Это история о девочке, которая выросла в аквариуме с золотыми рыбками, а оказалась на холодном ветру с рюкзаком за спиной и последней электричкой до станции «Никому не нужна». Но именно там, в старом доме с печным отоплением и руками деда, пахнущими землей, она вдруг поймет: иногда, чтобы научиться дышать, нужно сначала утонуть
— А теперь проваливай, понял?! — прошипела девушка, сверкнув глазами так, будто в них отразилось пламя газовой горелки.
Алиса перевела взгляд на отца, ища защиты, но Андрей Петрович тут же уткнулся в пол, разглядывая узоры на ламинате с таким видом, будто от этого зависела его жизнь.
«Ну вот и всё, — пронеслось в голове у Алисы. — Занавес. Для него меня больше не существует…»
Она выросла в атмосфере, которая сейчас казалась ей сном, миражом, растаявшим в утреннем тумане. Раньше их дом был похож на уютный аквариум, где плавали золотые рыбки счастья. Мама, Елена Васильевна, всегда смеялась звонко, как колокольчик, а отец носил её на руках, буквально, от дивана до кухни, стоило ей лишь намекнуть на усталость. Алиса была единственной наследницей этого королевства любви. Ей не ставили ультиматумов, не угрожали ремнём. С ней говорили. Говорили часами, рисуя акварелью доверия картины мира, где честность была валютой покрепче любой купюры.
Помню, в седьмом классе я разбила мамины духи, «Красную Москву», флакон, доставшийся ей от бабушки. Сердце ушло в пятки. Я думала — катастрофа. А мама просто вздохнула, убрала осколки и сказала: «Аромат памяти не разобьёшь, он в другом хранится». Мы тогда долго сидели на кухне, пили чай с мятой, и она рассказывала о своём детстве. Я не соврала, не спрятала улики, и вместо наказания получила урок доверия, который стоил дороже любых духов.
Подруги Алисы жили иначе. У них были «зоны боевых действий»: родители ставили запреты, как капканы, а дети учились эти капканы обходить. Они врали напропалую, ночуя в подъездах и целуясь с мальчиками в лифтах, пока папа с мамой думали, что чадо учит уроки. Алиса слушала их рассказы и ужасалась. Ей казалось, что они живут в другом, чужом и страшном мире, где нет места искренности. Она же знала: если мама просит прийти в девять, значит, в девять нужно быть дома не из страха, а из уважения к маминому спокойствию. Это было не рабство, это была любовь.
Когда Лене (так звали маму) поставили страшный диагноз, мир Алисы дал трещину. Тот год пролетел в бесконечных больничных коридорах, пахнущих хлоркой и отчаянием. Алиса брала академический отпуск, но мама, лежа на больничной койке, хватала её за руку сухими горячими пальцами и шептала: «Учись, доченька. Диплом — это твоя крыша. Без крыши ты промокнешь под дождём жизни». И Алиса училась. Зубы сжимала до скрежета, глотала слёзы и конспектировала лекции, пока мир рушился за окном.
После похорон отец словно превратился в стекло. Прозрачный, холодный и пустой внутри. Они жили в одной квартире, но контакт исчез. Андрей Петрович стал задерживаться на работе, уезжать в гаражи к друзьям, а потом и вовсе начал пропадать на ночь. Алиса думала, он не выдерживает боли, и не лезла в душу.
И вот однажды, вернувшись с защиты курсовой, она застала на кухне незнакомку. Та сидела на мамином стуле, пила чай из маминой любимой кружки с золотым ободком и кокетливо стреляла глазками в отца.
— Алиса, познакомься, это Жанна, — отец мялся, как школьник. — Мы… мы работаем вместе. Решили, что так будет лучше. Она поживёт у нас пока.
Жанна. Молоденькая, губы бантиком, глаза куклы Барби. Она была младше отца лет на двадцать, и пахло от неё приторной химией дешёвого парфюма, смешанного с запахом охотничьей добычи. Алиса сразу почувствовала этот запах. Запах хищницы.
— Ой, какая у тебя дочка взрослая! — пропела Жанна, оглядывая Алису с ног до головы. — Ну, мы подружимся, я хорошая!
«Хорошая» оказалась настоящим кошмаром в маминых тапках. Первое время Жанна пыталась играть в «подружек», заходила в комнату к Алисе без стука, трогала её вещи, заглядывала в шкаф. Алиса молчала. Она надеялась, что отец очнется, увидит, что эта женщина носит мамин халат, переставляет мамины фарфоровые статуэтки, вторгаясь в святая святых памяти. Но отец был слеп. Его глаза застилала пелена страсти или глупости — Алиса так и не поняла.
Время шло. Жанна перестала улыбаться. Начались мелкие пакости: «случайно» пролитый сок на Алисин ноутбук, «потерявшийся» ключ от её комнаты, язвительные комментарии по поводу её внешности, которые звучали только тогда, когда отца не было рядом. Алиса замыкалась в себе, как улитка в раковине. Она ждала окончания университета как избавления.
Чем ближе был выпускной, тем наглее становилась Жанна. Она перестала готовить для Алисы, выключила её из списка домашних дел, а потом и вовсе объявила войну.
Сцена на кухне, когда она потребовала поменяться комнатами, стала последней каплей. Жанна, сидя на коленях у отца, капризно надула губы:
— Андрюш, ну посмотри, у нас спальня — просто чулан! А у твоей дочери — хоромы! Мы же семья, должны жить в лучших условиях.
— Отец, это моя комната, — тихо, но твёрдо сказала Алиса. — Мама мне её обставляла.
При упоминании мамы лицо отца дрогнуло, но Жанна тут же вцепилась в его руку:
— Ах, опять эта мама! Мы не можем жить прошлым, Андрей! У нас своя жизнь! Если твоя дочь такая эгоистка, что не хочет уступить нам, любящим людям…
— Я не эгоистка, — Алиса чувствовала, как закипают слёзы обиды.
— Тогда вали отсюда! — заорала Жанна, вскакивая. Её миловидное лицо исказилось гримасой злобы. — Вали из нашего дома, если не хочешь жить по-человечески!
Отец молчал. Он смотрел в окно, на серое небо, и молчал. Алиса поняла: стены родного дома стали для неё чужими. Она вышла, чувствуя спиной его предательское молчание и победоносный взгляд Жанны.
Собрала рюкзак на автомате. Схватила документы, дипломную работу, ноутбук. Хлопнула дверью так, что, наверное, штукатурка посыпалась в прихожей. Только на улице, вдохнув холодный осенний воздух, она позволила себе разрыдаться.
— Ну что, допрыгалась, дура? — спросила она себя вслух, размазывая по щекам тушь. — Считала себя умной, взрослой, а осталась у разбитого корыта.
Денег было в обрез — стипендия да пара тысяч, отложенных на всякий случай. Телефон разрывался от уведомлений о погоде: обещали заморозки. Куда идти? К подругам? У многих уже свои семьи, дети. В общежитие? Там мест нет. И тут она вспомнила. Дедушка. Мамин отец, Георгий Семёнович.
Он жил в области, в старом доме с печным отоплением, в маленьком городке, где все знают всех. Алиса не была у него года три — учёба, заботы, а потом мамина болезнь… Она набрала номер, молясь, чтобы он ответил.
— Алюшка! Внученька! — раздался в трубке скрипучий, но бодрый старческий голос. — А я тут картошку копаю, думаю, что за дрозд поёт, а это ты звонишь?
— Деда… можно я приеду? — выдавила она сквозь слёзы.
— Когда? Завтра? — не понял он.
— Сегодня. Прямо сейчас. На последней электричке.
В трубке повисла пауза. Алиса замерла.
— Конечно, приезжай, — голос деда стал серьёзным. — Жду. Ключ под половиком. Я буду в огороде до темноты. Не плачь, дочка. Всё решаемо.
Всю дорогу в трясущемся вагоне электрички Алиса смотрела на мелькающие за окном тёмные леса и сгоревшие торфяники. Чувство было такое, будто она падает в глубокий колодец, но на дне этого колодца вдруг зажгли свет. Свет дедушкиной доброты.
Георгий Семёнович встретил её на пороге своего старого, покосившегося, но такого родного дома. Он обнял её своими корявыми, пахнущими землёй и табаком руками, и Алиса разрыдалась уже в голос, уткнувшись ему в грубую вязаную кофту.
— Ну-ну, ша. Проходи, рассказывай, — он провёл её в кухню, где на плите весело пыхтел старый эмалированный чайник. — Небось, Андрей твой опять отличился?
Она рассказала всё. Про Жанну, про комнату, про предательское молчание отца. Дед слушал молча, только седые брови его хмурились всё сильнее.
— Эх, Андрюха, Андрюха… — покачал он головой. — Молодость вспомнил, старый дурак. Бывает. Ломает людей. Но ты не кори его сильно, дочка. Мужик он слабый. Всегда был слабее твоей матери. Она его держала, а теперь некому.
— Он меня предал, деда, — прошептала Алиса.
— Предал, — согласился дед. — Это факт. Но это его урок, не твой. Ты себе жизнь строить будешь. А он свой урок получит. Обязательно получит. Жизнь — она справедливая, хоть и жестокая.
Алиса осталась у деда. Первое время было тяжело. До института нужно было ехать два часа на электричке, потом на автобусе. Вставала в пять утра, ложилась за полночь, готовясь к диплому. Но в этом доме было тепло. Пахло яблоками, сушёными грибами и уютом. Дед не лез в душу, не жалел навязчиво, но всегда кормил, поправлял сползшее одеяло и молча подсовывал деньги под край тарелки, делая вид, что это не он.
Отец объявился только через месяц. Прислал смс: «Как ты?» Алиса долго смотрела на экран, чувствуя, как в груди закипает старая боль. Потом набрала короткий ответ: «Жива». На этом связь оборвалась. Деньги на день рождения он перевёл — приличную сумму. Алиса купила деду новые тёплые сапоги и продукты. На сообщение «Спасибо» от него пришла стандартная «Ок».
Закончив университет с красным дипломом, Алиса устроилась на работу в крупную фирму в городе. Дедушка уговорил её пока не съезжать: «Копи деньги, внучка, на своё гнездо. Успеешь ещё нахлебаться взрослой жизни». Она согласилась. Работала, ездила, копила.
И вдруг — звонок от отца. Не смс, а именно звонок. Голос у него был чужой, сдавленный.
— Аля… дочка… — начал он.
— Что случилось? — спросила она холодно, чувствуя подвох.
— Жанна меня кинула, — выпалил он. — Она… она оформляла на меня доли, квартиру. Я ей две свои доли отписал, думал, любовь навеки, а она… Она продала всё. И съехала. Теперь там чужие люди живут, а я… я как квартирант в своей комнате. Прописан, да, но они меня скоро выживут…
Алиса слушала и чувствовала странное спокойствие. Как будто смотрела фильм, который уже видела.
— Я же тебя просил тогда не уходить, вместе бы отбились… — лепетал отец. — А ты ушла, и я остался один с ней… Она меня и окрутила.
— Пап, — перебила Алиса. — Ты меня выгнал. Ты стоял и молчал, когда она на меня орала. Ты выбрал её. А теперь жалуешься, что выбор был неудачным?
В трубке повисла тяжёлая тишина.
— Прости меня, дочка, — прошептал он наконец. — Я дурак старый.
— Поздно, пап, — сказала Алиса. — Поздно просить прощения, когда тебя припёрло.
Она положила трубку. Сердце колотилось, но не от боли — от гулкой пустоты. Она не чувствовала злорадства, только усталость.
Прошло ещё полгода. Алиса скопила на первоначальный взнос. Она продала свою долю в отцовской квартире, благо, по закону имела на это полное право. Отец, узнав об этом, примчался к ней на электричке в тот самый городок, где она жила с дедом.
Они встретились на берегу реки. Андрей Петрович сильно изменился: постарел, осунулся, одет был в старую куртку, которая когда-то висела в гараже. От прежнего ухоженного мужчины не осталось и следа.
— Алиса, не губи! — заговорил он с порога. — Если ты продашь долю, там будут два мужика чужих жить. Они меня точно выпрут! А мне жить негде! Я же на тебя надеялся! Ты у деда живёшь, у тебя всё хорошо…
— У меня всё хорошо, — кивнула Алиса. — Потому что меня дед приютил, когда ты меня выкинул на улицу. А ты, пап, когда я уходила в ночь, даже не спросил, куда я иду и есть ли у меня деньги на билет.
— Я думал, ты к подруге…
— Ты не думал. Ты вообще перестал думать, как только эта курица на твоей шее оказалась.
Она смотрела на него и видела не всесильного отца из детства, а жалкого, запутавшегося старика. Жалость шевельнулась где-то внутри, но Алиса тут же её задавила. Жалость сейчас — это вернуться в тот же ад, только с другой стороны.
— Я продаю долю, пап. Мне нужна своя квартира. Ипотека, своя жизнь. У тебя есть пенсия, есть прописка. Сдавай комнату, если станет невмоготу. Но жить мы больше не будем вместе. Никогда.
Она развернулась и пошла прочь. Отец что-то кричал вслед, но ветер уносил его слова в мутную воду реки.
Через год Алиса въехала в свою собственную студию. Маленькую, светлую, на седьмом этаже, с окнами во двор. Первым делом она повесила на стену мамину фотографию — ту, где та смеётся, молодая и красивая.
— Смотри, мам, — прошептала Алиса. — У меня теперь своя крыша. Как ты и хотела. Не промокну.
Она накрыла стол. Пришёл дедушка, привёз банку солёных огурцов и домашнего вина. Пришла тётя, мамина сестра. Посидели, помянули маму, поговорили о будущем.
А вечером, когда гости разошлись, Алиса стояла у окна и смотрела на зажигающиеся огни вечернего города. Прошлое больше не давило на плечи тяжёлым грузом. Оно осталось за спиной, как пройденный этап длинной дороги.
Телефон пиликнул. Сообщение от отца: «Поздравляю с новосельем, дочка. Горжусь тобой. Прости ещё раз».
Алиса долго смотрела на экран. Потом набрала ответ: «Спасибо, пап. И ты себя прости».
Она не знала, ответит ли он. Да это было и не важно. Важно было то, что она наконец-то отпустила. И готова была строить свой собственный стеклянный дом, прозрачный для счастья, но непробиваемый для обид.
