Кривые ноги. Одиннадцатилетняя Васёна разрыдалась из-за жестоких слов мальчишек. Но дед Макар не стал её утешать — он придумал хитрость, которая навсегда изменила её взгляд на себя
Калитка жалобно взвизгнула и, качнувшись, с глухим стуком ударилась о столбик крыльца. С петель её, конечно, не снесло, но переполоху Василиса Ивановна наделала изрядно. Мать, Акулина Савельевна, стоявшая на пороге с тазом только что выстиранного белья, от неожиданности вздрогнула и едва не выронила свою ношу.
– Ишь ты, ядрёна вошь! – всплеснула руками Акулина. – Куда тебя несёт, словно за тобой сто чертей гонятся? Ну, чего нос повесила? Или приключилось что? Упала, расшиблась?
Одиннадцатилетняя Василиса, которую дома все звали просто Васёна, стояла, вцепившись в деревянную ручку калитки. Костистые плечи её, острые, как у птенца-подлётка, вздрагивали от беззвучных рыданий. Тонкая русая коса, перевитая выцветшей ситцевой лентой, сиротливо лежала на спине.
– Та-ам мальчишки… – выдохнула Васёна, сглатывая слёзы.
– Какие такие мальчишки? Чего им надо? – мать нахмурилась, предчувствуя неладное.
– А Стёпка Корягин… – голос девочки сорвался на всхлип. – Сказал, что у меня ноги, как у цапли, тощие да кривые… И все смеялись, а он ещё пальцем показывал…
Акулина глянула на дочь и сердце её сжалось от острой, щемящей жалости. Сколько же в этом детском горе неподдельной муки! Бросив таз с бельём прямо на крыльцо, она кинулась к дочери, прижала её голову к своему мокрому переднику.
– Да брось ты, глупенькая! – запричитала мать, гладя Васёну по вздрагивающей спине. – Да кто это сказал-то? Стёпка? Да он же балбес известный на всю улицу! Язык без костей, вот и мелет, чего ни попадя. А ты у меня вон какая ладная, рослая, глазоньки-то какие синие! Хорошенькая моя, да разве ж можно на таких болтунов внимание обращать?
– Хо-ро-шень-кая… – сквозь рыдания выговорила Васёна. – А сама тощая, да ещё и кривая… Вон у Ленки Грачёвой, так ноги, как у картинки, ровненькие…
– Да у Ленки той и побегать-то не захочешь, у неё ноги как спички, переломишь – и не заметишь! – отмахнулась Акулина, пытаясь шуткой развеять горе. Но Васёна не слушала. Она отошла к крыльцу, села на нижнюю ступеньку, обхватила острые коленки руками и уткнулась в них носом, вся сжавшись в комок.
Тут из сеней вышла бабка, Матрёна Ильинична, сухая, прямая, с лицом, изрезанном глубокими морщинами, но с глазами, не потерявшими ещё своей остроты и живости.
– Чего сыр-бор развели? – строго спросила она, поджав тонкие губы. – Упала, что ли, опять? Сколько раз говорено: не носись как угорелая, ходи степенно, так нет же…
– Не упала я, бабушка, – глухо отозвалась Васёна, не поднимая головы. – Мальчишки дразнятся… Сказали, что я кривая…
– Кто сказал? Стёпка Корягин, поди? – Матрёна Ильинична хмыкнула. – А ты вынь да положь его слова в сердце? Да у этого сорванца самого руки-ноги, как у паука, в разные стороны растопырены. Иди-ка сюда, покажись.
Васёна нехотя спустила ноги с крыльца и вытянула их перед собой. Худые, чуть тронутые загаром, с острыми коленками, они и правда казались непомерно длинными для её тонкой фигурки.
Бабка Матрёна прищурилась, оглядела внучку с ног до головы и неожиданно мягко улыбнулась.
– Эх, ты, глупая! Да где ж они кривые-то? Прямые, как струнки! Это ж надо, какую обиду придумали. А худые – так ты в рост пошла, это у всех так. Вот погоди, нальёшься соком, как яблочко на ветке, ещё все парни заглядываться будут. А слёзы лить попусту – только глаза портить. На-ка вот, промокни глазоньки-то.
Она достала из кармана фартука чистый, накрахмаленный до хруста платок и протянула внучке. Васёна послушно вытерла мокрые щёки, но обида, как заноза, сидела глубоко. Она и сама всё видела: ноги у неё и правда были какие-то несуразные, слишком длинные для её платьица, из которого она давно выросла. Чувствовала она себя не яблочком наливным, а некрасивым, нахохлившимся воробышком.
Из-за угла дома, где была его мастерская, показался дед Макар Ильич, родной брат бабки Матрёны. Он жил с ними на подворье, и был он кряжистый, широкоплечий, с пышными седыми усами и неизменной фуражкой, надвинутой на лоб. Он как раз возился с калиткой, проверяя петли.
– Подстрогать малость надо, – заключил он, проведя ладонью по шершавому дереву. – Рассохлась за лето.
На женские причитания и детские слёзы он, казалось, не обращал никакого внимания, занятый своим делом.
Акулина с Матрёной Ильиничной, убедившись, что Васёна успокоилась и перестала всхлипывать, ушли в дом, наказав ей и думать забыть про глупые Стёпкины слова.
Васёна осталась сидеть на крыльце. Она не плакала, но на душе было серо и пусто, как в пасмурный день. Солнце светило, а ей было зябко.
– Васёна! – раздался вдруг негромкий, но властный голос деда Макара. – Поди-ка сюда, малая.
Она вскочила и в два прыжка оказалась рядом с дедом. Она его очень любила. Дед был молчалив, но каждое его слово было весомым. Он мастерил игрушечные кораблики, чинил сломанные велосипеды и никогда не ругал за разбитые коленки или порванное платье. Если уж он звал, значит, было зачем.
– Слушай сюда, – начал дед Макар, строгая край калитки. Рубанок пел, выкидывая золотистые кудрявые стружки. – Дело есть.
– Какое, деда? – Васёна насторожилась.
– Ступай-ка ты на речку. Знаешь протоку, что за ивами, где омуток?
– Знаю.
– Во-от. Там, в кустах, над обрывчиком, присядь. Сиди тихо, как мышь под веником, и носа не кажи. Поняла?
– Поняла. А чего ждать-то? Долго?
– Как увидишь, что мальчишки на берег выходят – тогда и жди. А как они в воду полезут – затаись и сиди, не дыши. А уж потом я тебе знак подам. Ну, бегом.
Васёна, позабыв про свою недавнюю обиду, как ветер, помчалась к реке. В голове у неё билась одна мысль: «Дед Макар что-то придумал! Дед Макар за меня!»
Дед Макар не спеша приладил калитку на место, прикрутил петли потуже и, поправив фуражку, неторопливо вышел на улицу. Там, напротив, на лавочке у забора, собралась компания местных мальчишек. Был тут и Стёпка Корягин, сидевший на стареньком велосипеде, и Петька Морозов, и братья Гущины, Витька с Санькой.
– Эй, орлы! – зычно крикнул дед Макар, останавливаясь у калитки. – Чего прохлаждаетесь?
– А чё делать? – лениво отозвался Петька.
– Как это чё? – дед изобразил на лице крайнее удивление. – Али вы не слыхали? Вчерась на протоке, где коряги, такой налим гуляет! Руками бери! Я сам видал: лежат на дне, чёрные, усатые, и хвостами шевелят. Хотел наловить, да ноги мои старые – в воду лезть побоялся, ревматизм замучил. А вы бы, мальцы, самое то.
У мальчишек глаза загорелись охотничьим азартом. Налим! Да ещё руками! Это же удача!
– Дядь Макар, а правда? А где именно? – загалдели они.
– За ивами, где омуток, – дед Макар махнул рукой в сторону реки. – Бегите скорее, пока не уплыли. А то вода скоро спадать начнёт, уйдут они на глубину.
Компания сорвалась с места. Стёпка нажал на педали, остальные припустили за ним бегом, поднимая пыль на просёлочной дороге.
Дед Макар хитро прищурился, погладил усы и не спеша, своей тяжёлой, но тихой походкой, двинулся к реке, обходя стороной, через огороды.
Васёна сидела в густых прибрежных ивняках, как велел дед. Сердце её колотилось где-то в горле. Сквозь просветы в листве она видела, как на берег высыпала ватага мальчишек. Они шумно скидывали штаны и рубахи, закатывали штанины до колен.
– Тут, говоришь, за корягами? – крикнул Петька, входя в воду.
– Ага, давай там смотри! – отозвался Витька Гущин.
Они бродили по пояс в воде, шарили руками среди коряг, ныряли, но ничего, кроме тины да нескольких пескарей, не находили.
Вдруг из-за кустов раздался голос деда Макара:
– Ну что, рыбаки, есть улов?
– Не-а, дядь Макар! – разочарованно протянул Стёпка. – Нет никого!
– Эх вы! – дед покачал головой. – Видать, ушли всё же. Или распугали вы их своим гамом. Вылазьте, чего мёрзнуть-то.
Мальчишки, недовольные, гуськом побрели к берегу. Они вылезали из воды, поёживаясь на ветерке. Худые, мокрые ноги их, покрытые мурашками, блестели на солнце. И тут Васёна, затаив дыхание, разглядела их как следует. У Петьки Морозова ноги были и вовсе колесом, одно колено выпирало наружу больше другого. У Витьки Гущина они были кривоваты в щиколотках. А у Стёпки, обидчика её, были просто две палки, тонкие и бледные, никакой красоты.
– А теперь, Васёна, выходи, – услышала она шёпот деда за спиной.
Она раздвинула кусты и вышла на самый край обрыва, глядя на мальчишек сверху вниз. Те как раз начали одеваться. Она не смеялась, но голос её звенел от распиравшей её радости:
– А у вас у самих-то ноги кривые! – выкрикнула она. – Вон у Петьки – как бумеранг! А Стёпка – цапля цаплей! И где же ваш налим? С такими-то кривыми ногами только лягушек в болоте ловить!
И, не дав им опомниться, она юркнула обратно в кусты и была такова. Мальчишки остолбенели. Петька непроизвольно посмотрел на свои ноги. Стёпка сжал кулаки, но бежать за ней в мокрых штанах по кустам было глупо, да и ноги гудели после ледяной воды.
Дед Макар, стоя за ивами, довольно крякнул и, не спеша, зашагал домой, другой дорогой.
Васёна примчалась домой раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с горящими глазами. От недавних слёз не осталось и следа.
– Бабушка! – закричала она с порога, влетая в горницу. – А я им! А они! А у них самих!
Матрёна Ильинична, месившая тесто на пироги, обернулась, вытирая руки о передник.
– Что ты мечешься, как угорелая? Расскажи толком.
И Васёна, захлёбываясь от восторга, выпалила всю историю про налимов, про засаду, и про то, как она ловко отплатила обидчикам.
Бабка Матрёна слушала молча, лицо её оставалось непроницаемым. Когда внучка убежала на улицу, она вышла в сени и кликнула деда.
– Макар, присядь-ка, – строго сказала она.
Дед Макар, уже догадываясь, в чём дело, снял фуражку, сел на лавку и виновато, но с хитринкой в глазах, развёл руками.
– Садись уж, шутник, – вздохнула бабка. – Макар, ну сколько можно? Мы старшую внучку замуж выдали, у нас правнуки подрастают, а ты всё как мальчишка: подначки, хитрости, целый спектакль устроил. Разве так можно? Учить надо добром, а не насмешкой на насмешку.
Дед Макар посерьёзнел. Он посмотрел на жену долгим, тёплым взглядом.
– А ты что же, мать, хотела, чтобы она весь вечер проревела, нос в подушку? – спросил он негромко. – Вы её пожалели, погладили, а она всё равно в себя прийти не могла. Обида-то, она не на словах, она внутри сидит, гложет. А я ей силу дал. Не кривые ноги, а силу. Показал, что не она одна такая, и что обидчику можно ответить. Не злом, а правдой, да ещё и с улыбкой. Она сейчас вон как заяц по двору скачет – радая. И запомнит она этот урок на всю жизнь: что из любой беды выход есть, и что мы за неё горой.
Матрёна Ильинична слушала, и лицо её смягчалось. Она покачала головой.
– Ох, Макар, Макар… Всё-то ты по-своему перевернёшь. Играешь ты, как с малыми ребятами, и правда.
– А что в этом плохого? – дед снова хитро улыбнулся в усы. – Играть-то оно и есть самое главное в жизни. Кто играть разучился, тот и жить разучился.
– Ой, батюшки, – спохватилась бабка. – Да у меня ж тесто подходит! Заболталась я с тобой, старый проказник! – и она заспешила в дом.
…Прошло много лет. Васёна давно уже стала Василисой Макаровной, матерью двоих детей. Она уехала из родной деревни в большой город, получила образование, работала архитектором. Ноги её, когда-то казавшиеся ей такими несуразными, теперь носили её по белу свету – по стройкам, по командировкам, по заграничным выставкам. Она давно уже знала, что ноги у неё прямые и ладные, да и фигура с годами обрела ту самую женственную стать, о которой когда-то говорила бабушка.
Но однажды, холодным осенним вечером, сидя в своей городской квартире с чашкой чая, она вдруг ясно, до дрожи, увидела перед собой не чертёжные столы и мониторы, а другое: залитое солнцем крыльцо, золотистые стружки под ногами деда Макара, бабушкины накрахмаленные платки, и себя – маленькую, остроносую, с солёными от слёз губами. И этот нехитрый дедов спектакль на берегу реки всплыл в памяти с удивительной отчётливостью.
Она поняла вдруг, что все эти годы, во всех своих сложных проектах, в отношениях с людьми, в воспитании собственных детей, она неосознанно следовала тому уроку, который дал ей тогда старый дед Макар со своим рубанком. Он научил её не застревать в обиде, а искать выход, смотреть на ситуацию с другой стороны, видеть смешное в страшном и уметь постоять за себя не кулаками, а словом и взглядом. Он научил её силе, которая прячется за улыбкой.
Васёна достала с полки старый альбом с фотографиями. Вот они все: мама Акулина с вечно озабоченным, но любящим лицом, бабушка Матрёна – строгая, но справедливая хранительница дома, и дед Макар – с фуражкой набекрень и озорным огоньком в глазах.
Деревянный дом на краю деревни давно продали. Но в памяти он стоял нетленный – с тёплой печкой, пахнущей яблоками и пирогами, с мамиными руками, заплетающими косу, с бабушкиными причитаниями, с дедовскими хитрыми подмигиваниями.
И все те слова, что казались когда-то такими важными – «кривые ноги», «тощая», «цапля» – они рассыпались в прах перед этим вечным, негасимым теплом. Потому что всё проходит: обиды, ссоры, детские горести. А остаётся только одно – тот самый деревянный дом на зелёном пригорке, который навсегда становится для тебя самым лучшим местом на земле. Местом, где тебя всегда пожалеют, придумают хитрость, чтобы развеселить, и где знают, что никакие ноги, руки и прочие глупости не имеют ровным счётом никакого значения. Имеет значение только любовь.
И, закрывая альбом, Васёна улыбнулась, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно, словно она снова сидит на том старом скрипучем крыльце, положив голову на колени деду.
