Он спас тонущего рыболова и только на льду, глядя в лицо спасённого, понял: перед ним человек, много лет назад сломавший жизнь его семье. Но настоящая встреча случится через минуту — когда к берегу подойдёт их с женой приёмный сын, похожий на этого незнакомца как родной
Рассвет над деревней Гремячий Лог занимался медленно, нехотя. Сизый туман плотно укутал низины, и только макушки старых тополей, словно островки, выступали из этого молочного океана. Пахло прелой листвой, тиной от пруда и той особенной, щемящей свежестью, которая бывает только в начале сентября, когда лето уже сдало свои права, а осень еще не вступила в полные владения.
Николай Петрович Савельев вышел на крыльцо, зябко передернул плечами. Рубашка с коротким рукавом — не лучшая одежда для такого утра, но возвращаться в дом за курткой было лень. Он присел на корточки, провел ладонью по мокрой траве.
— Ишь ты, роса-то какая холоднющая, — пробормотал он себе под нос, разгибаясь и с хрустом потягиваясь. Спина после сна немного ныла — давали о себе знать годы работы в механизаторской бригаде.
В доме уже хлопотала Марфа. Сквозь приоткрытое окно доносился запах свежих оладьев и топленого молока. Николай прислушался к этому привычному, уютному звуку и улыбнулся. Тридцать лет вместе, а сердце до сих пор отзывалось на ее шаги.
В столовой его ждал накрытый стол. Марфа Ильинична, сухонькая, но быстрая, как кипяток, уже разливала чай по большим фаянсовым кружкам.
— Садись, Коля, остынет всё, — поторопила она, взглянув на мужа поверх очков. — Гляди, рубаху надеть забыл теплую? Я ж тебе вчера фланелевую на спинку стула повесила.
— Да не замёрзну, мать, я ж в машине, — отмахнулся он, но, встретив её строгий взгляд, виновато крякнул и отправился за рубашкой.
Вернувшись, он заметил на столе, помимо тарелок, полотняный мешочек, расшитый васильками, и хитро прищурился.
— А это что за снаряжение?
— А это, — Марфа ловко сняла со сковороды очередную порцию оладий, — чтобы ты конфеты свои туда складывал. А то вечно по карманам распихаешь, они там мнутся, да и на сиденье потекут, если растают. Вон, я и печенья «К кофе» положила, рассыпчатого, как ты любишь.
Николай послушно взял мешочек, переложил горсть карамелек из хрустальной вазочки, которую Марфа наполняла каждое воскресенье, и добавил печенье.
— Ну, я пошёл, — он чмокнул жену в висок, пахнущий сдобой и лёгкой сединой. — Ты к Людке Завьяловой зайди сегодня, она просила с картошкой подсобить, одна ведь управляется с хозяйством.
— Зайду, зайду, — закивала Марфа, провожая его до калитки. — Ты гляди, не гони сильно-то.
Звук отъезжающего «газончика» с будкой, на котором механизаторы уезжали в поля, стих вдали. Марфа постояла ещё немного, глядя на пустую дорогу, потом вздохнула и вернулась в дом. Она убрала со стола, протерла клеёнку, поправила занавеску на окне. Взгляд её упал на вазочку для конфет, которая опустела ровно наполовину. Марфа улыбнулась какой-то своей мысли, прошла в комнату и достала из серванта большой пакет с карамелью, привезённый ещё месяц назад из города. Аккуратно, с любовью, она наполнила вазочку до краёв, разровняла фантики, чтобы лежали красиво, горкой.
У неё была эта привычка — угощать детей. Своих Бог не дал, сколько ни плакала по ночам в молодости, сколько ни молилась перед старой иконой Казанской Божьей Матери, что досталась от матери, — так и остались вдвоём. Со временем боль притупилась, превратилась в тихую, ноющую грусть, которую она носила в себе, никому не показывая. А конфеты в вазочке стали её маленьким ритуалом. Выйдет в магазин, встретит соседского пацана Витьку — сунет ему в карман «барбариску». Забежит к ним в дом чья-нибудь внучка погостить — и её угостит. И становилось на душе чуточку теплее, будто и в её жизни есть кому сказать «спасибо, тётя Марфа».
Николай Петрович тоже славился своей щедростью. Мужики на работе подшучивали: «Коль, ты бы хоть конфеты в сейф запирал, а то у тебя из кармана они быстрее улетучиваются, чем солярка в баке». А он только отмахивался, смущённо улыбаясь в свои пышные усы. Для него видеть детскую радость было лучшей наградой.
Марфа как раз домывала последнюю чашку, когда услышала знакомый тарахтящий звук подъезжающего автобуса. Она машинально выглянула в окно, и сердце её тревожно ёкнуло. От остановки к их дому, не разбирая дороги, почти бежала женщина. Даже издалека Марфа узнала в ней свою двоюродную сестру, с которой они не виделись года два, — Глафиру Семёновну Королёву. Рядом с ней, понурив голову, шла худенькая девушка-подросток.
Марфа выскочила на крыльцо, на ходу вытирая руки о фартук.
— Глаша? Ты? Случилось что? — голос её дрогнул, потому что вид у сестры был ужасный: заплаканные глаза, плотно сжатые губы, на лице — решимость пополам с отчаянием.
Глафира, не говоря ни слова, обняла сестру и тут же разрыдалась у неё на плече, сотрясаясь всем телом. Девушка — её младшая, шестнадцатилетняя Зоя, — стояла рядом, вжав голову в плечи, и теребила кончик длинной косы.
— Глаша, да что стряслось-то? Говори, не томи! — Марфа завела их в дом, усадила на лавку в прихожей.
Глафира подняла опухшее лицо, посмотрела на дочь, потом на сестру и выдохнула:
— Беда у нас, Марфуша. Беда непоправимая… Зойку спасать надо.
— От чего спасать? — не поняла Марфа, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— От людей спасать. От позора, — Глафира говорила отрывисто, зло, но в голосе сквозила такая боль, что Марфе захотелось зажать уши. — В город она ездила, на олимпиаду по литературе. Умная она у меня, видите ли… А после олимпиады с подружками пошла в парк гулять. А те, дуры, взяли и сбежали с парнями какими-то, а Зоя одна осталась. Темно уже было. И напали на неё…
Глафира замолчала, не в силах продолжать. Зоя всхлипнула, закрыв лицо ладонями. Марфа почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она опустилась на табурет напротив сестры.
— Господи… Кто? Нашли?
— Какое там нашли… Трое их было. Или двое. Она не помнит, в шоке была. Лица не видела, голоса чужие, не наши. Сделали своё чёрное дело и уехали на машине, — Глафира сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Я бы этих гадов своими руками… Да что теперь говорить.
— А в милицию? — тихо спросила Марфа.
— А толку? — горько усмехнулась Глафира. — Сказали, заявление примем, но искать… сами знаете. Город большой, проходной двор. А ей через две недели в школу, на люди показываться. Ты на неё посмотри!
Марфа перевела взгляд на племянницу. Сквозь накинутую кофту угадывался округлившийся, уже заметный животик.
— Ой, матушки… — выдохнула она, прижимая руку к сердцу. — Так это…
— Два месяца уже, — глухо сказала Зоя, впервые поднимая глаза. Глаза у неё были серые, большие, совсем взрослые и совершенно несчастные. — Я думала, само пройдёт… Думала, обойдётся… Маме только недавно сказала, когда терпеть уже нельзя стало.
— В город ездили, к одной бабке, — зашептала Глафира, понизив голос. — Но поздно уже, срок большой. Да и боязно, убьют ведь девку. В общем, Марфа, одна у меня надежда на тебя и Николая. Спрячьте Зойку у себя. До родов. А там видно будет. У нас в деревне все языки чешут, не дадут житья. У старшей моей, Варвары, муж строгий, у них не пристроишь, средняя, Нинка, в общаге в городе живёт, сама с тремя в коммуналке мыкается. А у вас тихо, спокойно, да и от города близко, в больницу когда надо будет свозить.
Марфа слушала и понимала, что отказать не может. Перед ней сидела не просто сестра, а живое воплощение горя. И эта девочка, Зоя, по сути ещё ребёнок, с этим страшным грузом на плечах.
— Да пусть живёт, конечно, — твёрдо сказала Марфа. — Комната у нас свободная, светлая. Коля и слова поперёк не скажет.
Глафира облегчённо выдохнула и снова заплакала, но теперь уже тише, словно гора с плеч свалилась.
— Ты уж прости нас, Марфуша, за такую обузу. Я деньги оставлю, на питание, на одежку…
— Молчи, Глаша, — строго оборвала её Марфа. — Какие деньги? Свои же люди. Не чужие.
Вечером, когда Николай вернулся с работы, Марфа долго не решалась начать разговор. Она накрыла ужин, пододвинула мужу солёные рыжики, которые он обожал, и только когда он отодвинул пустую тарелку, решилась.
— Коль, тут такое дело… — начала она издалека. — Сестра моя, Глафира, приезжала сегодня.
— Глаша? Давно не было, — удивился Николай. — Чего хотела?
Марфа тяжело вздохнула и выложила всё как есть, не утаивая подробностей. Николай слушал молча, только желваки ходили на его скулах. Рука, лежащая на столе, сжалась в кулак.
— Гады, — только и сказал он, когда жена закончила. — Менты, говоришь, искать не хотят?
— Говорят, бесполезно.
— Бесполезно… — эхом отозвался Николай. — Ладно. Пусть живёт. Не выгонять же девчонку. Не виноватая она.
Он встал из-за стола, подошёл к окну, за которым уже сгустились ранние сентябрьские сумерки.
— Только, Марфа, — обернулся он, — ты с ней поговори. Пусть не травит душу. Что было, то было. Жить дальше надо. И ребёнок этот… он же не виноват ни в чём. Может, оно и к лучшему всё.
Марфа с удивлением посмотрела на мужа. Она ожидала больших сомнений, а он, оказывается, уже всё для себя решил.
Зоя оказалась тихой, незаметной девочкой. Первое время она вообще боялась выходить из своей комнаты, ела на кухне только когда Марфа её позовёт, и всё время молчала. Но постепенно, видя ежедневную, ненавязчивую заботу тёти Марфы и дяди Коли, она начала оттаивать.
Николай, поначалу чувствовавший себя неловко рядом с беременной девушкой, нашёл с ней общий язык неожиданно быстро. Однажды он принёс с работы старый альбом с марками, который коллекционировал ещё в юности, и предложил Зое посмотреть. Она увлеклась, рассматривая пожелтевшие страницы с экзотическими птицами и дальними странами. Потом он начал брать её с собой в недолгие поездки в лес за грибами — недалеко, только до опушки, подышать воздухом. Сидя в кабине старого грузовика, Зоя впервые за долгие недели улыбнулась, когда Николай, показывая на пробегающего зайца, закричал: «Зойка, гляди, косой чешет!»
Марфа же учила её печь пироги, вязать и штопать. За долгими вечерами, когда за окнами выл ветер, они говорили по душам. Зоя рассказала, как мечтала поступить в педагогический, стать учительницей литературы, как любила стихи Ахматовой и Цветаевой. Марфа слушала и поражалась, сколько в этой, казалось бы, сломленной девчонке силы и внутреннего света.
— Ничего, Зоенька, — гладила она её по голове. — Всё перемелется. Ты ещё счастье своё найдёшь. И ребёночек твой будет самым любимым.
Когда пришло время рожать, повезли Зою в город всей семьёй. В приёмном покое областного роддома Николай, волнуясь, мял в руках кепку и то и дело поправлял усы. Марфа сидела рядом, сжимая в руках узелок с вещами для малыша, которые они вместе нашили за зиму: крошечные распашонки, пелёнки, вязаные чепчики.
Через несколько часов им вынесли свёрток. Мальчик. Крепенький, черноволосый, с громким, требовательным голосом.
Николай, взяв на руки этот тёплый, живой комочек, почувствовал, как к горлу подкатывает ком. За всю свою жизнь, полную мужской работы и сурового быта, он никогда не испытывал такого трепета. Маленькие пальчики сжали его огромный, заскорузлый палец.
— Ну, здравствуй, парень, — прошептал он, боясь дохнуть на младенца. — С приездом тебя.
Марфа стояла рядом и плакала. Это были слёзы радости, смешанной с болью, с тихим счастьем, которое они уже и не чаяли испытать.
В машине, по дороге домой, Глафира, которая приехала накануне родов и теперь сидела на переднем сиденье, обернулась к Марфе.
— Спасибо вам, сестричка. Век не забуду. Только… вы уж простите меня, дуру старую. Я тут подумала… Зойка молодая, вся жизнь впереди. Ей ещё учиться, замуж выходить. А с ребёнком на руках… — она замялась. — Вы не возьмёте его? Насовсем? Вырастите как родного? А мы… мы не будем мешать. Исчезнем из вашей жизни, если надо.
Марфа и Николай переглянулись. В этом взгляде было всё: и невысказанная многолетняя тоска по детям, и внезапно свалившееся на них счастье, и огромная ответственность.
— Возьмём, — твёрдо сказал Николай. — И не смей исчезать. Ты ему бабка родная, а Зойка — мать. Когда захочет — придёт, посмотрит. Но мальчик этот — наш. Отныне и навсегда.
Так в доме Савельевых появился сын. Назвали его Андреем — в честь Николаева отца, рано погибшего на лесоповале. Андрей Николаевич Савельев.
Годы летели стремительно. Андрей рос крепким, смышлёным мальчиком. В нём словно соединилось всё лучшее: от Зои — тонкие черты лица и вдумчивый взгляд, от Николая — широкая кость и спокойная, уверенная сила. Он с младенчества тянулся к отцу. Маленький, он сидел у Николая на коленях, пока тот чинил рассыпавшийся тракторный карбюратор, и сосредоточенно сопел, разглядывая блестящие железки.
Николай учил его всему, что умел сам: строгать, пилить, забивать гвозди. А Марфа учила читать и писать, прививала любовь к книгам, которых у неё в доме было много — наследство от её отца, деревенского учителя.
Зоя, как и договаривались, сначала приезжала часто. Сидела с Андрюшей, играла, читала ему сказки. Но с каждым разом её визиты становились короче, а паузы между ними — длиннее. Она поступила в педагогический институт, училась заочно, работала в библиотеке в районном центре. А потом встретила человека — тихого, интеллигентного парня, библиотекаря, как и она сама. Он сделал ей предложение. Зоя долго колебалась, но Марфа и Николай настояли:
— Езжай, дочка, — сказала Марфа, обнимая её на прощание. — Строй свою жизнь. Андрюша в надёжных руках. А мы тебя всегда ждать будем.
Зоя уехала. Потом прислала письмо, что родила двойню, девочек. Потом письма стали приходить всё реже, а потом и вовсе прекратились. Глафира умерла, не дожив до шестидесяти, и связь с той стороной почти оборвалась. Но для Марфы и Николая это было неважно. У них был Андрей. Их сын. Их кровь и плоть.
В школе Андрей учился хорошо, но больше всего любил возиться с техникой. В пятнадцать лет он уже сам мог разобрать и собрать отцовский «Москвич». Мужики в бригаде только головами качали: «Золотые руки у парня, Коль. Весь в тебя!»
И вправду, глядя на них, многие отмечали невероятное сходство: та же походка, та же манера хмурить брови, когда задумывается, те же широкие ладони. Только волосы у Андрея были темнее, чем у Николая, и глаза — серые, как у Зои.
Однажды, когда Андрею было уже семнадцать, он пришёл домой мрачнее тучи. Долго молчал за ужином, ковыряя вилкой картошку.
— Что случилось, сынок? — осторожно спросила Марфа.
— Да так… — буркнул он. Потом поднял глаза на родителей. — Мне сегодня Витька Завьялов сказал, что я вам не родной. Что меня… ну, что вы меня удочерили… усыновили то есть. Это правда?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Марфа побледнела и опустила глаза. Николай тяжело положил вилку на стол.
— Правда, сын, — сказал он глухо. — Мы хотели тебе позже сказать. Но раз уж так вышло… Да, ты не родной нам по крови.
Андрей смотрел на них. В его взгляде не было обиды или злости. Было какое-то странное, взрослое понимание.
— Значит, поэтому у нас нет ни одной твоей детской фотографии? — спросил он у Марфы. — Только с трёх лет?
Марфа кивнула, смаргивая слезу.
— А кто моя мать?
Николай вздохнул и рассказал ему всё. Всю историю Зои, насильников, решение оставить ребёнка. Не утаил ничего. Андрей слушал молча, потом встал, подошёл к окну, долго смотрел на темнеющую улицу. Потом повернулся, подошёл к отцу и положил руку ему на плечо.
— Батя, — сказал он твёрдо. — Ты мой отец. И никто другой. А мать моя — вот она, — он кивнул на Марфу. — И плевать я хотел, что там говорят. Я на тебя похож? Похож. И характером в тебя. Значит, всё правильно. Значит, судьба.
Николай, мужик, который не плакал даже когда трактор придавил ему ногу, отвернулся и смахнул со щеки предательскую влагу. Марфа же разрыдалась в голос, прижимая к себе сына, который был выше её уже на полголовы.
После этого разговора Андрей стал называть отца «батей» особенно часто, словно подтверждая для себя и для них эту неразрывную связь. Когда его призвали в армию, провожали всей деревней. Николай, провожая взглядом увозящий сына автобус, чувствовал, как внутри всё оборвалось, но виду не подавал, только кулаки сжал до хруста. Два года службы пролетели в письмах и редких телефонных звонках. И вот Андрей вернулся. Возмужавший, плечистый, с ясным взглядом. В первый же вечер сидели на кухне втроём, пили чай с малиновым вареньем и говорили до глубокой ночи.
— Ну что, сын, — сказал Николай, с любовью глядя на Андрея. — Постарели мы с матерью. Твоя очередь теперь невесту искать, семью заводить. Внуков бы нам понянчить.
— Успеешь, батя, — засмеялся Андрей. — Ты у меня ещё ого-го! Вон какой здоровый. Мы с тобой ещё на рыбалке сто вёдер поймаем.
— Айда завтра? — с надеждой спросил Николай. — Лёд уже стал. Я тут место одно присмотрел на водохранилище, там окунь должен хорошо брать.
— А давай! — согласился Андрей. — Только мать не ругайся.
— Ругаться буду! — строго сказала Марфа, но глаза её смеялись. — Холодно ведь ещё. Лёд ненадёжный.
— Мам, ну мы же опытные, — Андрей чмокнул её в макушку. — Не боись.
Утро выдалось морозным и солнечным. Воздух был такой чистый и звонкий, что, казалось, каждый звук разносился на километры вокруг. Николай поднялся затемно, чтобы не будить сына, который приехал только вчера и, наверное, хотел выспаться.
— Пусть поспит, — шепнул он Марфе, натягивая валенки. — Я на разведку съезжу. Посмотрю лёд, лунки пробью. А он потом подъедет, если захочет.
— Осторожнее там, Коля, — Марфа перекрестила его в спину. — Шарф намотай, какой дала.
— Намотал, намотал, — отмахнулся он, выходя на крыльцо.
Дорога до водохранилища заняла минут двадцать. Николай вышел из машины и замер. Перед ним открывалась невероятная картина: огромная, как море, ледяная равнина сверкала и переливалась в лучах восходящего солнца тысячью бриллиантовых искр. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Далеко у левого берега чернели две фигурки — рыбаки-экстремалы, успевшие занять места.
— Ну, с Богом, — пробормотал Николай, доставая из багажника пешню, ящик с блёснами и буровой инструмент.
Он выбрал место чуть поодаль от одинокого рыбака, который сидел метрах в пятидесяти от него слева, почти у самой кромки, где из-подо льда торчали коряги. «Опасное место, — подумал Николай. — Там ключи бьют, лёд тонкий. Зря он там уселся».
Он только размотал снасти, как вдруг раздался звук, от которого у него похолодело внутри, — протяжный, утробный треск ломающегося льда. Николай вскинул голову и увидел, что левый рыбак провалился. В чёрной полынье отчаянно бились руки, раздался захлёбывающийся крик.
Николай, не раздумывая ни секунды, бросил снасти и, прихватив с собой конец толстой верёвки, которую всегда возил в машине, и длинный шарф, осторожно, но быстро, скользя валенками по льду, побежал к месту пролома. Он лёг на живот и пополз последние метры, распределяя вес тела по льду.
— Держись! — крикнул он, бросая конец верёвки с привязанным шарфом.
Рыбак ухватился за шарф мёртвой хваткой. Николай, упираясь ногами в лёд, начал медленно тянуть. Вытащил он его быстро, но сил на это ушло много. Мужчина, трясущийся от холода и пережитого ужаса, выполз на лёд и несколько минут лежал, тяжело дыша. Потом приподнялся на четвереньки и поднял голову.
Николай смотрел на него и чувствовал, как внутри всё холодеет уже не от ветра. Лицо мужчины было странно знакомым. И одновременно чужим. Немолодое уже, лет пятидесяти пяти, обрюзгшее, с глубокими морщинами. Но главное — черты. Этот разрез глаз, форма бровей, линия подбородка… Всё это было до жути похоже на Андрея. Нет, не так. Андрей был похож на этого человека. Как будто смотрел в кривое зеркало времени.
И тут Николая словно током ударило. Голос. С хрипотцой, грубый, который он только что слышал. Голос, кричавший о помощи.
— Ты, — выдохнул Николай, чувствуя, как гнев, копившийся годами, поднимается в нём тугой, обжигающей волной. — Это ты.
Мужчина испуганно уставился на него, не понимая.
— Чего? — прохрипел он, стуча зубами. — Спасибо… мужик… вытащил… Век помнить буду…
— Заткнись, — оборвал его Николай. Голос его был тихим, но таким, что мужчина невольно отшатнулся. — Я спрашиваю: ты это был? Восемнадцать лет назад. В Онуфриево. Девчонку, школьницу, в парке трое… Вы трое. Ты был среди них? Отвечай, гад!
Лицо мужчины исказил ужас. Он смотрел на Николая, и в его глазах мелькнуло узнавание — не лица спасителя, а той, давней, страшной тайны, которую он, видимо, носил в себе все эти годы.
— Я… ты чего… не знаю я… — залепетал он.
— Не ври! — рявкнул Николай, схватив его за ворот мокрой куртки. — Я по роже твоей всё вижу. Ты на сына моего похож, как две капли воды! На того пацана, которого от твоей же мрази и вырастили!
Мужчина побледнел ещё сильнее, если это было возможно. Его затрясло уже не от холода.
— Сын? — прошептал он. — У той девчонки… был сын?
— Был! — выкрикнул Николай ему в лицо. — И вырос! Человеком вырос! В отличие от тебя, скотины!
Рука Николая сама собой сжалась в кулак, готовый обрушиться на это ненавистное лицо. Одного удара бы хватило, чтобы отправить его обратно в полынью. Навсегда. Но в этот момент он увидел вдали, на дороге, знакомый силуэт мотоцикла. Андрей. Приехал.
Николай медленно разжал пальцы и оттолкнул от себя мужчину. Тот отполз на несколько метров, дрожа и не сводя с Николая затравленного взгляда.
— Слушай меня, — тихо и страшно сказал Николай. — Сейчас ты встанешь и уйдёшь. Сядешь в свою машину и уедешь отсюда так далеко, чтобы я тебя больше никогда не видел. Ни здесь, нигде. Если я узнаю, что ты хоть раз появишься в наших краях, или, не дай Бог, подойдёшь к моему сыну, я тебя найду. Из-под земли достану. И тогда уже из полыньи вытаскивать не буду. Понял?
Мужчина судорожно закивал, вскочил и, поскальзываясь, побежал к своему старому «жигулёнку», стоявшему у кромки леса. Мотор взревел, и машина, взметнув снежную пыль, скрылась за поворотом.
Николай стоял неподвижно, глядя ей вслед. Дыхание с шумом вырывалось из груди. Кулаки всё ещё были сжаты.
— Батя! — раздался сзади весёлый голос. — А я думал, ты меня подождёшь! Мать сказала, ты на разведку уехал, ну я и рванул следом. Холодно сегодня, но красотища-то какая!
Николай медленно обернулся. К нему, широко улыбаясь, шёл Андрей. В руках у него был термос и большой свёрток.
— Мать пирогов с капустой напекла, передала. Говорит, замёрзнете там, хоть перекусите горяченьким. А ты чего тут стоишь? Рыба где? — Андрей огляделся, заметил брошенные снасти и одинокую полынью. — О, а это что? Кто-то провалился? Ты вытащил кого-то, бать?
Николай смотрел на сына. На его ясные серые глаза, на румянец во всю щёку, на эту широкую, открытую улыбку. Он смотрел и видел перед собой не тень того подонка, не отражение чужой вины. Он видел своего сына. Плоть от плоти своей, выращенную с любовью, выпестованную заботой. И вся ярость, весь гнев, которые клокотали в нём минуту назад, отступили, растворились в этом тёплом, родном чувстве.
— Да так, — махнул рукой Николай. — Один дурак на тонкий лёд полез. Вытащил, отогнал, чтоб не мёрз. Поехал он.
— А, ну и ладно, — беззаботно сказал Андрей, не придавая значения. — Ты лучше глянь, какое место я нашёл! Вон там, за мысом, говорят, зимовальная яма. Там окунь — во! Поехали, батя. Чего тут стоять?
Они пошли к машине. Николай на ходу обнял сына за плечи, притянул к себе.
— Сынок, — сказал он глухо.
— А?
— Ничего. Просто… рад я, что ты приехал.
Андрей удивлённо взглянул на отца, но ничего не сказал. Только улыбнулся ещё шире и прибавил шагу.
Солнце уже поднялось высоко, заливая ледяную равнину ослепительным светом. Две фигуры — большая, чуть сутулая, и высокая, статная, — сидели на ящиках у лунок, замерев в ожидании поклёвки. Изредка они перебрасывались короткими фразами, но больше молчали, наслаждаясь тишиной, морозным воздухом и друг другом.
Где-то далеко-далеко, за лесом, по заснеженной трассе уходила в неизвестность маленькая точка старого автомобиля. Уносила с собой прошлое, которое не имело права на будущее. А здесь, на сверкающем льду, будущее было. Оно сидело рядом с Николаем, поправляло сбившуюся шапку и довольно жмурилось на солнце.
Вечером они вернулись домой с уловом — десятком крупных окуней. Марфа, увидев их с крыльца, всплеснула руками, заохала, засуетилась.
— Замёрзли, поди, ироды! Быстро в дом, уху сейчас сварим!
На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и луком. Андрей, развалившись на лавке, рассказывал матери про свои армейские будни. Николай сидел у окна, чистил рыбу и поглядывал на них. Свет от лампы мягко освещал Марфино лицо, её ловкие руки, Андрюшкину улыбку.
— Бать, а бать, — вдруг окликнул его Андрей. — А давай завтра с утра пораньше сгоняем? Место-то клёвое!
— А не замёрзнешь? — прищурился Николай.
— С тобой не замёрзну, — хмыкнул сын. И добавил уже серьёзно: — Спасибо тебе, батя. За всё.
Николай крякнул, отвернулся к окну, за которым в темноте кружились первые редкие снежинки.
— Ладно, поехали, — сказал он хрипловато. — Завтра и поедем.
Марфа поставила на стол дымящуюся миску с ухой, и комната наполнилась сытным, домашним духом. За окном завывал ветер, начиналась метель, но здесь, в маленьком доме на краю деревни Гремячий Лог, было тепло, светло и покойно. Здесь был дом. Здесь была семья. И это было главным счастьем, которое только могло случиться в жизни.
