый, строящийся завод в соседнюю область. Посёлок там был новый, благоустроенный, с квартирами, со школой и садом в двух шагах. Конечно, они согласились. Но радость от нового назначения омрачалась одной мыслью: как же быть с Меланьей Савельевной? Бросать её здесь, одну?
За день до отъезда во дворе было шумно. Из подъезда выносили нехитрые пожитки Меланьи. Сама она ходила по соседям, раздаривала свои любимые цветы: Клавдии Матвеевне – огромный фикус, Анне Степановне – герань, поменьше, а Матвею Ильичу, который стоял в стороне с гармонью, достался алоэ в глиняном горшке.
– Возьми, Матвей, – сказала она просто. – Столетник. От всех хворей помогает. Прикладывай к ушибам, если что.
Дед Матвей крякнул, принял горшок, поставил его на крыльцо и вдруг, развернув гармонь, шагнул к Меланье. Народ притих. Ожидали, что он затянет своего «Варяга». Но Матвей Ильич тряхнул седой головой, растянул меха, и полилась совсем другая, незнакомая мелодия. Грустная и светлая, как прощальный луч солнца.
– Это я сам сочинил, – сказал он, когда отзвучали последние аккорды. – Для тебя, Меланья. Ты уж прости меня, дурака старого.
Меланья поклонилась ему в пояс.
– И ты меня прости, Матвей. Не серчай.
Сергей Корнеев подошёл к собравшимся, снял кепку.
– Люди добрые, – начал он негромко, – спасибо вам за всё. Но мы вот с Надеждой решили… Одним словом, не можем мы без Меланьи Савельевны. Она нам не нянька, она – мать. И Андрюхе, и Лизке. Вот мы её с собой и забираем. Насовсем.
По толпе соседей прокатился удивлённый вздох. Клавдия Матвеевна прижала руки к груди.
– Господи, да как же так? А как же комната?
– Комнату мы сдадим, – махнул рукой Сергей. – А ей теперь новый дом. Наш дом.
Меланья стояла, прямая, как всегда, но губы у неё дрожали. Андрейка, уже десятилетний паренёк, подошёл и взял её за руку, как когда-то в детстве. А маленькая Лиза, которую держала на руках Надежда, тянула к ней пухлые ручонки и звонко кричала на весь двор:
– Няня! Няня!
Когда грузовик с вещами, в кузове которого на старом продавленном диване, придерживая рукой большой фикус, сидела Меланья Савельевна, тронулся, вслед ему долго махали руками. Дед Матвей снова заиграл на гармони, но теперь уже не «Варяга», а ту, свою, грустную мелодию.
– Ишь ты, – прошептала Клавдия Матвеевна, вытирая слёзы краем фартука, – дожила баба до старости, а нашла семью.
– Не нашла, – поправила её Анна Степановна, глядя вслед уходящей машине, – вырастила. Вокруг себя. Своим сердцем.
А грузовик всё ехал, увозя за горизонт статную женщину с седыми волосами, тщательно уложенными в тугой узел, и листья фикуса, её верного спутника, колыхались на ветру, словно прощаясь со старым двором и открывая дорогу к новому, такому долгожданному, дому.
