Сорокавосьмилетний вдовец собрался жениться на девчонке с ребёнком. Вся округа крутила у виска, а родная тетка пророчила вечный позор. Но никто не знал, что всего через год суровый мужик с сединой в волосах превратится в счастливого мальчишку, а его «позорная» любовь станет для всех главным уроком того, что настоящее чувство не спрашивает паспорт
Осенний ветер гонял по двору пожухлые листья, бросая их пригоршнями на почерневшее от времени крыльцо, где стояла Меланья Савельевна. Старенький, но еще крепкий полушалок сбился на плечах, пока она вглядывалась в мутную утреннюю дымку, провожая взглядом удаляющуюся фигуру племянника. Взгляд ее, тяжелый, словно гранитная глыба, упирался в его широкую спину, а мысли текли горькие, терпкие, как настой полыни.
— И куда ж ты намылился спозаранку, Матвей Ильич? — крикнула она надтреснутым голосом, пытаясь перекрыть шум ветра. Но ветер, сорванец, подхватил ее слова, закрутил в воронке из листьев и унес прочь, в чистое поле. Матвей Ильич, даже не обернувшись, лишь устало махнул рукой и прибавил шагу, будто спасаясь от этого окрика, от этого дома, от этой безысходности, что годами копилась под низкими потолками.
Вернувшись в избу, Меланья Савельевна тяжело опустилась на лавку у окна. Изба гудела звенящей тишиной, лишь старые напольные часы с потрескавшимся циферблатом мерно, как удары сердца, отсчитывали секунды уходящей жизни. Она поправила сползший платок, машинально подтыкая выбившиеся седые пряди, и, словно на исповеди, запричитала вслух, обращаясь к пустоте, к образам в красном углу, к дремавшей на печи кошке:
— Господи Иисусе, да что ж это деется-то на белом свете? Вся-то головушка, погляди-ка, седая, словно лунь болотный. В зеркало-то на себя когда заглядывал? Али годы счет потеряли, перевалили за полста и успокоились? Ой, батюшки, любовь он себе выдумал! В его-то солидные годы! — Она всплеснула руками, и рыжая кошка, дремавшая на теплой лежанке, недовольно фыркнула, спрыгнула вниз и, задрав хвост, удалилась в сени. — Любовь! Срам один на всю округу. Соседи пальцем тыкать будут, родня отвернется.
За окном, в мутном, давно не мытом стекле, отражался пустой двор, где еще четверть часа назад стоял он — Матвей, ее кровиночка, которого она после безвременной кончины сестры поднимала, пестовала, как родного сына. Сорок восемь лет мужику, почти полвека отмахал, жизнь, можно сказать, прожил, детей вырастил, хозяйство на ноги поставил, а туда же — к молодой вдове Ане заслал сватов. Ане этой, подумать только страшно, всего двадцать семь годков. Девчонка! Сопля зеленая! На руках у нее дитя малое, Лизой зовут, четвертую весну только встретила, а умом, поди, и вовсе младенец. Ну какая из нее хозяйка, какая жена такому степенному, уважаемому мужику?
Меланья Савельевна полезла за пазуху, достала вышитый платочек, промокнула сухие, не знающие слез глаза. Душа болела невыносимо, ныла глухой, застарелой болью.
— А дети твои взрослые что скажут? Дочка-то, Вера, замужняя, в городе при муже живет, в тепле да в достатке. Сын, Иван, в район подался, на большом предприятии работает. Им-то каково будет знать, что их отец, на старости лет, на молодой бабе женился, ровеснице их? — вслух размышляла старуха, нервно перебирая на столешнице корявыми, скрученными артритом пальцами.
В сенях гулко хлопнула дверь, и на пороге возник виновник всех ее тревог и бессонных ночей. Матвей Ильич, видно, вернулся с полпути, не выдержал, накопившееся в груди прорвалось наружу. Скинул картуз, провел широкой ладонью по коротким, густо тронутым сединой волосам, которые и впрямь при ярком свете отливали чистым серебром. Лицо его, обветренное, пропахшее полевыми ветрами и машинным маслом, с глубокими, как овраги, морщинами у глаз, было на удивление спокойным, но глаза — синие, ясные, почти как у двадцатилетнего парня, смотрели твердо, с какой-то новой, незнакомой старухе уверенностью.
— Будет тебе, тетка Меланья, — сказал он негромко, но в голосе звенела сталь, присаживаясь к столу напротив нее и сцепив крупные руки в замок. — Не вороши ты прошлое. С детьми я говорил. Еще вчера вечером Вере звонил в областной центр, весь разговор выложил. Потом с Иваном встретился, душу наизнанку вывернул.
— Ну и? Чё они тебе напели? — подалась вперед старуха, впиваясь в него взглядом, цепляясь за последнюю соломинку надежды переубедить, спасти, уберечь от позора.
— А то, — Матвей Ильич вздохнул полной грудью, расправил плечи, будто сбросил многопудовый груз. — Вера моя, умница, сразу сказала: «Тятя, ты живи, как сердце тебе велит. Тебе с ней жить, не нам. Мы тебя любим всякого, а счастье твое — оно вон оно, рядом стоит». А Иван… — Он усмехнулся в густые, с проседью усы. — Иван, тот поначалу как заведенный: полчаса меня стыдил, все по-научному объяснял, про разницу в возрасте лекции читал, про гормоны какие-то, про общественное мнение. Я уж думал, не переубежу. А под конец смотрит так пристально и говорит: «Но если ты, батя, счастлив, если ты по-настоящему любишь, то кто я такой, чтобы тебе запрещать? Только Ане этой, если что, я башку сверну. Чтоб ты у меня слезы не лил». — Матвей Ильич покачал головой, но в глазах плескалась теплая волна. — Молодежь, ей-богу, непредсказуемая. Так что, тетка, не стыди ты меня больше. Хватит. Не маленький мальчик.
Меланья Савельевна крякнула, поняв, что ее главный козырь бит, но старая закваска, въевшаяся в кровь, не позволяла так просто сдаться.
— Ну, хорошо, дети — дело наживное, они и не такое стерпят. А внуки? Внуки-то что скажут? Веркины мальчишки, когда подрастут да поумнеют? Им каково будет сознавать, что у их родного деда бабка — ровесница их собственной матери? Это ж какой позор на всю семью!
— Да что ты заладила, как сорока: «скажут, скажут»! — Матвей Ильич не выдержал, хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка, но тут же сдержал себя, понизил голос до хриплого шепота. — Пусть сперва вырастут, ума наберутся. Может, они и не скажут ничего дурного, а поймут. Дай бог им такой любви, как у нас с Аней, доведется испытать. А если осудят — что ж, их полное право. Не мне их век судить, им мой — не судить. Каждый под Богом ходит.
Меланья Савельевна зашлась в немом, беззвучном крике, всплеснув руками и разводя их в стороны, словно обнимая всю горечь мира:
— Да какая любовь, Матвей Ильич, ты очнись?! Ты в зеркало-то хоть раз внимательно смотрелся? Она ж тебе по годам в дочери, а по сути — во внучки годится! У неё дитя малое на руках! А ты… ты уже немолодой, старый почти! Глянь на волосы свои, на руки, на морщины!
Матвей Ильич медленно, с каким-то торжественным спокойствием расстегнул верхнюю пуговицу добротной сатиновой рубахи, будто ему стало тесно от душивших его слов.
— Душа, Меланья, у меня молодая, — сказал он тихо, но так веско, что каждое слово, казалось, врезалось в тишину избы. — А душа, она возраста не имеет. Он поднялся из-за стола, одернул пиджак, расправил плечи. — Пойду я. Помощь какая нужна будет по дому, по хозяйству — ты только кликни, я приду, не оставлю. А душу мою больше не рви на части. Не береди рану.
Он уже взялся за холодную металлическую скобу двери, когда тетка, шаркая стоптанными войлочными тапками, быстро подошла к нему и тронула за рукав сухой, цепкой рукой.
— Погодь, Матвей… Не уходи вот так. — Она запнулась, видно было, как внутри нее борются гордость и неподдельное, хоть и странное, беспокойство. — Скажи хоть, Ва… тьфу ты, Матвей, — поправилась она, путая имена от волнения. — Скажи, что за любовь такая с тобой приключилась на склоне лет? Ведь с Татьяной, с покойницей, душа в душу, сказывают, жили. Детей вырастили, хозяйство подняли, дом — полная чаша. Чего тебе не хватало-то, чего искал?
Матвей Ильич медленно обернулся. В его глазах, обрамленных частой сеткой глубоких морщин, стояла такая неизбывная, годами копившаяся, глубинная тоска, смешанная с нежданно обретенным светом, что старуха невольно попятилась на шаг.
— С Татьяной мы жили, как все люди живут, по заведенному порядку. Уважение было, забота друг о друге, дети, хозяйство. И думал я, грешным делом, что так и надо. Что это оно и есть — настоящая, правильная семейная жизнь. — Он помолчал, с трудом подбирая слова, чтобы выразить то, что копилось в груди десятилетиями. — А как Аню встретил два года назад, случайно, на ярмарке, как увидел, как она на мир Божий смотрит широко открытыми глазами, как сыну своему, Егорке, сказки на ночь шепчет, прижавшись к подушке, как смеется звонко, словно колокольчик, заслышав мои нехитрые шутки… У меня внутри, Меланья, будто солнышко взошло после долгой полярной ночи. И понял я вдруг, отчетливо так, ясно: не жил я вовсе до этого. А только существовал, функции исполнял: муж, отец, работник. А жить начал только сейчас. Любовь, Меланья, она не по паспорту срок спрашивает и не по возрасту косит. Она приходит, когда приходит, как гроза в засушливое лето. Или не приходит вовсе, и человек так и доживает свой век в полусне. Мне вот, грешному, повезло — пришла. Самая настоящая, запоздалая, но от того не менее сладкая. Так что, — он перевел дух, набираясь сил для последнего слова, — хочешь ты того или нет, хочешь ли принимать или отвернуться, а женюсь я на Ане. И её не смей обижать ни косым взглядом, ни грубым словом, ни мыслью недоброй. Придешь к нам в гости — приходи с сердцем чистым, открытым, как к своим родным. А нет — так и не надо. Обиды не держи, но и милости не жди.
Дверь за ним тяжело хлопнула, а Меланья Савельевна долго еще стояла посреди горницы, не в силах сдвинуться с места, глядя на потемневшие иконы в красном углу, и шептали ее бледные губы:
— Господи Вседержитель, прости меня, окаянную, грешную старуху. Неужто и вправду бывает такое чудо? Неужто любовь и впрямь приходит, когда её совсем не ждешь?..
Свадьбу сыграли тихо, скромно, в самом конце октября, когда последние листья облетели с берез, а все полевые работы были позади и наступило время затишья перед долгой зимой. Аня, тоненькая, светловолосая, с большими серыми глазами, в которых затаилось удивление, стояла рядом с Матвеем в небольшом сельском клубе, украшенном разноцветными шарами и осенними листьями, и руки ее, лежащие на столе, мелко дрожали. Он осторожно, но крепко накрыл ее ладонь своей — большой, натруженной, шершавой, пахнущей машинным маслом и полевым ветром, — и мелкая дрожь унялась сама собой.
Первое время село гудело, как встревоженный улей, который разворошили палкой. У колодца, в очереди за водой, у магазина, на лавочках бабы судачили, перемывая косточки:
— Видала, девоньки? Седина в бороду, а бес-то все в ребро толкает.
— А что Анютка-то, дуреха, аль ума нет? Лучше бы кого помоложе да поперспективнее поискала.
— Да где ж ты помоложе-то найдешь в нашей глуши? Кругом одни пьяницы горькие да лоботрясы без царя в голове. А Матвей Ильич — мужик справный, хозяйственный, дом у него — полная чаша, ни в чем нужды не знала.
— Сплав, он и есть сплав, не приведи Господь. Поживет с годик, натешится, да и сбежит молодайка-то обратно к матери, наплакавшись.
Но шли недели, за ними складывались в месяцы. Наступила зима лютая, завалившая избы по самые трубы пушистыми сугробами. Матвей Ильич каждое утро, ни свет ни заря, выходил с лопатой и расчищал широкую дорожку не только к своему крыльцу, но и к дому Ани, где она пока жила с маленькой Лизой, ожидая весны. А весной, едва лишь сошел последний грязный снег и земля задышала паром, он перевез жену и падчерицу к себе, в свой большой, добротный дом.
И тут, на глазах у изумленных односельчан, произошло то, чего никто не мог ни предвидеть, ни объяснить рационально. Исчез бесследно куда-то тот суровый, вечно нахмуренный, немногословный мужик, которого знали в округе всю жизнь. Словно скинул старую кожу. Появился совершенно другой Матвей Ильич. Плечи его, и без того широкие, словно расправились еще больше, но не от спесивой гордости, а от какой-то внутренней, светлой силы, переполнявшей его. Он перестал сутулиться, разогнулся, будто сбросил с горба невидимый мешок с камнями. Взгляд его, прежде потухший, равнодушный ко всему, теперь сиял ясной, спокойной, почти юношеской синевой. Он словно помолодел лет на десять, а то и на все пятнадцать.
— Глянь-ка, бабоньки, — говорили мужики на ферме, встречая его утром, — Петрович-то наш, прости Господи, Матвей Ильич, как огурчик ходит, свеженький да бодренький. Видать, баба та добрая да ласковая попалась.
— Да не в бабе вовсе дело, други, — отвечали самые мудрые старики, попыхивая самокрутками, — а в глазах его, в сиянии. Глаза-то у него теперь как у парня, только что из-под венца. Светятся они изнутри. Это, братцы, дорогого стоит.
Аня расцвела на глазах, как диковинный цветок, который пересадили в благодатную почву. От прежней испуганной, затравленной жизнью вдовы, вечно озирающейся по сторонам, не осталось и следа. Она вела хозяйство легко, весело и споро, в доме всегда витал духовитый запах свежих пирогов, шаньг и топленого молока, а в палисаднике, который Матвей собственноручно засадил для нее самыми красивыми цветами, что смог найти, буйно цвели мальвы всех оттенков, георгины и астры, радуя глаз до самых заморозков.
Особенно трогательно было видеть их вместе в минуты тишины. Бывало, выйдет Матвей вечером на крыльцо, присядет на лавочку, достанет папиросу, задумается, глядя на закат. А Аня тихонько подойдет сзади, обнимет его за плечи, прижмется щекой к широкой, надёжной спине, замрёт. Он обернется, посмотрит на неё сверху вниз, погладит по голове, запустит пальцы в мягкие волосы и скажет тихо-тихо, с хрипотцой:
— Счастье моё позднее, ненаглядное.
А она ответит, прижимаясь крепче:
— Нет, Матвей. Самое первое. Самое настоящее, единственное. Которого у меня отродясь не бывало.
Через год, ровно в день их свадьбы, у них родилась дочь. Назвали Таней, в честь первой жены Матвея — так он захотел, и Аня не стала перечить. Матвей Ильич сам, дрожа от волнения, принимал роды у приехавшей фельдшерицы, сам, неуклюже, но бережно, заворачивал крохотный, пищащий сверток в мягкие пеленки, и когда впервые взял дочь на руки — маленькую, теплую, сопящую, сжимающую кулачки, — скупые мужские слезы, которых не было много-много лет, вдруг покатились по его обветренным щекам, падая на пеленку.
— Доченька ты моя, — шептал он, задыхаясь от переполнявших чувств, — кровинушка моя маленькая, желанная.
Меланья Савельевна, которая все это время дулась, не ходила к молодым, делала вид, что её это не касается, в конце концов не выдержала. Гордость и предрассудки сдались перед чем-то большим. Собрала узелок — детские распашонки, связанные крючком своими руками, крохотные носочки, шапочку с помпоном — и, тяжело ступая, кряхтя, приплелась к ним в дом. Протянула узелок Ане, глядя куда-то в сторону.
— На, возьми. Пригодится, поди. Я всё вязала, думала, может, и не примут, а вот… — Она запнулась, шмыгнула носом. — А ты, — она строго, исподлобья, взглянула на племянника, — смотри у меня, Матвей. Это тебе не шутки. Если обидишь её али дитё — вовек не прощу. На том свете спрошу.
Она еще прожила долгих семь лет в мире и согласии с ними. Нянчила маленькую Танюшку, пока Аня управлялась по хозяйству, помогала по огороду, варила варенье и частенько, сидя на теплой завалинке, щурясь на солнышке, глядела на них — Матвея, Аню и их подрастающую дочку, — и удовлетворенно, согласно кивала своим седым мыслям. Однажды она сказала соседке, зашедшей на чай:
— Я тогда, дура старая, упрямая, всё про возраст, про годы твердила, про то, что люди скажут. А любовь она, выходит, и впрямь времени не подвластна и сплетням людским. Глянь на них сейчас — краше и не придумаешь пары. И мне при них хорошо, спокойно.
Годы летели быстро и незаметно, словно журавлиный клин по осеннему небу. Танюшка выросла, закончила школу с золотой медалью, уехала в город поступать в педагогический институт, на учителя литературы. Старшие дети Матвея, Вера и Иван, поначалу приезжавшие в гости с настороженностью и недоверием, со временем не просто смирились, а от души полюбили Аню как родную сестру. Особенно Вера, которая, глядя на отца, помолодевшего и счастливого, прониклась к молодой мачехе искренним, глубоким уважением и благодарностью.
Матвей Ильич сдал только к восьмидесяти годам, да и то не по своей воле — тело стало пошаливать, силы поубавились, старые раны давали о себе знать. Но по-прежнему, каждое утро, глядя на Аню, снующую по дому с полотенцем, его глаза теплели, наполняясь тем самым светом, который когда-то поразил старую Меланью.
Умер он тихо, по-христиански, во сне, на исходе теплого августа. Просто не проснулся однажды утром, когда солнце только начинало золотить верхушки берез. Аня, войдя в спальню с чашкой парного молока и теплыми плюшками, поняла все с порога. Чашка выскользнула из рук и разбилась вдребезги. Она опустилась на колени у кровати, положила голову на его руку, уже остывающую, и долго лежала так, не шевелясь, без слез, без крика, в полной, абсолютной тишине, прощаясь с каждым мгновением, прожитым вместе.
Похоронили его на сельском кладбище, под старой плакучей березой, которую он сам когда-то посадил. На похороны собралась вся округа, и стар и млад, все, кто знал и уважал этого молчаливого, но справедливого человека.
А через полгода, когда первая, самая острая печаль немного отпустила, к Ане Ефимовне — так теперь величали Анну соседи и знакомые — засватался вдовый, крепкий еще мужик из соседнего района. Степаном звали. Степенный, нестарый, лет пятидесяти пяти, с хорошим, ухоженным хозяйством, не пьющий, работящий. Приехал он в воскресный день, привез богатые гостинцы: мед в сотах, деревенское сало, кружевное покрывало ручной работы. Поговорил с ней по душам. Долго сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем. Степан, не спеша, обстоятельно рассказал о себе, об умершей жене, о детях взрослых, о своем доме, о планах. А под конец, как и положено, предложил руку и сердце, обещая заботу и достаток.
Аня выслушала его внимательно, не перебивая, помешивая ложечкой остывший чай, и долго молчала, глядя в окно, за которым шумел листвой яблоневый сад, посаженный когда-то руками Матвея. Яблоки в тот год уродились на диво: крупные, наливные, румяные, ветви гнулись до самой земли, и воздух стоял сладкий, медовый.
— Спасибо тебе великое, Степан, за честь, за внимание, за добрые слова, — сказала она наконец, поворачивая к нему свои серые глаза, в которых уже не было прежней девичьей робости, а светилась спокойная, выстраданная, глубокая женская мудрость. — Ты мужик видный, хороший, я это сразу поняла. И хозяйство у тебя крепкое, и сам ты надежный, видно сразу. Только… — она перевела дыхание и договорила твердо, — не пойду я за тебя, Степан. И ни за кого другого не пойду.
— Почему ж так, Аня? — искренне удивился гость, ставя кружку на стол. — Ты еще баба молодая совсем, красивая, видная. Чего ж тебе век одной коротать в четырех стенах? Жизнь-то она одна.
Аня чуть заметно улыбнулась, и улыбка эта была печальной и просветленной одновременно, как луч солнца сквозь тучу.
— Была я замужем первый раз по молодости, по глупой доверчивости, можно сказать, сбежала от родителей наобум. А второй раз… — она запнулась на мгновение, подбирая самые верные, самые точные слова. — А второй раз я за великую любовь замуж выходила. За самую настоящую, Богом данную. Мы с Матвеем почти тридцать лет прожили душа в душу. И знаешь, Степан, для меня это не просто годы счастливые были. Это целая жизнь была, наполненная смыслом. С ним я узнала, познала, что такое, когда душа с душой разговаривает без слов, когда и молчать вместе легко и радостно, когда одна боль на двоих и одно счастье на двоих.
Она встала из-за стола, подошла к окну, провела ладонью по свежевыкрашенному подоконнику, который когда-то, много лет назад, красил для неё Матвей.
— Он мне тогда, как только посватался, слово такое сказал, что любовь у него ко мне — самая первая, хоть и на склоне лет. Я тогда, признаться, не до конца поняла глубину этих слов, а теперь, спустя годы, каждым днем, каждой ночью понимаю. У нас с ним и была та самая любовь, про которую в старых книгах пишут и в фильмах снимают. Самая первая, единственная и, выходит, самая последняя. Другой такой мне не надо, Степан, не ищу и не желаю. Прости, Христа ради, если обидела чем невзначай.
Степан тяжело, с шумом, поднялся из-за стола, надел свой новый картуз, помялся у порога.
— Не обидел ты меня, Аня Ефимовна, нисколько не обидел. Завидно мне, — честно, по-мужицки, признался он. — Счастливая ты баба, оказывается. Не каждая женщина на свете сможет такие слова про своего покойного мужа сказать, с такой душой. Счастливый он был человек, Матвей Ильич. Дай тебе Бог здоровья на долгие годы.
Он уехал, подняв за собой столб пыли на проселочной дороге. А Аня вышла в сад, в ту самую яблоневую аллею. Яблоки висели тяжелыми, сочными гроздьями, пахло спелостью, медом и чуть заметной горчинкой преющей листвы. Она сорвала одно, надкусила. Сладкое, с легкой, едва уловимой горчинкой — как и вся ее долгая жизнь с Матвеем. И, подняв голову к высокому, синему, бездонному небу, где лениво плыли редкие белые облака, прошептала чуть слышно:
— Спасибо тебе, Матвей Ильич, мой единственный. За всё тебе спасибо, за каждый денек, за каждую ноченьку. Я здесь еще побуду, за садом твоим пригляжу, за дочкой нашей, за внуками, если Бог даст. А там, как время придет, и свидимся. Ты там меня жди, слышишь? Я приду. Не скоро, может быть, но обязательно приду. Ведь любовь наша с тобой — она у нас первая и последняя. Одна на двоих. Навеки вечные.
