Каждое утро мать провожала Веру одними и теми же словами: «Осторожно там, леший тебя подхватит». Вера и представить не могла, что однажды на обратной дороге, в сумерках у кромки леса, она действительно встретит его — бородатого, страшного, привалившегося к березе человека, похожего на лесного духа.
– Ты поглядывай там, Вера. Тропа-то вдоль леса идет, не ровен час…
Вера давно привыкла к этим ежеутренним проводам. Мать у нее была женщиной с характером особенным – где другой человек радость найдет, там она непременно соломки подстелить постарается. Дожди зарядили – так все на огороде погниет. Солнце печет – спалит посадки под корень. Ягоды нынче уродились на славу – так сахару на варенье не напасешься. Внук из школы пятерки принес – уж больно умен, тоже плохо, таких жизнь бить учит. У дочери работа хорошая – так ходить ей на электричку мимо этого самого леса, страхота-то какая.
Вера понимала: за всем этим ворчанием стоит любовь. Глубокая, въедливая, привыкшая видеть мир в серых тонах, потому что яркие краски жизни обманывали ее слишком часто. Мать боялась за них – за Веру, за внука Сашку, за дочь Ольгу, которая хоть и жила отдельно, в городе, а все равно была частью этого маленького мира, привязанного к остановочному пункту «1342-й километр».
– Много ли ты нажила, пока замужем была? – вздыхала Анфиса Петровна, поджимая губы. Она сидела у окна, перебирала фасоль, и каждое ее слово падало в тишину старого дома, как камешек в воду. – Да и ладно. Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою. Будем теперь век горевать вдвоем.
– Втроем… – тихо отозвалась Вера, опуская взгляд на свой еще плоский живот.
Рука матери замерла в воздухе, согнутая в локте, будто женщина собиралась перекреститься, да раздумала. Несколько секунд она стояла неподвижно, а потом стукнула себя кулаком в грудь, покачала головой – так качают люди, когда случается непоправимое.
– Вон оно как… – голос ее дрогнул и тут же окреп, набравшись той самой житейской силы, что помогала ей выживать всю жизнь. – Ну, втроем, так втроем. Хоть бы девонька была…
Но судьба распорядилась иначе. Родился Сашка – шумный, непоседливый мальчишка с отцовскими вихрами и материнскими глазами. Сейчас ему уже пятнадцатый год пошел, и с каждым днем он все меньше походил на того несмышленыша, что бегал по огороду с деревянной саблей.
Поселок, где они жили, был странной смесью старого и нового. Резные наличники соседствовали с пластиковыми окнами, покосившиеся заборы – с высокими заборами из профнастила. Люди здесь селились прочно, обстоятельно, потому как место было удобное: до райцентра рукой подать, железная дорога рядом, трасса неподалеку. Утром Вера легко, почти бегом, преодолевала полтора километра до платформы, радуясь свежести нового дня. Работу свою товароведа на оптовом складе стройматериалов она любила, да и платили там неплохо, особенно когда пошли крупные заказы от сетевых магазинов. Денег вместе с материнской пенсией и небольшим хозяйством хватало. Не шиковали, но и не бедствовали.
– Не столько добра, сколько серебра надо, – говаривала мать, а через час уже причитала, что холодильник старый совсем разваливается и что зиму без запасов не протянуть.
Сашка вот недавно ездил в Москву с классом. Пришлось отложить покупку нового холодильника. Старый, ржавый, с вечно примерзающей дверцей, работал на честном слове, но Вера не унывала. Переживем, думала она. Мать же вздыхала, охала, жалела денег, хотя сама же первой и сказала: «Пусть едет, не хуже других».
– Сломается этот ящик, что делать-то будем, Вер? – тянула она, помешивая суп.
– Мам, ты ж сама хотела, чтоб он поехал.
– Хотела, – соглашалась Анфиса Петровна. – Так ить не чужие. А денжищи-то какие… Москва, она Москва и есть. И куда ягоды морозить? В старом холодильнике места – кот наплакал.
Сложились у Веры однажды и отношения. Давно, лет шесть назад. Привезла она с работы не себя одну, а с мужчиной. Звали его Роман, работал кладовщиком на том же складе.
– Знакомьтесь, – Вера переминалась с ноги на ногу в прихожей, где стояли и мать, и сын. – Это Роман. Мой… хороший знакомый.
Не вышло.
– Ты посмотри на него, – шипела мать на кухне, когда Роман ушел. – Мужик должен в доме порядок наводить, а этот только чай пить приходит. Дров наколоть – не видит? Забор чинить – не дождёшься?
Иногда она ворчала так, чтобы гость слышал. Роман кривился, отворачивался. С Сашкой у них тоже не заладилось: Роман пытался учить жизни, наставлять, а подростки этого не любят. Была у Романа своя квартира в городе, однокомнатная, но Вера не представляла, как они будут жить там втроем. А без сына она себя не мыслила вовсе.
– Это всё из-за матери твоей, – бросил Роман при расставании. – Ненормальная она у тебя. Никогда у тебя жизни не будет, пока вы под одной крышей.
Вера проплакала тогда несколько ночей. Мать слышала, не спала, вставала, ходила по дому, шаркая тапками, вздыхала, гремела чайником. И Вера утирала слезы, шла к ней.
– Да спи уже, мам. Чего ты? Заболеешь еще.
Мать и заболела. Слегла с давлением на неделю. Вызывали Надьку, соседку, медсестру из ФАПа, откапывали…
Роман так и остался работать на складе, сталкивались они чуть ли не каждый день, но отношения – как отрезало. Вера вспоминала о нем с глухой обидой, но больше за мать. Мужчина, посмевший словами обидеть ее мать, переставал существовать для нее.
Сила мужчины, считала Вера, не в том, чтоб доказать свою правоту, а в том, чтоб женщина рядом чувствовала себя защищенной. Для себя и для своих близких.
Но слова Романа про мать занозой сидели в душе. Может… Может, он и прав?
– Осторожно там, – привычно тянула мать утром. – Ходишь мимо лесу-то. Леший тебя подхватит…
Осень в тот год стояла на удивление долгая и теплая. Золото листвы держалось на ветках до самого октября, и только к концу месяца ветер начал срывать его, бросать под ноги прохожим. Вера возвращалась с работы позже обычного – была ревизия, пришлось задержаться. Сумка с продуктами оттягивала руку, на плече висела рабочая сумка с документами. Вперед ушли студенты – шумные, веселые, они быстро скрылись за поворотом. Вера замедлила шаг, наслаждаясь тишиной.
Желтеющая осинка у края тропы привлекла внимание. Вера остановилась на мгновение, глядя, как трепещут ее листья на ветру. И вдруг взгляд ее, скользнув в сторону, наткнулся на то, отчего сердце ухнуло вниз и забилось где-то в горле.
Она отшатнулась вправо, сжалась, ускорила шаг, стараясь обойти страшное место стороной, не глядеть туда, не видеть…
Леший!
Вот уж правду говорят – материнские слова Господь слышит.
Привалившись спиной к шершавому стволу старой березы, почти сливаясь с ним серой своей одеждой, на земле сидел человек. Лохматый, бородатый, страшный. Белое лицо его неестественно светлело в сумерках. Если бы стало чуть темнее, можно было бы подумать, что лицо это проступает прямо из древесной коры, как лик лесного духа. Глаза его были закрыты, на лбу залегли глубокие морщины, словно от боли. Рядом валялась перевернутая корзина, из которой высыпались рыжики и пара подберезовиков.
Студенты, пробежавшие здесь пятью минутами раньше, ничего не заметили. А Вера увидела. Испуганная, она прошла еще несколько шагов, остановилась, прижав руку к колотящемуся сердцу. Оглянулась. Тропа была пуста – ни сзади, ни впереди ни души.
Надо идти. Идти в поселок, звонить, вызывать помощь. Разум твердил это, а ноги не двигались. До поселка еще с километр. А что, если мужик мертвый? Вдруг он не пьяный, не спит, а помер прямо тут, в лесу? Вере стало дурно.
Она пересилила себя, сделала шаг вперед, потом другой, третий… И остановилась. Не могла она так уйти. Грибник, наверное. С сердцем плохо. Или давление. С матерью такое бывало – раз, и человек падает. Надо вернуться.
Ноги сами понесли ее обратно. Сначала ей показалось, что место пусто, что никого нет. Господи, куда же он делся?! Леший этот, проснулся и ушел в лес? Она уже хотела бежать прочь, но вдруг снова увидела его. Он сидел там же, в той же позе.
Очень медленно, осторожно, готовая в любой момент сорваться с места, Вера подошла ближе. Позвала:
– Эй… Мужчина…
Он не шелохнулся.
Она подошла еще ближе. Теперь она разглядела его получше. Обычная фуфайка, под ней футболка. Резиновые сапоги, штаны. Не бомж, не леший. Просто мужик. Лоб наморщен так, будто ему очень больно.
Вера оглянулась по сторонам – никого. Следующая электричка будет только через час, да и кто пойдет с нее в такую темень? Она окликала его минут пять, потом осмелела, подошла вплотную и тронула за плечо. Тело было теплым. Она пошарила рукой по шее, нащупала пульс – живой! Только тогда она заметила запах перегара, слабый, но явственный. Пьяный, что ли?
– Мужчина! – она потрясла его сильнее. – Эй, вставайте!
Он съехал по стволу, завалился на бок, но не проснулся. Что-то было не так. Не похож он был на спящего пьяницу. Слишком бледный, слишком неподвижный.
Вера больше не раздумывала. Она развернулась и почти побежала в сторону поселка. Надо вызывать скорую, но приедут ли они в лес? Скажут – пьяный, не наш профиль.
И тут случилось чудо. Только она выскочила из перелеска к грунтовой дороге, ведущей к поселку, как услышала знакомый звук мотора. Грузовик! Старый ЗИЛ, кажется, из их поселка. Вера выскочила на середину дороги, замахала руками, закричала. Машина остановилась.
За рулем сидел Андрей, мужик лет тридцати, из новых соседей. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, прижимая к себе младенца в одеяле, сидела его жена Катя.
– Вер, ты чего? – Андрей высунулся из окна. – Случилось что?
– Андрюша, там мужику плохо! В лесу, у тропы. Помоги!
Андрей переглянулся с женой.
– Блин, мы только из роддома… – он почесал затылок. – Ладно, садись в кузов, показывай!
Он лихо развернулся, съехал с дороги прямо по траве. Вера запрыгнула в кузов, и они поехали обратно, прыгая по кочкам. А там, вдвоем, они кое-как взвалили тяжелое тело на Андрея, и он, кряхтя, уложил его в кузов. Корзину с грибами туда же кинули.
В больницу, в райцентр, решили ехать вместе. Катю с ребенком высадили у их дома в поселке. А сами – в путь. Всю дорогу Вера сидела в кузове рядом с незнакомцем, держала его за руку, боялась, что умрет. В приемном покое завертелось: санитары, носилки, быстрые вопросы. Грибы в больнице брать отказались, так и остались они в кузове.
– Спасибо тебе, Андрей! – крикнула Вера, когда они уже въезжали обратно в поселок. Луна светила вовсю, было поздно, около одиннадцати.
Дома мать места себе не находила. Мешалась в прихожей, хваталась за сердце, ругалась и плакала одновременно.
– Да где ж тебя носило-то?! Я тут с ума схожу! Леший тебя подери, Верка!
– Ага, мам, твоего лешего я и встретила, – выдохнула Вера, падая на табуретку.
– Чего? Какого еще лешего?
Вера рассказала. Мать всплеснула руками, заохала, запричитала. Безголовая, да как можно, да а если б он маньяк был, да а вдруг бы… А потом вдруг затихла, посмотрела на дочь внимательно.
– А чего ж ты так переживаешь-то за него? Чужой ведь дядька.
Вера не ответила. Сама не знала.
Через три дня ей надо было в районную поликлинику, к женскому врачу. Давно пора было сходить, все откладывала. И вот собралась, поехала. Отсидела очередь, сходила к доктору, получила назначения. А вышла на крыльцо больницы, и ноги сами понесли ее не на автобусную остановку, а обратно, в двери, к справочной, к стационару.
Долго объясняла вахтерше, к кому и зачем. Та не пускала, потом сдалась, велела надеть бахилы и халат. Вера натянула этот халат поверх пальто и пошла по длинному больничному коридору, пахнущему лекарствами и хлоркой.
– Вы к кому? – строго спросила медсестра в отделении.
– К мужчине, которого нашли в лесу, – Вера смущалась, краснела. – Я его привезла.
– А, этот, – медсестра понимающе кивнула. – Из Якимихи. Документов у него нет. Грозились в инфекционку перевести. А вы родственница?
– Нет, я просто…
– Просто, – хмыкнула медсестра. – Ну, проходите. Только недолго. Палата шесть.
Он лежал на белоснежной кровати, такой же серый и больной, как тогда в лесу. Борода торчала в стороны, волосы мокрые – видно, мыли. Глаза закрыты, на лбу все те же складки. На тумбочке – только стакан с водой и клочки ваты.
Вера присела на стул. Он открыл глаза, повернул голову, посмотрел мутно, непонимающе.
– Как вы тут? – спросила она тихо.
– А вы кто? – голос хриплый, слабый.
– Я Вера. Я вас в лесу нашла. С Андреем, соседом, привезли вас сюда.
Он молчал долго, смотрел в потолок. Потом перевел взгляд на нее.
– Зачем?
– Что – зачем?
– Зачем тащили? – в голосе не было благодарности, одна усталость и горечь. – Надо было проходить мимо.
Вера встала, растерянная. Вот тебе и спасибо. Надо было послушаться мать и не лезть. Она направилась к двери, уже взялась за ручку.
– Постойте, – голос его дрогнул. – Раз уж пришли… Вы не могли бы… Паспорт мой нужен. В Якимихе я живу, дом старый, на краю. Ключи в фуфайке должны быть, в кармане. А то грозятся в инфекционку перевести, а я пока вставать не могу.
Он говорил, не глядя на нее, бурчал себе под нос, будто стыдно было просить. Вера обернулась, посмотрела на него. Жалкий, больной, одинокий.
– Хорошо, – кивнула она. – Схожу.
Якимиха оказалась маленькой деревенькой в двух километрах от их поселка, почти заброшенной. Дом она искала долго – покосившаяся избушка спряталась под раскидистой старой сосной, почти вросла в землю. Собака за забором гавкнула пару раз и замолкла, завиляла хвостом, когда Вера протянула ей кусок хлеба.
В сенях Вера чуть не провалилась сквозь гнилые доски. В доме было еще хуже. Бутылки из-под водки стояли в углах, паутина свисала с потолка, мебель старая, разбитая. Дверца шкафа валялась отдельно, а внутри лежали какие-то старые цветные тряпки, наверное, еще материнские или бабкины. На печи стояла кастрюля. Вера заглянула и отшатнулась – там что-то протухло, покрылось плесенью. Холодильник «Саратов» был отключен, дверца приоткрыта, внутри – засохшая лепешка и гнилые овощи.
«Точно, леший», – подумала Вера. Жить в таком… как можно?
Паспорт она нашла быстро, в куртке, висевшей на гвозде. Пролистала – Прохоров Геннадий Леонидович, пятьдесят два года, всего на семь лет старше ее. Разведен. Прописан в Якимихе. Она зачем-то запомнила дату рождения.
На следующий день она снова поехала в больницу. На этот раз с гостинцами: творог, яйца, яблоки из своего сада.
Он выглядел лучше. Сидел на кровати, бритый (или его побрили?), и смотрел уже не так хмуро. Увидел Веру, и в глазах мелькнуло что-то теплое.
– Привет, – сказал он просто. – Спасибо за паспорт.
– Держите, – она протянула документ. – И вот… это вам. Поправляйтесь.
Он взял пакет, заглянул внутрь, и Вера заметила, как дернулся его кадык.
– Вы… не побоялись в мою берлогу лезть? – спросил он хрипло.
– Нет, я не из пугливых, – улыбнулась Вера. – Только у вас там все протухло. Я выбросила из кастрюли.
– Спасибо, – повторил он. И замолчал, подбирая слова. – Я тут недавно вообще-то. Из города переехал. Это бабкин дом, пустовал долго. Вот… привел в порядок, как мог.
Вера кивнула, хотя «порядком» это назвать было трудно. Расспрашивать не стала. Неловко.
– Выздоравливайте, – сказала она, поднимаясь. – Я послезавтра зайду еще, если можно.
Он кивнул. И Вера ушла, хлопнув себя по карману уже на крыльце. Ключ! Она забыла отдать ключ от его дома! Хотела вернуться, но замерла на ступеньках. Идея пришла в голову внезапно.
Нет, он ей не нравился. Нравился? Она просто пожалела его. Бобыль какой-то несчастный. Но внутри горело что-то странное – желание сделать добро, помочь, навести порядок не только в больничной палате, но и в той жуткой избушке.
– А где творог-то? Вчера только купила, – ворчала Анфиса Петровна через пару дней, роясь в холодильнике. – И яйца куда-то подевались…
Вера отмахнулась, сказала, что на работе угощала коллег, рекламировала деревенские продукты. Мать поджала губы, но промолчала, только посмотрела подозрительно.
А Вера в тот вечер снова отправилась в Якимиху. Сказала матери, что к подруге Наде зашла. В руках у нее были тряпки, ведро, чистящие средства. Она убирала в доме Геннадия три часа. Выкинула горы мусора, отскребла пол, протерла окна, выбросила протухшие продукты, зажгла свечи, чтоб выветрить запах затхлости и перегара. На следующий день принесла из дома старые половики, постелила на пол, накрыла стол новой клеенкой, купленной по дороге.
Огляделась – стало похоже на жилье. Скромно, бедно, но чисто. Сердце ее наполнилось странной гордостью.
Она отнесла ключи в больницу. Геннадий уже ходил по коридору в больничной пижаме.
– Спасибо, Вера, – сказал он, принимая ключи. – Я ваш должник.
– Выздоравливайте, – улыбнулась она. – И не надо быть должником.
Она ушла и постаралась забыть. Жизнь шла своим чередом.
Октябрь встретил холодными дождями, а потом неожиданно выглянуло солнце, и лес заиграл последними красками. Вера шла с электрички, как вдруг увидела его. Он стоял у тропы с корзиной в руках. Бородатый, поджарый, в чистой куртке.
– Здравствуйте, – он улыбнулся, и в усах его блеснула седина. – Вот, думал, чем отблагодарить вас. Грибы. Сам собирал. Только не сразу смог – в больнице залежался.
– Ну что вы, не стоило, – смутилась Вера.
Он проводил ее до дома. И сам не заметил, как согласился зайти на чай.
– Мам, гости! – крикнула Вера с порога. – С грибами!
Анфиса Петровна выплыла из комнаты, окинула Геннадия цепким взглядом, заглянула в корзину и всплеснула руками:
– Батюшки! Боровички! Да какие крепкие! Ох, люблю я грибы собирать, душа поет в лесу! Да вот одна боюсь ходить-то.
– Так в чем проблема, Анфиса Петровна? – Геннадий улыбнулся. – Пойдемте вместе. Я все места знаю.
– А вы и сами вон как Леший, – мать хитро прищурилась. – Бородища-то!
– Леший и есть, – согласился он. – Значит, свой в лесу. Со мной не страшно.
Мать захихикала, прикрывая рот ладошкой. Вера смотрела на них и удивлялась – как быстро они спелись.
Геннадий от чая отказался, засобирался.
– Кто ж это? – спросила мать, когда за ним закрылась дверь.
– Леший, ты сама сказала, – улыбнулась Вера.
– Тот самый, что в лесу лежал?
– Тот.
– Хорошо, что нашла, – кивнула мать и ушла на кухню, довольно напевая.
А дальше все закрутилось как-то само собой.
– Мам, смотри, сколько дров дядя Гена наколол! – Сашка вбежал в дом сияющий. – Целую поленницу!
– Марин, ты подумай, – делилась мать вечером. – Говорит, что я на его бабку похожа. Я спрашиваю – старая, что ли? А он – нет, говорит, заботливая и добрая. Схожу с ним за грибами завтра. Хоть на опушку, подышать.
– Мам, ты ж его совсем не знаешь!
– А чего не знаю? – мать поджала губы. – Глаза у него хорошие. Вижу.
И огород перекопал Геннадий. Весь, под зиму. Вера, придя с работы, чуть не задохнулась от возмущения.
– Вы зачем? Вы же только после операции! Дрова – ладно, но огород такой!..
Он стоял, опершись на лопату, и смотрел на нее, улыбаясь.
– Чего вы улыбаетесь? – рассердилась Вера, чувствуя, как краснеет.
– Я представил, как вы меня в лесу нашли, – сказал он тихо. – Испуганную такую. А сейчас сердитесь. И это… я к вашей маме хожу, потому что она меня держит. В руках. Крепко. Мне этой крепости не хватало.
– Пойдемте в дом, – буркнула Вера. – Хватит на сегодня.
В зеркале в прихожей она увидела свое красное лицо. И почему она краснеет?
– Мам, мне дядя Гена уравнения объяснил, – Сашка влетел на кухню. – Лучше, чем училка!
– Учительница, – машинально поправила Вера.
Она чувствовала, что теряет контроль. Ее домашние уже всё знали про Геннадия. Сашка с ним дружил, мать ворковала, как голубка.
– Мужика жизнью помотало, ой, – рассказывала мать вечером, перебирая фасоль. – Говорит, вину жены на себя взял, денежную. Отсидел даже три года. А она его и выгнала потом. Другого, видать, завела. Он говорит, сам ушел, но я-то понимаю. Горькая обида в нем, Вер. Жить не хотел. А ты…
– Мам, ты вечно минусы ищешь, – вздохнула Вера. – А вдруг он врет?
– Не врет, – отрезала мать. – Я ж вижу.
А потом, когда ударили первые заморозки и работы во дворе поутихли, Геннадий исчез. Не появлялся ни через день, ни через два.
– А чего ему ходить, – вздыхала мать. – Ты нос воротишь, он и чувствует.
– Я не ворочу, – защищалась Вера. – Просто… я ему по-человечески помогла, а он нам вон сколько всего сделал. Неловко даже.
– Да нравишься ты ему, – мать смотрела пристально. – Хороший мужик, хоть и Леший. А одной-то плохо, Вер. Живешь – поговорить не с кем. Умрешь – некому поплакать.
Вера вздыхала, смотрела в сторону Якимихи. Сходить, что ли? Но самолюбие останавливало. Мужики вокруг на складе вьются, а она о каком-то лешем думает.
А он не шел из головы. Напекла пирогов, собралась, пошла. Стучала, заглядывала в окна – пусто. Изба заколочена, собака молчит.
Распереживались они с матерью. Анфиса Петровна качала головой, перечисляла страхи: вдруг сердце прихватило, вдруг в больницу попал, вдруг под поезд…
Вера пошла на следующий день. И застала его. Он спал прямо в куртке на кровати, в нетопленом доме.
– Гена! – она трясла его за плечо. – Гена, проснись!
Он открыл глаза, уставился на нее непонимающе.
– Вер? Ты чего?
– Я чего? Ты где пропал?! – в голосе ее звенели слезы.
– На работу устроился, – он сел, потер лицо. – В охрану, в город. Суточные дежурства. Я ж тебе говорил вроде. Или нет?
– Не говорил, – выдохнула Вера.
– Извини, – он виновато улыбнулся. – Замотался. Чаю хочешь? Холодно тут.
Она смотрела на него, на его бороду, на усталые глаза. И вдруг спросила то, что давно вертелось на языке:
– Ген, а ты можешь бороду сбрить? Ради меня?
Он опустил глаза. Помолчал.
– Могу, – сказал тихо. – Думаю, я ради тебя, Вер, многое могу. Только… что изменится? Незавидный я жених. С таким-то хозяйством, – он обвел рукой убогую избу.
– Хозяйство – дело наживное, – Вера шагнула к нему. – А в гости мы тебя ждем. Сашка скучает. Мать изохалась вся. Говорит, воробей и тот без людей не живет, жалеет, что ты один.
– А ты? – он поднял на нее глаза. – Ты ждешь?
За окном падал редкий снег, ложился на подоконник, затягивая стекло белой пеленой. В избе было холодно, но Вере вдруг стало жарко.
– Жду, – прошептала она.
Он встал, подошел к ней, взял за руки. Руки у него были холодные, но пальцы, касающиеся ее ладоней, казались горячими.
– Я как в лесу очнулся, – сказал он тихо. – И понял: если бы не ты… Света бы не увидел. А ты пришла. И потом приходила. И в доме убрала. Я когда вернулся из больницы, думал – не туда попал. Неужели, думаю, ангелы существуют?
Вера слушала и молчала. Снег падал все гуще, укутывая землю первым белым одеялом.
В тот вечер она вернулась домой поздно. Мать не спала, сидела на кухне, пила чай.
– Нашла своего лешего? – спросила без обиняков.
– Нашла, – Вера улыбнулась. – На работу устроился, потому и не появлялся.
– А чего ж ты такая сияющая? – мать прищурилась. – Или не только разговаривали?
– Мама! – Вера покраснела.
– Ладно, ладно, – мать махнула рукой. – Дело молодое. Только ты это… смотри. Мужик он хороший. Не обижай его.
– Я обижу? – удивилась Вера.
– А то нет? – мать вздохнула. – Вы, бабы, такие. То нам не так, это не эдак. А он, может, всю жизнь тебя ждал. В лесу этом. Лешим прикидывался, чтоб ты нашла.
Вера засмеялась. Легко стало, свободно.
– Мам, а ты ведь у меня… – она подошла и обняла мать за плечи. – Ты у меня самая лучшая.
– Ладно, ладно, – засмущалась Анфиса Петровна. – Иди уже, счастливая моя. Завтра на работу.
Геннадий пришел через два дня. Без бороды. Вера открыла дверь и замерла – перед ней стоял совсем другой человек. Моложавый, с открытым лицом, с ясными серыми глазами. Только морщинки вокруг губ остались, да седина на висках.
– Ну как? – спросил он несмело.
– Красивый, – выдохнула Вера.
– Дурак я был, – сказал он, шагнув через порог. – Бороду отрастил, в лесу прятался. От людей прятался. От жизни. А ты меня нашла и вытащила. Зачем?
– Затем, – Вера взяла его за руку. – Затем, что нечего по лесам прятаться. Жить надо.
– С тобой? – спросил он тихо.
– С нами, – поправила Вера.
Зима в тот год выдалась снежная. Геннадий перебрался к ним, а свой дом в Якимихе решил продать – все равно развалюха. Но Вера воспротивилась.
– Не продавай, – сказала она. – Дача будет. Летом там хорошо, у леса. Мать грибы собирать будет, Сашка – ягоды.
Геннадий согласился. Вместе они привели избу в порядок – перестелили полы, починили печь, побелили потолок. Старый «Саратов» перевезли к Вере, а в Якимиху купили маленький новый холодильник.
Анфиса Петровна расцвела. Ходила по дому, напевала, пекла пироги. На Геннадия молилась.
– Зять у меня золотой, – говорила она соседкам. – Не зять еще, а все одно – золотой. Дров наколет, полы починит, с Сашкой уроки учит. А глаза какие добрые!
Вера слушала и улыбалась. Мать перестала искать минусы во всем. Или просто минусов не стало.
Однажды вечером они сидели втроем на кухне – Вера, Геннадий и Анфиса Петровна. Сашка делал уроки в своей комнате. За окном мела метель, завывал ветер, а в доме было тепло и уютно.
– А помнишь, Вер, – вдруг сказала мать. – Как я тебе говорила: «Осторожно там, ходишь мимо лесу-то! Леший тебя возьми»?
– Помню, – Вера улыбнулась, глядя на Геннадия.
– А он и взял, – мать хитро прищурилась. – Только не леший, а ты сама его взяла. И правильно. Хороший леший, домашний.
Геннадий засмеялся, обнял Веру за плечи.
– Леший я и есть, – сказал он. – Только теперь не в лесу живу, а у людей. И знаете, что я вам скажу? У людей лучше. Гораздо лучше.
Снег за окном все падал и падал, укрывая землю пушистым одеялом, заметая тропинки, пряча старый лес за белой пеленой. А в маленьком доме на краю поселка горел свет, пахло пирогами, и тихо играло радио. И было в этом мире спокойно и хорошо, потому что есть кому беречь друг друга и есть кого ждать с работы, провожая взглядом в сторону леса.
– Осторожно там, – уже без страха, а с нежной заботой говорила по утрам Анфиса Петровна, глядя, как Вера и Геннадий вместе выходят за калитку. – Леший вас возьми… мой хороший.
И они улыбались, шагая по расчищенной дорожке в новый день. Вдвоем. А значит, ничего не страшно.
