Командировка закончилась, а дома его ждал сюрприз — адская вонь, горы мусора и жена, вросшая в диван. Он попробовал поговорить по-хорошему, но в ответ услышал только
Лев стоял на пороге, и мир, который он помнил, рассыпался у него на глазах. Он только что вернулся из длительной командировки, измученный дорогой и бесконечными трудовыми днями, мечтая о тишине, покое и тепле домашнего очага. Но вместо этого его встретила ледяная, густая атмосфера запустения. Воздух в прихожей был тяжелым, насыщенным странными, неприятными ароматами, от которых горько першило в горле. Это был не просто запах невынесенного мусора или пыли. Это было что-то более глубокое и гнилостное, словно само пространство пропиталось апатией и распадом.
Он не стал снимать обувь. Его взгляд скользил по липкому ламинату, усеянному неопознанными пятнами, по курткам, сброшенным в углу как ненужные тряпки, по раздавленной пластиковой бутылке, из которой медленно сочилась темная жидкость. Каждый шаг вглубь квартиры был подобен погружению в чужой, враждебный мир. Гостиная, когда-то светлая и уютная, теперь напоминала пещеру отшельника, потерявшего рассудок. В полумраке, нарушаемом лишь мерцанием огромного телеэкрана, высились причудливые формы — горы картонных коробок от доставленной еды, груды грязной посуды, пустые банки и бутылки, разбросанная одежда. На дорогом ковре, будто нарочито-пренебрежительно, валялось нижнее белье. Воздух гудел от тишины, прерываемой лишь звуками из динамиков.
И в центре этого хаоса, на диване, утопая в подушках и пакетах, лежала Зоя. Её фигура казалась скульптурой, олицетворяющей полное безволие. Рука механически тянулась к пачке с чипсами, лицо освещалось призрачным синим светом экрана. Она не пошевельнулась, не подала знака, что заметила его возвращение. Казалось, она стала неотъемлемой частью этого пейзажа запустения, его закономерным завершением.
— Зоя.
Голос его прозвучал негромко, но в звенящей тишине это было подобно удару гонга. Он не узнавал своего голоса — он был усталым, проржавевшим от невысказанных вопросов.
— Зоя, выключи это. Посмотри на меня.
Фигура на диване медленно ожила. Голова повернулась, глаза, привыкшие к телевизионному мельканию, сфокусировались на нем с видимым усилием. В них не было ни радости, ни удивления — лишь раздраженная скука, как у человека, которого оторвали от важного, но бессмысленного занятия.
— О, вернулся, — произнесла она, и её голос, хриплый от бездействия, прозвучал неприветливо. — Сразу же начинается. Только переступил порог — уже нотации. У меня голова болит, я отдыхала.
— Отдыхала? — Лев сделал шаг вперед, и его ботинок наткнулся на пустую жестяную банку. Громкий, дребезжащий звук покатился по комнате. — Это ты называешь отдыхом? Я смотрю на это и не понимаю. Что здесь произошло? Это же наш дом.
— Дом, дом, — она передразнила его, с раздражением щелкнув пультом, чтобы убавить громкость. — Наконец-то вспомнил, что у тебя есть дом. Две недели тебя не было, а теперь я должна отчитываться? Ну, не убрала. Случилось. Мир рухнет? У меня было право побыть одной, право не делать ничего. Ты же не ждал, что я буду встречать тебя с пирогами?
Он прошел мимо нее, заглянув на кухню. Зрелище, открывшееся там, было еще безрадностнее. Раковина исчезла под горой немытой посуды, из которой уже пробивалась легкая, пушистая плесень. На столе стояли открытые банки, тарелки с засохшими, неопознаваемыми остатками еды, повсюду были разлиты пятна. В воздухе висел сладковатый, тошнотворный запах гниения. Это была не просто неубранная комната. Это было активное, почти осознанное разрушение.
— Я не прошу пирогов, Зоя. Я прошу элементарного порядка. Прошу уважения к пространству, в котором мы живем. Я работал, чтобы содержать это место, а ты… ты превратила его в свалку. Посмотри на это! Ты не видишь?
Она резко поднялась, и с дивана посыпались крошки. Её лицо, некогда такое милое, исказилось от внезапной, кипящей злобы.
— Вижу! Вижу, как ты стоишь и читаешь мне мораль! Я тебе не служанка! Не рабыня! Если тебе не нравится — вот тряпка, вон раковина! Хочешь чистоты — убери сам! А если голоден — закажи себе еды, у тебя же деньги есть! Или уже все потратил? — её голос взвизгнул, наполняясь ядовитыми нотками.
Лев замер. Эти слова, произнесенные с таким презрением, прозвучали как приговор. Он смотрел на женщину, которая была его женой, и видел незнакомку. В её глазах не было ни капли тепла, ни тени былой близости. Только холодное, потребительское высокомерие. В этот миг что-то внутри него оборвалось, тихо и бесповоротно. Гнев, кипевший секунду назад, угас, сменившись ледяным, кристально ясным спокойствием.
— Тряпку, — тихо повторил он. — И еду из ресторана. Понятно.
Он развернулся и твердыми шагами направился на кухню. Зоя, удовлетворенно хмыкнув, плюхнулась обратно на диван и снова включила телевизор, полагая, что одержала легкую победу. Она не видела его лица. Не видела того решения, которое застыло в его глазах.
Кухня встретила его тем же ужасающим беспорядком. Лев включил свет. Тусклая лампочка, засиженная мухами, выхватила из мрака все детали этого апокалипсиса: страшноватую гору в раковине, жирные разводы на фасадах шкафов, пол, усыпанный осколками чего-то съедобного. Он стоял и дышал этим воздухом, впитывая последние доказательства краха. Потом его взгляд упал на рулон прочных черных мусорных пакетов в углу. Он взял его. Полиэтилен зашуршал в его руках, звук был сухим и деловым.
Он не стал ничего мыть или протирать. Его действия обрели методичную, безжалостную точность. Он раскрыл первый пакет и подошел к столу. Одним движением смахнул в его черную пасть всё: скорлупу, упаковки, банки с полужидким содержимым, сморщенные овощи. Потом подошел к раковине. Он не пытался спасти посуду. Он счищал с тарелок остатки пищи прямо рукой, без брезгливости, отправляя засохшую лапшу, кости, окурки из чашек в тот же пакет. Его движения были быстрыми, решительными, лишенными эмоций. Он опустошил холодильник, выбрасывая протухшие продукты, открытые пачки, бутылки с закисшими напитками. Всё летело в черную бездну. Завершающим штрихом стала огромная пепельница-банка, доверху наполненная окурками и мутной водой. Он выплеснул и это в общую массу.
Пакет стал тяжелым, влажным и невероятно вонючим. Лев крепко затянул его края и, неся эту зловонную ношу, вернулся в гостиную.
Зоя увлеченно смотрела сериал, пощелкивая чипсами. Она даже не обернулась на его шаги. Лев остановился прямо за спинкой дивана. На мгновение он задержался, глядя на её расслабленную спину, на экран, где разыгрывались чужие, яркие драмы. Потом он поднял пакет.
— Ты хотела ресторан, — произнес он спокойно. — Вот твой ужин.
И он перевернул пакет.
Грохочущий, влажный поток обрушился на нее. Звук был отвратительным — тяжелый, сочный шлепок. Прокисший суп, гнилые овощи, каша из макарон, окурки в мутной воде, крошки, кости и жир — всё это накрыло ее с головой, залило волосы, лицо, хлопковую футболку, затекло за шиворот. На секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием падающих с неё на диван мелких обломков. Потом запах — густой, удушливый, всепоглощающий — поднялся волной, заполнив комнату.
Зоя не двигалась. Она сидела, превратившись в статую, покрытую отходами. Потом она медленно, очень медленно, провела ладонью по лицу, счищая липкую, теплую массу. Она посмотрела на свою руку, потом подняла глаза на Льва. В них не было ни шока, ни страха. Там вспыхнул чистый, неразбавленный адский огонь ярости.
— Ты… — прошипела она, и это был звук рвущегося металла. — Ты… животное!
Она вскочила, сбрасывая с себя комья грязи, и бросилась на него. Но Лев был готов. Он не отступил, а просто перехватил её летящие, скрюченные пальцы. Она вырывалась, кричала что-то бессвязное, полное ненависти, пиналась, но его хватка была железной. Бессилие лишь подлило масла в огонь её бешенства. Её взгляд метнулся по комнате, выискивая способ причинить боль. Он остановился на большом телевизоре.
— Ах, так?! — закричала она с истеричным торжеством. — Тебе дорог твой порядок? Дорога чистота? На, получай!
Она вырвалась, схватила первую попавшуюся тяжелую вещь — хрустальную пепельницу, подарок, — и изо всей силы швырнула её в экран. Раздался оглушительный, сухой хруст. Экран почернел, покрылся паутиной трещин. Но этого ей было мало. Она, рыча, опрокинула журнальный столик, с грохотом швырнула на пол вазу, сорвала со стены картину.
Лев наблюдал за этим разрушением с тем же ледяным спокойствием. Он видел, как гибнут вещи, на которые они когда-то копили, которые выбирали вместе. И с каждой разбитой, испорченной вещью в его душе умирала последняя, слабая тень сожаления. Когда её рука потянулась к его коллекционной модели старинного фрегата, он понял, что достаточно.
Он подошел к ней быстро и решительно. Зоя, увидев его приближение, попыталась отскочить, но он был уже рядом. Он не ударил ее. Он просто взял её за руки, мягко, но неотвратимо развернул и повел к выходу из комнаты, как ведут капризного, вышедшего из-под контроля ребенка.
— Пусти! Я тебя уничтожу! Ты сядешь! — вопила она, цепляясь ногтями за дверные косяки, за обои, но он был неумолим. Он тащил её через коридор, мимо разбросанной обуви, к входной двери.
В подъезде было прохладно и пусто. Он вывел её за порог и отпустил. Она пошатнулась, босая, стоя на холодном бетоне, вся в грязи и ярости.
— Ключи, — сказал он, стоя в дверном проеме.
— Ни за что! Это мой дом! — выкрикнула она, но в её голосе уже пробивалась трещина. Холод и осознание ситуации начинали доходить до её сознания.
— Ключи, — повторил он ровным тоном. — Твои вещи я соберу в пакеты. Они будут ждать тебя у мусорных контейнеров завтра утром. Если успеешь — заберешь.
Он исчез в квартире и через мгновение вернулся, бросив к её ногам её же сумочку и телефон.
— Вызывай кого угодно. У тебя есть час, чтобы уйти отсюда. После я поменяю замки.
— Лев! — её крик был уже не яростным, а почти отчаянным. — Ты не можешь так! Это незаконно!
— Прощай, Зоя, — тихо произнес он.
И закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно. Снаружи еще некоторое время били в дверь и кричали, но звуки быстро стихли, растворившись в ночной тишине подъезда.
Лев прислонился спиной к холодному металлу и закрыл глаза. Вокруг царил хаос и вонь. Разрушения были огромны. Но впервые за многие месяцы, а может, и годы, он мог дышать полной грудью. Воздух, несмотря на все запахи, был свободным. Он был один. Один среди руин своей прежней жизни.
Он открыл глаза и медленно прошел по квартире, теперь уже внимательно осматривая нанесенный ущерб. Потом направился на кухню, к раковине. Он открыл кран, и вода зашумела, чистая, прозрачная, могущественная в своей простоте. Он подставил под струю ладони, позволил воде смыть с кожи остатки прошлого, и умыл лицо. Холодная вода была как бальзам.
Затем он взял телефон. В его списке контактов был номер не только мастера по замкам. Были номера клининговых компаний, продавцов строительных материалов, мебельных магазинов. Он сделал первый звонок.
Потом подошел к окну и распахнул его настежь. Ночной воздух хлынул внутрь, свежий, с запахом далеких дождей и влажной земли. Он смотрел в темноту, где внизу, на пустой лавочке, возможно, еще сидела сгорбленная фигура в грязной одежде. Но это его больше не касалось. Его путь лежал вперед, через этот хаос, к чистому листу.
Он знал, что впереди — бесконечная уборка, ремонт, долгие юридические формальности, сложные разговоры. Но он также знал, что с этой минуты каждый его шаг будет вести к чистоте, к свету, к порядку. Он начал с самого главного — вынес за дверь источник распада. А всё остальное, даже самые стойкие пятна и самые глубокие трещины, можно было отмыть, зашпаклевать, перекрасить.
Рассвет уже таял где-то на краю горизонта, готовый пролиться мягким, розовым светом на новое утро, на первый день его новой, очищенной жизни. И Лев стоял у открытого окна, вдыхая будущее, готовый встретить его с пустыми, но чистыми руками и сердцем, в котором наконец воцарилась тишина.
