В дом, где своих трое ртов, входит девочка с руками в синяках и взглядом затравленного зверька. Хозяйка клянет мужа за то, что притащил «еще одну обузу», а ночью просыпается от шепота: ребенок стоит на коленях перед иконой и обещает Богу всё на свете — самое красивое платье, все конфеты, всю себя — только бы «тетя Марфа» однажды смогла её полюбить и назвать дочкой
– Господь с тобой, Егор! У нас своих трое ртов! – Марфа всплеснула руками и тяжело опустилась на лавку у окна. Ладони сами собой взлетели к вискам.
Егор стоял посреди горницы, мял в руках шапку и хмуро смотрел в пол. Взгляд у него был тяжелый, исподлобья, но в нем читалась неловкость и какая-то затравленность.
– А что мне прикажешь делать? В приют её сдать? – голос его дрогнул. – Гришка мне всё ж таки не чужой человек был, брат единокровный…
– Брат! – Марфа резко опустила руки. – Когда ты его в последний раз видел-то, брата своего? Лет пятнадцать назад, поди? Он же к тебе только тогда и приходил, когда ему от тебя что-то нужно было – то денег взаймы, то лошадь на день. Вспомни!
Голос Марфы хоть и был полон горечи, но уже не звенел так пронзительно. Егор внутри себя перевел дух. Скандалить он не любил, да и понимал прекрасно: вся забота о малышке ляжет именно на плечи жены. А она у него… Марфа – баба добрая. Крикливая, конечно, бывает, может и ухватом пригрозить, и даже пару раз по хребту огреть, но не со зла, а по горячности. А мимо чужой беды она пройти не могла, это он знал точно.
– Марфуша, – Егор поднял глаза, полные мольбы, – ну рассуди сама. Ну кто я ей? Дядька родной, ближе у неё никого не осталось. А она-то… – он кивнул в угол, где у порога, словно маленький испуганный воробышек, замерла девочка. – Она-то тут при чем?
– Да понятно, что дитя не виновато… – Марфа вздохнула. – Похороны-то когда?
– Послезавтра. С утра поеду.
– Ну, чего стоишь, как в землю вкопанная? – Марфа вдруг переключилась на девочку, и голос её невольно смягчился. – Иди сюда, чего бояться-то? Знакомиться будем.
Девочка сделала несмелый шаг, потом еще один. Марфа не выдержала этой муки, вскочила с лавки, сама подошла к ней и присела на корточки.
– Ох, ты господи… Ну что ты трясешься вся, как осиновый лист? Давай-ка, помогу раздеться.
Марфа ловко, но бережно расстегнула облезлые пуговки на стареньком пальтишке, стянула его с худеньких плеч. Потом сняла большущую, явно с чужого плеча, кофту, и тут же ахнула, отпрянув.
– Матерь Божья… Да в чем же душа только держится? Кожа до костей! А это что за напасть?
Марфа развернула ребенка к свету, падавшему из окна, и окаменела. Подняла глаза на мужа. Тот тоже подошел, глянул через плечо и только крякнул, сжав кулаки. Эх, мало он Гришке в детстве спуску не давал. Надо было бить чаще, крепче, может, человеком бы вырос, а не пропил всё, что можно и нельзя.
Соня, так звали девочку, осталась в тоненьком ситцевом платьице с коротким рукавом. Худые, как тростинки, руки были сплошь покрыты синяками – желтыми, лиловыми, свежими. Марфа осторожно оттянула ворот платья, заглянула на спину и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Постояла так с минуту, переваривая увиденное. А потом встрепенулась, будто очнулась ото сна:
– Егор! Баню топи, быстро! Колька, а ну иди сюда!
Из соседней комнаты тут же вынырнул вихрастый мальчуган лет десяти.
– Чего, мам?
– Не чего, а что! Сколько можно учить! – прикрикнула Марфа, но беззлобно. – Бегом к теть Груне беги. Скажи, одежонки какой на девчонку нужно, может, найдет что из старого. У неё внучки вон какие растут. Бегом, чтобы ноги быстрей меня несли!
– Понял, мам! – Колька, не тратя времени на расспросы, рванул к двери, на ходу впрыгивая в валенки и накидывая тулупчик.
Они с братьями, конечно же, подслушивали и подглядывали в щелку. Еще бы! В их семье может появиться девчонка, да еще такая маленькая. А когда увидели, как мать рассматривает её синяки, все трое переглянулись. И моментально забыли про все козни, которые с утра строили, чтобы жизнь этой приблуде медом не казалась. Теперь у них была другая задача – защищать.
Колька прибежал обратно не просто так. Он приволок огромный мешок с тряпьем и привел за собой саму теть Груню. Вернее, она увязалась сама, и отвязаться от неё было невозможно.
Теть Груня, сухонькая старушка с живыми глазами, долго охала и ахала, слушая сбивчивый рассказ Марфы о непутевой жизни Гришки-пропойцы, а потом выдала:
– Ты это, Марфа, в голову бы ей заглянула. А то мало ли что… насекомые там. Потом не выведешь, замучаешься.
Соня всё это время, пока вокруг неё суетились взрослые, так и стояла посреди комнаты, как статуя. Молчала, глядя в одну точку. Казалось, всё происходящее её совершенно не касается, будто она смотрит на всё это откуда-то издалека.
Марфа ахнула, кинулась к девочке, разобрала на голове жиденькие русые волосы на пробор и выругалась с досады, как заправский мужик. Приподняла криво заплетенную, давно не мытую косичку, вздохнула. Волосы были хорошие, густые… До чего же жалко.
– Сонечка… – тихо позвала Марфа.
Девочка подняла на неё огромные, испуганные глазищи, в которых застыла обреченность.
– Сонечка… Волосы, милая, стричь придется. Совсем коротко. Ты не убивайся, они быстро отрастут, ой как быстро! А я тебе, гляди, какой платочек красивый дам, в цветочек!
По чумазым щекам девочки покатились крупные слезы. Марфа и сама чуть не разревелась, кромсая ножницами русые пряди, а потом собственноручно сжигая их в печи, приговаривая: «На, изводись, вся нечисть!». Егор зашел в избу, увидел эту картину, понял всё без слов и снова молча вышел в сени. Трясущимися руками свернул цигарку. Эх, Гришка, Гришка… Простил бы тебя, если бы ты сам не сгинул…
Как только Марфа увела Соню в баню, из комнаты мальчишек показалась голова старшего, Павла. Ему уже стукнуло двенадцать, и он непререкаемо руководил младшими братьями, пользуясь у них непререкаемым авторитетом, но властью не злоупотреблял.
– Тять, – шепотом позвал он, – выдь на минуту.
Егор вошел в комнату и остолбенел. В тесной каморке, где ютились трое пацанов, царил хаос. Кровати были сдвинуты, вещи разбросаны, а посередине комнаты стоял массивный платяной шкаф, который они пытались сдвинуть с места.
– Это вы чего тут удумали? – опешил Егор.
– Да вот… – Павел степенно вышел вперед. – Решили шкафом угол отгородить. Для Соньки. Ей же место нужно, она девчонка. А шкаф втроем не сдвинуть, тяжелый больно.
Егор шмыгнул носом, пытаясь скрыть нахлынувшее чувство. Сказал излишне сурово, по-мужски:
– Кормит вас мать, кормит, а вы шкаф подвинуть не можете! А ну, взялись все разом!
– Тять, – подал голос младший, Степка, – а спать-то она на чем будет?
Егор почесал затылок, оглядывая скудное хозяйство.
– Покупать надо, выходит…
– Тять, а давай я пока на раскладушке посплю, я люблю на ней, – предложил Колька. – А ей мою кровать поставим? Она мне уже маловата, ноги упираются, а ей в самый раз будет. Она же вон какая махонькая!
К тому моменту, когда из бани, раскрасневшиеся и распаренные, вернулись Марфа с Соней, у пацанов и Егора было почти всё готово. Оставалось только постелить белье да принести из сеней половичок для красоты.
– С легким паром! – встретил их Егор, довольно улыбаясь.
– Ой, спасибо, – Марфа устало опустилась на табурет. – Упарилась, сил нет. Сонька, словно воды век не видела, от шайки шарахается, как от чумы… Сейчас маленько продохну и буду ужин собирать. А там уж и думать, где Соня спать будет.
Девочка стояла рядом с ней, и её было не узнать. Худенькая, смешная в цветастой теть-Груниной косынке, но чистенькая, разрумянившаяся, и глазищи на бледном личике теперь казались просто огромными, а реснички – пушистыми-пушистыми…
– Ты это, Марфуша, пройди-ка… – Егор загадочно кивнул в сторону комнаты сыновей.
Марфа удивленно вскинула брови, но встала. Егор отодвинул ситцевую занавеску. Марфа заглянула внутрь и замерла на пороге. Она увидела перестановку, увидела отгороженный тяжелым шкафом угол, заправленную чистой простынкой кровать, на которой лежала стопка подушек. Посмотрела на сыновей, которые стояли тут же, смущенно переминаясь с ноги на ногу.
– Сами додумались, аль батька подсказал? – тихо спросила она.
Егор улыбнулся, довольно потирая руки:
– Сами, Марфуша. Хорошие у нас мужики растут, верно я говорю?
Соня не просто ела за ужином. Она ела жадно, торопливо, хватая куски руками, будто боялась, что еду сейчас отнимут.
– Сонечка, тише, – мягко остановила её Марфа, придержав за руку. – Не спеши так, плохо станет. Никуда еда не денется, у нас её много. Вон видишь, какой каравай?
Соня с видимым сожалением проводила взглядом тарелку, которую Марфа отставила в сторону, и вдруг обмякла, сдулась, как воздушный шарик. Глаза её сами собой закрывались.
– Пойдем, милая, – Марфа взяла её за руку. – Пойдем, я покажу, где твоя теперь постелька.
Соня даже не успела лечь, казалось, она уснула в ту же секунду, как голова коснулась подушки. Марфа постояла над ней, поправила одеяло, погладила по коротким, смешным вихрам и тихо вышла, притворив занавеску.
Вернулась за стол.
– Егор, – сказала она устало, – достань-ка наливки.
Егор удивленно уставился на жену. Марфа вообще не пила. Ну, разве что по великим праздникам пригубит для виду. Но молча сходил в чулан, достал бутылку рябиновой. Налил ей полную стопку, себе чуть меньше.
Марфа одним махом опрокинула стопку в рот и даже не поморщилась. Егор рот открыл от удивления и свою рюмку на стол поставил. А Марфа посмотрела на него тяжелым, немигающим взглядом и сказала:
– Если бы твой Гришка был сейчас жив, Егор, я бы его сама, своими вот этими руками задушила бы. И не смотрела бы, что он тебе брат.
Егор опустил голову. Сказать было нечего. Он бы и сам его задушил…
Гришка родился, когда Егору было уже четырнадцать, и никто в семье пополнения уже не ждал. Мать тогда сильно болела после родов, а отец, царствие ему небесное, работал с утра до ночи. Пришла тогда в дом старая бабка Агафья, прабабка Егора, которую в округе все ведьмой считали. Посмотрела на младенца, покачала головой и сказала одно только слово: «Зря».
Егор помнил, как мать кричала на неё, выгоняла вон. А бабке было всё равно. Ходила по дому, шептала что-то, бормотала. Егор, хоть и был уже почти взрослый, бабку боялся до дрожи в коленях. Все в деревне говорили, что она знается с нечистым, порчу наводит. Егор, конечно, понимал, что никакой нечисти нет, но всё же…
Мать устала кричать, выдохлась. А бабка вдруг остановилась посреди горницы и сказала:
– Помру завтра. На похороны мои этого возьми, – и ткнула скрюченным пальцем в младенца.
Мать отшатнулась:
– Да ты что, бабка, рехнулась? Какой с младенца на похоронах толк?
Бабка посмотрела на неё страшными, прозрачными глазами и спокойно, буднично сказала:
– Прокляну. С того света прокляну весь ваш род, если не возьмешь…
А наутро её нашли холодной в своей постели.
Егор тогда думал, что с ума сойдет от страха, стоя у гроба с восковым лицом бабки Агафьи в головах. Мать не ослушалась, пришла с Гришкой на руках. И вот тут-то младенец и зашелся таким криком, таким истошным воплем на всё кладбище, что у людей мороз по коже пошел. А потом затих и с тех пор рос тихим, скрытным, но с каким-то недобрым, цепким взглядом.
С самого раннего детства Гришка был как крысенок – чужое утащить, на другого наговорить, пакость сделать исподтишка. Лупили его за это и отец, и Егор не раз поколачивал. Но ничему его жизнь не научила. В армию отслужил, оттуда привез себе жену, тихую, запуганную девушку из соседнего городка. Родили они Соньку, и на этом их родительские обязанности, считай, закончились. Жили они весело, пока веселье не кончилось. Что ни день – то пьянка, то драка. Сколько раз Егор уговаривал родителей переехать к нему, да Марфа места не жалела, но они отказывались, боялись, что Гришка без них Соньку совсем пропьет или убьет ненароком. Вот и пропали. Сначала отец от сердца, через полгода мать. А Гришка и на похороны ни копейки не дал, зато поминки с дружками так гулял, что на всю деревню слышно было.
А через четыре года позвонили из сельсовета. Егор, как сейчас помнит этот звонок. Голос у председателя был виноватый:
– Егор Петрович… Дело тут такое, неприятное. Брат ваш, Григорий, вместе с женой своей… Замерзли. В метель с города возвращались, до деревни не дошли полверсты, в овраге и заночевали. А дочка у них осталась, Сонька. Ты уж подумай, Егор Петрович, если не возьмешь – детдом ей светит. А она девочка маленькая, в чем душа держится… Мы с похоронами подсобим, ты не думай. Ты у нас с Марфой работники первостатейные, мы в цене не постоим.
Сам не знал тогда Егор, почему не сказал жене сразу. Наверное, боялся, что Марфа в сердцах запретит ребенка брать. Потому и привез, поставил перед фактом.
Прошло две недели. Сонька перестала жадно хватать еду, научилась аккуратно есть ложкой и вилкой, смотрела, как едят братья. Кожа её перестала просвечивать, зарозовела. Но вела себя девочка, как дикий лесной зверек. Если кто-то из мальчишек пытался с ней заговорить, спрашивал о чем-то, она мгновенно забивалась в свой угол за шкафом, натягивала одеяло на голову и молчала.
Пацаны ей и книжки с картинками тащили, и свои игрушки. Бесполезно. Молчит, как сыч, только глазищи из-под одеяла сверкают. Сколько раз Марфа пыталась заговорить с ней ласково – всё без толку. Слова из себя выдавливала, только «да» и «нет», да и то через раз.
Однажды Марфа не выдержала. Подошла к Соне, которая сидела на кровати, уставившись в стену, и встала перед ней, подбоченившись:
– Соня! Что ты как волчонок на всех смотришь? Чем мы тебе не угодили? Что молчишь всё, не улыбнешься? Или не нравится тебе у нас? Так мы не держим, никто не держит! Скажи прямо!
Соня медленно подняла на неё свои огромные глаза. Смотрела долго, не мигая. И вдруг из этих широко открытых глаз сами собой, без единого всхлипа, выкатились две крупные слезы и покатились по щекам.
Марфа поперхнулась воздухом, слова застряли в горле. Она выскочила из комнаты, выбежала в сени и прижалась лбом к холодному косяку. Сама чуть не плакала. И тут же дала себе зарок: ни за что, никогда больше не повысит на эту девочку голоса.
Вечером того же дня пришла теть Груня.
– Что-то ты, Марфа, невеселая, – прищурилась она, усаживаясь на лавку.
Марфа только рукой махнула:
– Ох, Груня, сил моих нет… Я и так к ней, и этак, а она всё как сыч молчит, как сыч…
– Так и будет молчать, – неожиданно спокойно сказала старуха.
– Это почему же?
– А потому, милая. Она ж дитя, а дети всё чувствуют. Она сейчас, считай, в детдоме, только кормят тут лучше. Сердцем она это понимает.
– Ну, Груня, ты скажешь тоже! – всплеснула руками Марфа. – Как же полюбить-то чужого человека? Я же не обижаю её. Стараюсь… Кормлю, одеваю…
– А котенка бездомного полюбить можно? – прищурилась старуха.
– Ну, так то ж котенок…
– Вот то-то и оно, – вздохнула теть Груня. – Другие мы стали. Раньше-то все друг друга любили. И чужих детей не бывало.
Весна в том году наступила стремительно. Снег сошел в две недели, и земля быстро просохла. Марфа старалась больше не приставать к Соне. Ну есть девочка в доме – и ладно. Сыта, обута. Вон в книжках всё сидит, которые пацаны из школьной библиотеки натаскали.
С мальчишками, кстати, Соня потихоньку начала разговаривать. Недолго, но на вопросы их отвечала уже не односложно. И братья расстарались. Они попросили отца помочь и готовили Соне сюрприз.
У девчонки через месяц день рождения, одиннадцать лет должно было исполниться. Пацаны, закрывшись в сарае, мастерили ей туалетный столик с зеркалом. Как у модниц взрослых, в кино показывали. Марфа сперва разогнать их хотела – ишь чего удумали, в сарае только стружки переводить, – но потом решила: пусть. Лишняя наука рукам, мальчишкам полезно.
В день рождения всё и случилось.
Утром Марфа протянула Соне новый, красивый, кружевной платок. Помогла завязать его на коротких вихрах девочки. Соня подошла к маленькому зеркальцу на стене и несколько раз повертелась, разглядывая себя. А потом Егор торжественно внес в комнату новое платье – яркое, в горошек, с пышной юбкой, которое Марфа тайком сшила из привезенной с городской ярмарки материи. Соня даже рот открыла от удивления. Она никогда такого не видела.
А уж когда мальчишки, пыхтя и кряхтя, внесли из сарая столик, покрытый лаком, с настоящим зеркалом в деревянной раме и маленьким ящичком для мелочей, Соня замерла. Она долго гладила гладкую столешницу, осторожно трогала зеркало, заглядывала в ящичек. Марфе даже показалось, что девоца улыбнулась. Робко, неуверенно, но улыбнулась. А потом Соня подошла и обняла по очереди всех братьев – Павла, Кольку и Степку. Крепко, по-настоящему.
С того самого дня мальчишки и Соня стали неразлучны. Они часами о чем-то шептались в своей комнате, оттуда доносился сдавленный смех. Но стоило в комнате появиться Марфе, как Соня мгновенно замолкала, отводила глаза и уходила в свой угол. Марфу это бесило, хотя она старалась не показывать вида. Вот что ей еще не так? Одета, обута, накормлена лучше своих, платья новые шьются… Чего нос-то воротит? А впрочем, пусть воротит – ей, Марфе, забот меньше.
Тут как раз огород подоспел, стало вообще не до переживаний. В этом году решили еще одного поросенка взять, на продажу. Теперь ведь на четверых детей одежду покупать надо. Пенсию, что Соне назначили по потере кормильца, Марфа велела не трогать, в кубышку складывать.
– Не объест она нас. А так, глядишь, копиться будет. Приданое собрать, а то и свадебное платье купить не на что будет, – рассуждала она вслух.
Егор согласно кивал. Он всегда кивал, когда Марфа дело говорила. А дело она говорила почти всегда. Одного только не мог понять Егор: почему у жены с Соней отношения не складываются? Столько времени уже вместе живут. С пацанами Соня хорошо, с ним нормально, по-соседски. А как Марфу видит – так вся каменеет. И Марфа, хоть и делает всё, что нужно, какой-то особой теплоты к девочке не проявляет…
Как-то раз, в субботу, Марфа как раз возилась в палисаднике, высаживала рассаду бархатцев, когда со всех ног примчался соседский пацаненок Митька:
– Теть Марфа! Там ваших лупят!
Марфа выпрямилась, стряхивая землю с рук:
– Кого ваших?
– Да всех ваших! – выпалил Митька и умчался дальше, очевидно, обходить остальные дворы.
Марфа, подобрав подол юбки, бросилась бежать к речке. Она вспомнила, что полчаса назад видела в окно, как вся её орава направилась в сторону заливных лугов.
Драку она увидела еще издалека. Её мальчишки, Пашка, Колька и Степка, стояли спинами друг к другу, отбиваясь от целой толпы таких же пацанов из соседней улицы. А в центре, за их спинами, прижимаясь к старшему брату, стояла Сонька. С одного края уже бежали мужики с ремнями, разнимать. Как только пацаны заслышали свист и отцовские окрики, толпа моментально рассыпалась, как стая воробьев.
Марфа подбежала, запыхавшись, и принялась ощупывать своих.
– Ох, батюшки… Ох, что же это… – причитала она.
У Кольки была рассечена бровь, кровь заливала глаз. У Пашки расплывался под глазом знатный фингал. А у Степки всё плечо было содрано, рубаха порвана.
Соня громко, навзрыд плакала, уткнувшись в Пашкино плечо.
– А ну, быстро говорите, что случилось? – потребовала Марфа.
Колька, шмыгая разбитым носом, выпалил:
– Мы купаться пришли… Ну, разделись, а Сонька платок сняла, а они все накинулись на неё, дразнить начали: «Лысая, лысая, из детдома!» Ну и вот…
– И вы полезли?
Степка серьезно, по-взрослому посмотрел на мать:
– А что, мам, надо было в сторонке стоять?
Пашка, успокаивая Соню, добавил:
– Она ж нам сестра теперь. Кто ж даст её в обиду?
Марфа поднялась с колен. Внутри у неё что-то дрогнуло, перевернулось.
– Идите домой, – сказала она тихо.
Сама пошла следом, погруженная в свои мысли. И думала она не о драке, не о разбитых носах. Она думала о том, что сказал Степка. «Она ж нам сестра». Для них – сестра. А для неё? Для неё кто она?
У калитки их поджидала теть Груня. Видно, уже прознала про драку.
– Марфа, что это в деревне гудит? – затараторила она. – Что мальцев твоих чуть не порешили из-за приблуды этой?
Марфа резко остановилась. В душе начала закипать буря, нарастать как снежный ком.
– Из-за кого, говоришь? – тихо, но с металлом в голосе переспросила она.
Теть Груня даже опешила от такого тона, но продолжила:
– Из-за приблуды, вестимо… Ты же сама её так величаешь, я слыхала…
– Ах, ты значит, теть Груня, уже и по деревне разнесла? – Марфа шагнула к ней. – Я как хочу, так своих детей называю! Поняла? А ты не смей!
Марфа погрозила пальцем у самого носа старухи, да так яростно, что та попятилась, споткнулась о камень и едва не упала.
– Не сметь! Ни тебе, никому другому! А то ты меня знаешь!
Марфа захлопнула калитку перед самым носом оторопевшей теть Груни. Та перекрестилась и зашептала:
– Свят, свят… Точно, приблуда эта скоро всю семью с ума сведет! Бабка-то у ей кто была, сказывают?..
Теть Груня огляделась, выбирая, в какой двор податься с новой, такой жирной новостью, сунула палец в рот, намочила, подняла вверх и бойко зашагала туда, куда ветер указал.
Марфа же, закрыв калитку, прислонилась к забору и расплакалась. Плакала она редко, но сейчас слезы сами лились из глаз. Ну за что ей это всё? За какие грехи? Жили спокойно, растили пацанов, горя не знали…
– Мам, ты чего?
Она не заметила, что дети не ушли в дом, а стояли тут же, во дворе. Смотрели на неё с удивлением и тревогой.
Марфа растерялась, вытерла слезы рукавом.
– Я? Да так… Лук, проклятый, в этом году не растет совсем, зараза! И цветы вот, видите, не приживаются, сохнут! А ну, марш в дом, чего вылупились!
Дети поспешно скрылись в избе.
Вечером они долго разговаривали с Егором.
– Делать-то что, Егор? – спрашивала Марфа, вытирая посуду. – Её теперь клевать будут, мальчишки наши вечно драться будут из-за неё.
Егор упрямо мотнул головой:
– А пусть дерутся! Они сестру защищают – значит, мужиками растут. Правильно делают.
– А если покалечат кого? Или их покалечат?
– Ну, ты уж скажешь тоже… – Егор неуверенно пожал плечами. – Они же дети, не взрослые мужики.
Но особой уверенности в его голосе Марфа не услышала. И поняла: решать придется самой. У Егора сейчас посевная, он с ней говорит, а сам уже засыпает на ходу.
Ночью Марфа проснулась от странного звука. Кто-то тихо шептал в большой комнате. Она осторожно приподнялась на локте, прислушалась. Шепот шел не из комнаты мальчишек. Она бесшумно встала, накинула платок и выглянула за занавеску.
У небольшой иконы Божьей Матери, что стояла в углу на этажерке, прикрытая вышитым рушником, стояла на коленях Соня. В одной рубашонке, босая, она крепко сжимала перед собой сложенные ладошки и горячо шептала в полутьме:
– Господи, Ты же знаешь, я к Тебе только с самым важным… Ты мне помогал раньше, когда я просила, чтобы мама с папой засыпали пьяные и меня не били… Помоги мне сейчас в последний раз, пожалуйста, я больше никогда ничего просить не буду. Пусть у тети Марфы всё хорошо будет. И цветы пусть растут, и лук, и всё-всё. Она из-за них так плакала сегодня. А если всё хорошо будет, она плакать перестанет, и тогда, может быть, она сможет меня полюбить? Ты, Господи, тихонечко шепни ей, что я буду самой хорошей дочкой на свете. Я посуду научусь мыть, я всё-всё делать буду помогать. И баловаться не стану, и просить ничего не буду. У меня и так всего много, вон братья сколько игрушек дали. Только пусть она меня полюбит, Господи, и мамой моей станет… Ты постарайся, а я Тебе за это… Я Тебе самое красивое платье свое подарю, которое новое, и конфеты все, что на день рождения дали, я их не ела, я их в ящичке храню, я все Тебе отдам…
Соня перекрестилась неумело, поднялась с колен и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, побежала в свою комнату.
Марфа отшатнулась назад, за занавеску. Она зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос. Прижалась спиной к стене и сползла по ней на пол. Сердце её колотилось где-то в горле, а в ушах стоял этот детский, отчаянный шепот. «Пусть она меня полюбит…»
Утром возле магазина к Марфе подступили бабы. Теть Груня, видно, уже поработала.
– Марфа, ты скажи, что делать-то думаешь? – запричитала одна. – Это что ж теперь, из-за твоей… из-за девочки этой, все наши пацаны каждый день драться будут?
Марфа молчала, сжав губы. Но тут вперед вышла Степанида, известная в деревне сплетница, и сказала с мерзкой усмешкой:
– Отправила бы ты её в детдом, Марфа. Нечего чужих-то привечать, своих бы выучить. Таким, как она, там самое место.
Марфа медленно поставила на землю тяжелую сумку с продуктами. Медленно выпрямилась. Повернулась к Степаниде, и та попятилась под её взглядом.
– Это не твоя ли дочка, Степанида, в прошлом году у Петровны из кармана все деньги вытащила, пока та пьяная спала? И накупила на них конфет и пирожных? – тихо, но отчетливо проговорила Марфа, наступая на побледневшую женщину. – Ты, Степанида, за своим ребенком следи, а мою дочь не смей трогать. Или, думаешь, я не знаю, кто на речке вчера всю эту кашу заварил? Твоя Машка первой дразниться начала.
Марфа резко обернулась к остальным бабам:
– Может, еще кому моя дочь жить мешает?
– Марфа, какая ж она тебе дочь? – охнула какая-то сердобольная старушка. – Она ж тебе чужая…
– Всем говорю, – Марфа повысила голос. – Дочь она мне. И чтобы я больше ни от кого слова поперек про неё не слыхала. А кто хоть раз посмеет её обидеть или «приблудой» назвать – так и знайте! Сама пойду по дворам, всем патлы повыдираю и плешь прошибу!
Марфа подхватила сумку и решительно зашагала прочь. Бабы остались стоять, потрясенно переглядываясь.
– А ведь права Марфа-то… – задумчиво произнесла одна из них. – Нам не только волосья повыдирать, а и языки пообрезать. На девчонку всем миром ополчились, а она и так сирота, жизни не видела. Страдалица…
– Это всё Грунька воду мутит! – подхватили другие. – Где она?
Но теть Груни и след простыл. Она унеслась со всех ног, как только Марфа сумку поставила. Не ожидала такого отпора.
Марфа вдруг резко остановилась на полпути и развернулась обратно к магазину. Бабы, которые всё еще толпились на крыльце, шарахнулись в стороны, но она прошла мимо, не глядя на них. Зашла внутрь. Продавщица Зинка, которая всё это время стояла в дверях и с наслаждением наблюдала за скандалом, быстро юркнула за прилавок.
– Забыли чего, Анастасия… то есть, Марфа Степановна?
– Не забыла, Зина, – строго сказала Марфа. – Скажи-ка, есть у тебя бантики в продаже, красивые?
– А то как же! – оживилась Зинка. – Есть и синенькие, и красные. Вон те, с блестками, модные очень.
– А вон те, розовые, с кружевом? Покажи-ка.
– Ой, Марфа Степановна, это ж парижские, самые дорогие! – заюлила Зинка, но бантики достала. – Гляньте, какая красота!
Марфа взяла в руки невесомое кружево, улыбнулась и сказала твердо:
– Заверни.
Бабы проводили её изумленными взглядами и разошлись молча.
Дома никого не было, кроме Сони.
– Сонечка, а где мальчики? – спросила Марфа, разбирая сумку.
– На речку ушли, – тихо ответила девочка.
– А ты чего с ними?
– Не пошла. Не хочу, чтобы из-за меня опять… – она не договорила, опустила голову.
У Марфы сжалось сердце. Она подошла, села рядом на лавку.
– Соня, иди-ка сюда, поближе.
Девочка послушно подошла и встала перед ней.
– Смотри, что я тебе принесла.
Соня увидела розовые кружевные банты. Глаза её расширились от изумления и восторга. Она несмело протянула руку, пальчиками погладила нежное кружево.
– Это… мне?
– Тебе, родная. Давай-ка, попробуем их завязать.
Они возились долго. Короткие волосы выбивались из-под бантов, норовили выскочить с одной стороны, потом с другой. Наконец, Марфа с облегчением выдохнула:
– Готово! Иди, посмотри на себя.
Соня подбежала к зеркалу на стене и замерла. Она смотрела на свое отражение, трогала банты, поворачивала голову то так, то этак.
– Красиво… – прошептала она. – Спасибо…
Марфа подошла сзади, положила руки ей на плечи.
– Соня… Можно я тебя кое о чем попрошу?
Соня кивнула, глядя на неё в зеркало.
– Сонечка, – Марфа запнулась, подбирая слова. – Если ты когда-нибудь… когда-нибудь захочешь называть меня мамой… я буду только рада. И даже очень. А мальчишки пусть дерутся. На то они и братья, чтоб сестру защищать.
У Сони из глаз брызнули слезы. Она резко развернулась и уткнулась лицом Марфе в живот, обхватив её худенькими ручонками.
– А можно… можно я прямо сейчас… мама? – сквозь рыдания еле выговорила она.
Марфа прижала её к себе, гладила по коротким вихрам, по вздрагивающей спине, и слезы тоже текли по её щекам.
– Можно, моя хорошая, можно… Конечно, можно. Всё теперь у нас будет хорошо. Вот увидишь. В школу мы с тобой пойдем, самые красивые, с этими бантами. И учиться будем хорошо, и пироги печь я тебя научу. Хочешь, прямо сейчас пирог с капустой испечем?
Соня, шмыгая носом, энергично закивала в её фартук:
– Хочу… Мальчикам и папе… И тебе, мама…
Ночью Марфа снова проснулась от шепота. Она улыбнулась, приподнялась и осторожно выглянула.
Соня стояла на коленках перед иконой. В руках она держала розовый кружевной бант, который, видимо, сняла с головы и прижимала к груди.
– Господи, – шептала она. – Спасибо Тебе большое-пребольшое. Ты меня услышал. Ты так быстро всё сделал! Я теперь просить ничего не буду. Никогда. Ты теперь другим помогай, кому так же плохо, как мне было. А у меня теперь мама есть. Она знаешь какая? Она самая лучшая на свете! Она со всем сама справится. А я ей помогать буду.
Соня перекрестилась, поцеловала бант и на цыпочках побежала обратно в свою комнату.
Марфа вернулась под одеяло, прижалась к теплому боку мужа. Он что-то пробормотал во сне и обнял её. Она закрыла глаза, и на губах её застыла счастливая улыбка.
Может быть, Господь и её давние, почти забытые молитвы услышал. Когда она рожала третьего пацана, так плакала в роддоме – ну почему опять мальчик? Где же моя девочка, моя маленькая принцесса, коса ниже пояса, банты, платья? А Господь, видно, услышал. Только дал ей принцессу не маленькую, а уже большую. Зато такую благодарную, такую родную, что теперь и не вспомнить, как они жили раньше, без неё.
В комнате, где спали дети, было тихо. Соне снился сон. Ей снилось, что она стоит посреди огромного цветущего луга, а над головой у неё сияет солнце. И мама – её новая, настоящая мама – держит её за руку, и рука у мамы теплая-теплая. И так спокойно, так хорошо, как не было никогда в жизни. А розовые банты на её голове треплет легкий летний ветерок.
В доме было тепло. Пахло пирогами и свежеиспеченным хлебом. И тикали часы на стене, отмеряя время новой, счастливой жизни, которая только начиналась.
