Всю жизнь Варвара Андреевна пыталась «вытравить» из дочери «деревенскую» кровь отца, считая её своим позором. А когда болезнь стерла всю её высокомерную натуру, за беспомощной старушкой стал ухаживать тот самый «деревенщина» — зять, которого она презирала. Чья любовь окажется сильнее: та, что требует идеала, или та, что принимает любым
Варвара Андреевна с детства знала себе цену. Дочь профессора, выпускница престижного университета, в юности подававшая надежды как антиковед, она носила в себе память о дворянских корнях, пусть и подтвержденных лишь семейными преданиями да пожелтевшей фотографией прадеда в кителе. Имя ей дали соответствующее – полное, статное, звучащее как музыка ушедшей эпохи. Варвара Андреевна гордилась своей утонченностью, своей статью, своей способностью отличить ампир от барокко, и потому каждое действие младшей дочери, Маргариты, воспринималось ею как личное оскорбление.
Отец Маргариты, Сергей Петрович, был человеком иного теста. Молчаливый, с руками, помнящими тяжесть крестьянского труда, он обладал удивительным даром – чувством языка. Выходец из глухой деревни, он благодаря школьной учительнице выучил английский и испанский так, что коренные мадридцы принимали его за своего. В городе он оказался случайно, поступил в педагогический, и там, в пыльной университетской библиотеке, увидел Её.
Легенду о родителях-дипломатах он придумал от отчаяния. Друзья предупреждали: «К этой не подступись, Сергей, она из высшего общества». Вот он и припудрил свое происхождение, как мог. Варвара, уставшая от ухажеров с «перспективами», но без огня, клюнула на экзотику, на блеск его глаз, на его странную, нездешнюю речь. Правда вскрылась позже, когда под сердцем уже зрела жизнь.
Скандал был чудовищный. Профессор-отец грозился выгнать дочь, мать плакала. Но Варвара, назло всему свету, заупрямилась. «Самой противно, но ребенка не убьешь», – говорила она подругам, оправдывая свой выбор. Так в их родословную, по ее мнению, впустили «деревенщину». И Маргарита, которую отец назвал в честь своей простой, работящей матери (вопреки строгому приказу супруги назвать девочку Ириной), стала для Варвары Андреевны живым воплощением той самой ошибки, занозой в холеной руке.
– Рита, бога ради, что за манеры? – голос матери звенел на всю квартиру. – Ты ешь, как тракторист в поле. Закрой рот и жуй бесшумно. Неужели в тебе ни капли моего воспитания нет?
В семь лет Маргарита искренне не понимала, как можно одновременно пережевывать котлету и держать рот на замке. Она старалась, но у нее не получалось. Чем больше она старалась, тем сильнее тряслись руки.
– А плечи? Выпрями плечи! Не горбись! Хочешь остаться горбатой старой девой? Локти со стола убери, ты не в хлеву.
Когда Рита пыталась выбрать одежду, мать закатывала глаза к небу, призывая в свидетели всех античных богов.
– Господи, ну что это за пошлость? Эти ромашки, этот ужасный розовый цвет… Ты хочешь, чтобы все думали, что ты – колхозница? Надень это серое платье, оно стройнит и скрывает твою… фактуру.
И мать могла сказать это где угодно: дома, в очереди за хлебом, на родительском собрании, прилюдно, при подругах Риты, которые начинали неловко переглядываться.
Отец всю жизнь пытался выплатить этот несуществующий долг. Он защитил кандидатскую, преподавал, брал дополнительные часы, а когда грянули лихие девяностые, открыл частную языковую школу. Он выбивался из сил, чтобы его Лиза (он называл ее только так) ни в чем не нуждалась, чтобы она могла купить себе духи «Клима» и настоящие французские колготки. Но сердце не выдержало гонки. Школа прогорела из-за кризиса, и Сергей Петрович ушел из жизни тихо, во сне, оставив после себя только стопку словарей и горькое чувство вины, которое он так и не смог искупить.
Маргарита тоже не оправдала надежд. В музыкальной школе она возненавидела фортепиано и упросила перевести ее в класс балалайки. Мать тогда неделю не разговаривала с ней. В гимназии, куда Варвара Андреевна пристроила дочь по блату, Рита училась средне, не проявляя «ни искры того блеска, который был в самой Варваре в ее возрасте». А главный удар мать получила, когда Рита, вместо того чтобы принять ухаживания сына дипломата, привела в дом Алексея.
Алексей был родом из той же глубинки, что и ее покойный муж. Работал водителем, носил смешные клетчатые рубашки и улыбался так открыто, что на душе становилось тепло. Для Варвары Андреевны он стал приговором. «Круг замкнулся, – думала она. – Кровь тянется к крови».
Отец, пока был жив, защищал дочь, но делал это робко, боясь гнева супруги. Единственным, кого Варвара Андреевна действительно слушалась и кем безмерно гордилась, был старший сын, Константин. В отличие от «деревенщины» Риты, Костя был совершенством: медаль, иняз, красный диплом, женитьба на дочери атташе, аспирантура в Лондоне, а затем и служба в посольстве. Разница в возрасте с сестрой у него была огромная – почти восемнадцать лет. Варвара долго не хотела рожать второго ребенка, и Рита появилась на свет случайно, «в результате врачебной ошибки», как язвительно шутила мать. И если Костя, по ее словам, хоть и «подпортил генетику отцом», но был идеальным младенцем, то Рита орала так, что соседи вызывали участкового.
После смерти отца все изменилось. Варвара Андреевна, лишившись объекта для ежедневной «шлифовки», переключилась на дочь полностью. Костя был недосягаем: то в Женеве, то в Вашингтоне, с разницей во времени в несколько часов. Звонил он редко, отделываясь дежурными фразами. А Рита… Рита была здесь, под боком. И Рита чувствовала себя обязанной.
Психолог, к которому Маргарита ходила тайком от матери, посоветовал свести общение к минимуму. Но Алексей, ее Леша, только вздыхал.
– Рит, ну нельзя же так. Она старая, одна. Это же мама. Ну, подумаешь, характер. У кого его нет?
Мать поливала зятя помоями, называла его «хохлом» и «лапотником», но он лишь отшучивался: «Классическая теща, Ритка! Мне повезло! Настоящая, боевая!». И этим обезоруживал. И этим же он удерживал Риту от полного разрыва. Потому что если бы не он, она бы не брала трубку. А так – брала. И каждые выходные ездила на другой конец города, чтобы мыть окна, перестирывать занавески, крутить фарш, выслушивая бесконечное: «Опять в этом балахоне? Когда ты уже научишься одеваться со вкусом?».
Перемены начались исподволь.
Сначала Варвара Андреевна стала забывать мелочи. Что суп уже был вчера. Что шторы она поменяла только позавчера. Маргарита злилась, думала, что мать притворяется, изощренно издевается. Но однажды она застала мать сидящей на кухне с отцовской фотографией.
– А где Сережа? – спросила Варвара Андреевна, глядя на дочь абсолютно пустыми, невидящими глазами. – Он с работы не приходил? Ужин стынет.
У Риты внутри все оборвалось. Она позвонила Константину.
– Кость, с мамой что-то не то. Она спрашивает про папу.
– Ритка, не нагнетай, – брат говорил снисходительно, как с неразумной. – Ей восемьдесят пятый пошел. Склероз – дело житейское. У всех так.
Константин не хотел вникать. У него была своя жизнь, свои приемы, свои конференции. Теперь это стало Галиной проблемой. Точнее, Маргариты.
Она приспособилась к новой реальности. Утром, до работы, забегала – проверить, выключен ли газ, не затопила ли мать соседей, не сожгла ли кастрюлю. Вечером – снова бегом, с сумкой продуктов. Иногда мать узнавала ее, иногда нет. Иногда называла Алушкой – так звали ее любимую собаку, умершую полвека назад. Рите становилось жутко. Мама уходила. Оставалась только оболочка.
Кульминацией стал случай с плитой. Прибежав вечером, Маргарита почувствовала запах гари. Конфорка была включена на полную, на ней дымилось кухонное полотенце. Оно было мокрым, поэтому не загорелось, но край уже обуглился. Варвара Андреевна сидела тут же в кресле и мирно читала газету двухлетней давности.
На следующий же день Рита потащила мать к врачу. Невролог, пожилой усталый мужчина, развел руками. Диагноз прозвучал как приговор, страшнее онкологии.
– Болезнь Альцгеймера, средней стадии. Нужен постоянный уход. Вам, голубушка, либо сиделку нанимать, либо… – он замялся. – Специализированный пансионат. Сама она жить не может.
Рита позвонила брату. Тот был где-то в Африке, связь была плохая.
– Кость, маме нужна сиделка. Постоянная. Или пансионат. Она едва квартиру не спалила.
– Так купи новую плиту, – донеслось сквозь треск помех. – С автоматическим отключением. Сейчас такие есть, умные.
– Кость! Ты слышишь меня? Она в суп сахар сыплет! Она не помнит, кто я! Ей нужен уход, а у меня работа и семья! Давай наймем человека, скинемся.
Пауза. Потом голос брата, ставший жестче и расчетливее:
– А если положить ее в государственную больницу? Это же бесплатно. Зачем платить, если есть бюджетный вариант?
Вечером, когда Леша пришел с работы, Маргарита сидела на кухне и смотрела в одну точку. Она молчала долго, потом выпалила все.
Алексей молчал, крутил в руках кружку с чаем, смотрел на пятно от зеленки, которое Аня, их дочь, посадила на скатерть лет пять назад.
– Рит… – начал он осторожно. – А давай заберем ее к нам.
Маргарита подняла глаза.
– Что?
– Ну, заберем. Комната у Ани есть, она уже большая, можно Аню к нам в спальню поставить, а маму в ее комнату. Или наоборот. Я помогу. Я же понимаю, что это… это же мать. Не в богадельню же ее, в самом деле.
Рита смотрела на его большие, сильные руки, на его простую, добрую улыбку, и в груди разливалось тепло. Хотелось крикнуть маме туда, в пустоту, где она теперь обитала: «Видишь?! Твой Костик, твоя гордость, предложил сплавить тебя в казенный дом. А мой деревенщина, мой лапотник, готов за тобой горшки выносить!»
Но кричать было некому. Той мамы, что ругала ее за чавканье, уже не было. Осталась только испуганная девочка, ищущая свою собачку Алушку.
– Давай, – прошептала Рита и накрыла его ладонь своей.
Переезд прошел на удивление тихо. Варвара Андреевна не сопротивлялась, позволила усадить себя в машину, позволила нести свои вещи. Только озиралась по сторонам и спрашивала:
– А где Алушка? Алушка в сарае?
– Дома, мама, дома Алушка, – отвечала Рита, сглатывая комок.
И началась новая жизнь.
Сначала Маргарита боролась с собой. Темные волны поднимались из глубины души, когда мать, сгорбившись, низко склонялась над тарелкой, размазывая пюре по щекам.
– Спину прямо! – срывалось с губ Риты, и голос ее становился пугающе похож на мамин. – Ну что ты скрючилась, как старуха? Смотреть противно!
Когда мать не могла попать ложкой в рот и пачкала кофту, Рита шипела:
– Ну вот, вечно ты как деревенщина! Вся в отца!
Она ненавидела себя в эти минуты. Но остановиться не могла. Это был накопленный за сорок лет яд, который требовал выхода. Адреналин ударял в голову, на секунду становилось легко, даже радостно – вот она, власть! А потом накатывала такая тошнотворная муть, что хотелось вымыться изнутри.
Она шла в душ, терла себя жесткой мочалкой, пока кожа не становилась малиновой, но чувство грязи не проходило. Оно въелось в поры. Поэтому она стала отстраняться. Передавала заботу о матери Алексею или дочери Анне.
Анне было семнадцать. Она была полной противоположностью бабушке: мягкая, светлая, улыбчивая. Она не помнила ту, прежнюю Варвару Андреевну, которая диктовала всем свои законы. Для Ани бабушка была просто бабушкой – беспомощной, иногда забавной, иногда грустной.
Однажды Маргарита вернулась из супермаркета. В прихожей стояли тяжелые пакеты с продуктами, и вдруг из ванной донесся голос дочери – нежный, ласковый, воркующий.
– Ну что ты, бабуль, это же не страшно совсем. Подумаешь, одежка испачкалась. С кем не бывает? Я вот в детстве, знаешь, как маму мучила? Такие концерты устраивала! А мама никогда не ругалась. Она добрая. Она уставшая просто. Сейчас мы тебя водичкой согреем, я шампунь любимый твой принесла, с ромашкой…
Пакеты с пельменями и молоком выпали из рук Маргариты. Пакет молока лопнул, белая жидкость потекла по линолеуму, но она не замечала. Прислонилась спиной к стене и зажмурилась. В груди что-то хрустнуло, разорвалось, и оттуда хлынуло горячее, соленое, живительное.
Она открыла глаза, вошла в ванную. Мать сидела в воде, съежившись, прижимая руки к груди. Аня, стоя на коленях, поливала ее из душа.
Маргарита подошла, наклонилась и поцеловала дочь в макушку, пахнущую яблочным шампунем.
– Иди, Анечка. Я сама.
Аня удивленно посмотрела на мать, но послушно вышла. Маргарита взяла мочалку, выдавила на нее гель, взбила густую, ароматную пену. И начала водить по маминой спине – осторожно, почти невесомо.
– Вот так, мамочка, – прошептала она. – Сейчас мы тепленькой водичкой… Ты любишь тепленькую? Помнишь, ты меня всегда в детстве купала? Ты говорила: «Водичка, водичка, умой мое личико…» Помнишь?
Варвара Андреевна подняла голову и посмотрела на дочь. В ее выцветших глазах вдруг мелькнуло что-то осмысленное, прежнее.
– Рита… – позвала она тихо.
– Я здесь, мама.
– Я тебя люблю.
Три простых слова. Маргарита замерла. Мочалка выскользнула из рук и с тихим плеском упала в воду.
– И я тебя, мама. Я тебя очень люблю. Прости меня.
– За что, глупенькая? – прошептала мать и снова уплыла куда-то в свои дали, в страну, где жила Алушка и молодой Сережа с добрыми глазами.
В тот вечер Маргарита сидела у компьютера. Долго смотрела на экран, потом набрала в поиске: «Фольклорный ансамбль для взрослых». Нашла телефон, позвонила и записалась на прослушивание.
Через неделю она зашла в ателье и заказала сарафан – длинный, в мелкий синий цветочек, с вышивкой по подолу. Купила алую помаду, которую никогда не носила, боясь показаться вульгарной. Накрасила ногти ярко-красным лаком – тем самым, что пять лет пролежал в тумбочке. Алексей, увидев ее, присвистнул и сказал: «Красавица! Вот это моя жена!».
Анна учила бабушку новым словам. Варвара Андреевна с трудом, но повторяла: «со-ло-вей», «бе-ре-за», «ма-ма». Иногда, когда Рита репетировала дома народные песни, мать начинала тихонько подпевать. Голос у нее был тоненький, дребезжащий, но чистый.
Наступила весна. Отчетный концерт фольклорного клуба назначили на первое воскресенье мая. В зале Дома культуры было натоплено, пахло кулисами и пирожками. Маргарита волновалась так, что дрожали коленки. Она выглянула из-за кулисы в зал и увидела их: в первом ряду сидел Леша в своей лучшей рубашке, рядом Аня, а между ними – мама. Варвара Андреевна была одета в нарядное сиреневое платье, которое они купили накануне, в руках она держала букетик ландышей.
Объявили номер. Маргарита вышла на сцену вместе с ансамблем. На ней был тот самый сарафан, в волосы вплетена алая лента. Она смотрела в зал, но видела только их. И мать смотрела на нее.
Они запели «Калинку». Голоса лились легко и свободно. Маргарита пела и чувствовала, как с каждой нотой с души спадает камень. Она пела о том, что земля кругла, что весна красна, что любовь сильнее смерти.
Когда песня закончилась, в зале захлопали. Маргарита поклонилась и снова посмотрела в первый ряд. Мать улыбалась. Улыбалась не той светской, дежурной улыбкой, которой умела блестеть в обществе, а по-настоящему – широко, открыто, счастливо. И в глазах ее стояли слезы.
После концерта они пили чай в кафе. Варвара Андреевна аккуратно держала чашку, не проливая ни капли. Она посмотрела на дочь и сказала:
– Рита, это было так красиво. Ты была так красива. Я так горжусь тобой.
Маргарита сжала под столом руку мужа и улыбнулась.
– Спасибо, мама.
– Знаешь, – вдруг продолжила Варвара Андреевна, глядя в окно, где светило майское солнце, – а папа бы тобой тоже гордился. Он очень любил народные песни. Он ведь из деревни, знаешь?
– Знаю, мама. Я все знаю.
– Это хорошо. Это наше, – прошептала мать и взяла со стола пирожок. – А пирожки у них здесь вкусные. Не то что в нашей столовой при университете.
Вечером, уложив мать спать, Маргарита вышла на балкон. В небе зажигались звезды. Где-то там, высоко, летела белая бабочка – легкая, свободная, неуловимая. Или может быть, это просто светился фонарик в руках запоздалого прохожего.
– Спасибо тебе, – сказала Маргарита тихо. – За всё. За эту весну. За Аню. За Лешу. За то, что ты есть. И за то, что ты была.
Она вернулась в комнату, открыла ноутбук и записалась на курсы испанского. В память об отце. И о том, что кровь не делится на дворянскую и деревенскую. Она просто течет в жилах, согревая сердце.
