Год 1946-й. Шесть лет она просыпалась по ночам от крика девочки, бегущей к ней сквозь поле — и не могла сделать ни шагу, потому что между ними стояла стена. Этой ночью та, кого она считала врагом, рухнет на колени и откроет страшную тайну
Анна проснулась среди ночи от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, а ночная сорочка противно липла к телу. За окном едва брезжил рассвет, где-то вдалеке перекликались первые петухи, но в комнате всё ещё царил густой, тягучий полумрак.
– Опять? – тихий голос мужа раздался от двери. Григорий стоял на пороге спальни с кружкой воды в руке. – Я как услышал, сразу понял.
Анна приняла кружку, жадно делая глоток. Вода обжигала холодом горло, но не могла смыть тот образ, что стоял перед глазами.
– Гриш, она мне опять снилась. Девочка с льняными волосами. Бежит по полю, ромашки раздвигает ручонками и кричит: «Мам, мам, постой!» – Анна всхлипнула, сжимая край одеяла. – Я во сне оборачиваюсь, хочу к ней броситься, а между нами будто стена стеклянная. Я её вижу, слышу, а дотронуться не могу.
Григорий тяжело вздохнул, присел на край кровати. Его контуженная рука привычно заныла к перемене погоды – видимо, к утру снова будет дождь.
– Аннушка, милая, сколько можно? Шестой год пошёл, как ты эти сны видишь. Может, к батюшке сходить? Нервы-то лечить надо.
– Не надо к батюшке, – Анна покачала головой, убирая с лица тёмные, влажные от пота волосы. – Я ходила. Свечи ставила за упокой души младенца. Только свечи гасли, Гриша. Две свечи погасли, как будто их ветром задуло. А в храме ветра нет.
Григорий перекрестился, бормоча что-то себе под нос. Он был человеком простым, механизатором, привыкшим иметь дело с техникой, где всё понятно: сломалась – починил. Женские же переживания, сны да предчувствия были для него тёмным лесом.
– Ладно, спи, – он накрыл жену одеялом. – Утро вечера мудренее. Завтра на ферму рано, телят принимать.
Но Анна не спала. Она лежала, глядя в потолок, и перед глазами её, как кинолента, прокручивались события семилетней давности. Тот год навсегда расколол её жизнь на «до» и «после».
Осень 1939-го
…Анна узнала о своей беременности в начале сентября, когда по утрам уже примораживало, а с реки тянуло сырым холодом. Нога сама собой нащупала кочку, платок сполз на плечи. Она стояла на околице и смотрела, как с полей увозят последние снопы пшеницы.
Ребёнок от Дмитрия. Эта мысль одновременно согревала её изнутри и обжигала ледяным страхом. Дмитрий – первый парень на деревне, статный, с ямочкой на подбородке и руками, которые умели всё: и коня подковать, и гармонь растянуть так, что ноги сами в пляс шли. И любила она его так, что ночами не спала, в подушку улыбалась.
Была лишь одна беда: Дмитрий был женат. На Фёкле.
Фёкла – дочка бывшего председателя, Степана Ильича. Девка бойкая, глазастая, с косой ниже пояса, но с характером – не приведи Господь. Как она Дмитрия окрутила – отдельная история. Говорили, застукала его в амбаре с пересчётом мешков, разодрала на себе кофту да и выбежала к дядьке с криком, что он её обесчестить хотел. Степан Ильич тогда Дмитрию прямой ультиматум поставил: или под венец, или статья за изнасилование.
Что оставалось делать? Женился Дмитрий. Да только не женой Фёкла стала, а так… сожительницей поневоле. Дмитрий с ней и не жил почти. Все ночи напролёт у Анны пропадал. В любую погоду, через реку вплавь, если мост разобрали, а к ней бежал.
– Не могу я с ней, Аня, – шептал он, зарывшись лицом в её волосы. – Как вспомню, что она со мной сделала, так руки чешутся. Лживая она, подлая. Не хочу от неё детей. Вдруг такими же вырастут?
Вот тогда-то Анна и сказала ему, что ребёнок будет. Дмитрий замер, потом приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо в темноте.
– Правда? – голос его дрогнул. – Анька… Господи, Анька! – Он целовал её лицо, глаза, губы. – Ну, теперь держись. Как нового председателя назначат – сразу развод подам. К чёрту эту Фёклу! Мне никто не нужен, кроме тебя.
И назначили нового председателя в октябре. Молодого, из города, с партийным билетом и амбициями. Дядя Фёклы уехал в соседний район. Дмитрий, не мешкая ни дня, подал на развод.
Фёкла рыдала, билась в истерике, на коленях ползала, на пороге дома Дмитрия лежала, не пуская. Но он был непреклонен. Переехал к Анне. А она уже ходила пузом вперёд, светилась вся от счастья.
В начале апреля, когда снег уже почернел и осел, а по дорогам побежали звонкие ручьи, Анна родила девочку. Крупную, темноволосую, с синими глазами. Назвали Полиной – в честь Анниной бабки, которую немцы в германскую войну расстреляли.
Дмитрий от радости не знал, куда себя деть. Носил дочку на руках, пел ей песни, сам пелёнки стирал, пока Анна отдыхала. Четыре недели счастья. Всего четыре недели.
Пропажа
Строительство моста через речку затянулось. Председатель торопил: по весне паводок мог снести всё, что успеют поставить. На работу выгоняли всех – и мужиков, и баб. Детей брали с собой – куда их денешь?
Анна тогда уложила маленькую Полинку на одеяльце, в тени молодых берёзок, чуть поодаль от основного гула голосов. Место выбрала укромное, чтобы никто дитя не растолкал. Рядом положила краюху хлеба, завернутую в чистую тряпицу, бутылочку с тёплой водой. Девочка наелась, насупилась и заснула.
– Часа на два, не меньше, – подумала Анна и пошла к мосту, таскать брёвна вместе с другими женщинами.
Работа спорилась. Мужики сверху покрикивали, бабы внизу ворочали тяжёлые, мокрые от недавнего дождя брёвна. Анна то и дело оглядывалась на берёзки, но те были далеко, людей много – кто ж тронет?
Через час, когда солнце припекало уже совсем по-весеннему, она отпросилась у бригадира:
– Дочку проведать надо, покормить.
Подошла к берёзкам… и сердце её оборвалось. Одеяльце было пустым. Краюха хлеба лежала нетронутая, бутылочка стояла на месте. А ребёнка не было.
Крик, который вырвался из груди Анны, услышали даже на том берегу. Она металась между деревьев, заглядывала под каждый куст, в каждую ямку. Потом выбежала на открытое место, продолжая кричать:
– Полинка! Полинка-а-а!
Сбежались люди. Дмитрий примчался с того конца моста, едва не слетев в воду.
– Где? Где она? – Он тряс Анну за плечи, но та лишь повторяла, как заведённая: «Не знаю… Я только на час… Она спала…»
– Тихо всем! – перекрыл шум бригадир, дед Матвей, прошедший ещё германскую. – Слушай мою команду! Мужики, делитесь на две группы. Одна вдоль реки идёт, другая – в лес. Бабы – по сёлам, по хатам. Может, кто чужой шастал. Время не теряем, каждая минута дорога!
Три часа ада. Три часа, которые растянулись для Анны в вечность. Она бегала по лесу, раздирая руки о ветки, падала, вставала и снова бежала. Кричала, пока не сорвала голос. А когда солнце уже клонилось к закату, со стороны болота раздался крик:
– Сюда! Идите сюда!
Это был дед Матвей. Он стоял на краю канавы и держал в руках… Полинкину пелёнку. Ту самую, в цветочек, которую Анна сама сшила из старой простыни.
– Где она? – Анна выхватила пелёнку, прижала к груди. – Матвей, где моя дочь?
Дед молчал, только глаза его, выцветшие от возраста, смотрели куда-то в сторону. Анна проследила за его взглядом и увидела на снегу (там, в низине, ещё лежал нетронутый апрельский снег) бурые пятна. Много бурых пятен.
– Кабаны, – глухо сказал кто-то из мужиков. – У нас их тут тьма. Могли и уволочь.
– Да как же кабаны, – закричала Анна. – Она же маленькая, она же… – она осеклась, глядя на пятна крови на пелёнке.
Дмитрий стоял, вцепившись руками в голову, и раскачивался из стороны в сторону. Потом вдруг резко развернулся и убежал в лес. Его нашли только к утру – пьяного в стельку, с разбитым в кровь лицом, лежащего в канаве.
Три дня искали Полинку. Обшарили каждый метр леса, прочесали болото, облазили все окрестные овраги. Ни следа. Ничего, кроме той пелёнки и кровавых пятен. Люди перешёптывались, жалели Анну, но в глаза говорили одно: «Видать, кабаны. Тут не выжить».
Анна не плакала. Она превратилась в камень. Молча ходила по дому, молча смотрела в одну точку, молча принимала соболезнования. Только по ночам, когда Дмитрий, пьяный, валился на кровать, она позволяла себе выплакать всё в подушку, закусывая её зубами, чтобы никто не слышал.
Расплата
Дмитрий запил горькую. Работу забросил, на людей косился волком. В один из таких вечеров, когда он валялся в сарае пьяный в дымину, к нему пришла Фёкла.
– Митрий, – она присела рядом, погладила по небритой щеке. – Пойдём домой. Я тебя умою, накормлю. Нельзя же так.
Он отмахнулся сначала, но сил не было. Фёкла подняла его, почти дотащила до своего дома. А утром Дмитрий проснулся в её постели. Стыд, злость, отчаяние – всё смешалось в нём. Он выскочил из дома, даже не попрощавшись.
– Ничего не было, – бросал он Анне, которая смотрела на него пустыми глазами. – Я её не трогал. Пьяный был.
Но через месяц Фёкла, встретив Анну на улице, демонстративно погладила себя по животу и улыбнулась. Улыбка у неё была кривая, злая.
– А ничего, что от твоего Димки у меня дитё будет? – прошипела она. – Или ты думала, он с тобой до старости мыкаться будет?
Анна тогда первый раз за долгие месяцы почувствовала не боль, а злость. Холодную, тягучую.
– Пусть, – сказала она. – Пусть рожает. Мне уже всё равно.
Дмитрий развод с Фёклой не прекратил, но процесс застопорился. Фёкла носила под сердцем ребёнка, и по закону развестись с беременной было нельзя. Родился мальчик, которого назвали Васькой. Дмитрий на него и смотреть не хотел. Чуял, наверное, что не его это кровь. Да только Фёкла кричала на всю деревню, какой Васенька на папку похожий, и люди верили.
Анна же не выдержала соседства. Собрала узелок, поцеловала мать и уехала в областной город. Поступила на ветеринарные курсы, ушла в учёбу с головой. Война грянула, когда она уже заканчивала первый курс. Дмитрия и других мужиков забрали в первый же месяц. Анна приезжала домой на побывку, но с Фёклой старалась не пересекаться. Мать её, Агафья, рассказывала:
– Фёкла-то ходит, нос дерёт. Письма от Митрия получает, всем читает. А только я знаю – он матери пишет, мне. Про Васеньку спрашивает, а про неё – ни слова.
Вернулась Анна в родное село только в сорок четвёртом, уже дипломированным ветфельдшером. Работы было невпроворот: скотина, раненые лошади с фронта, лечение, прививки. Она валилась с ног, но это спасало – не давало думать.
Тогда-то она и заметила Григория. Молчаливого, немногословного мужика, комиссованного после тяжёлой контузии. Он работал механизатором, но после ранения часто мучился головными болями. Анна поила его какими-то травами, ставила компрессы. Он смотрел на неё с такой благодарностью, что сердце её понемногу оттаивало.
Осенью того же года они поженились. Свадьба была тихая, скромная. Только мать Агафья всплакнула от радости, да соседи удивились: «Анна-то, гляди, отошла от горя. Жизнь-то продолжается».
А в сентябре пришла похоронка на Дмитрия. Пал смертью храбрых под Варшавой.
Фёкла выла на всю деревню. А через месяц – новый удар: её дядю, бывшего председателя, арестовали как врага народа. Вместе с ним забрали его дочь и зятя. Говорили, они с какими-то бандами связаны были, чуть ли не полицаев укрывали. Имущество конфисковали, а маленькую их дочку, Ольгу, определили в детский дом в районном центре.
– Вот ведь напасть, – судачили бабы у колодца. – Фёкле бы дитё сиротское к себе взять, родная же кровь, двоюродная племянница. Так нет, отказалась.
– А чем я кормить буду? – огрызалась Фёкла. – У меня своих забот полон рот. Вон Васенька растёт, кормить надо. А эти, образованные, – она кивала в сторону Анниного дома, – у них и карточки дополнительные, и муж при деле. Вот пусть и берут.
Анна тогда не выдержала, подошла к ней.
– Фёкла, а не стыдно тебе? Девочка ни в чём не виновата. Родная племянница в детдоме, а ты нос воротишь.
– А ты не лезь, не в своё дело! – Фёкла зло сверкнула глазами. – Радуешься, поди, что у меня всё валится? Что Митрий погиб, что дядя в тюрьме? Радуйся, да? Я всё про тебя знаю!
– Прости, Господи, – Анна перекрестилась и отошла. – Не дай Бог тебе такого горя, как у меня. Хотя, погодя, оно тебя само найдёт.
Ночь покаяния
Оно и нашло. В конце марта сорок пятого, когда весна уже вовсю заявляла о своих правах, Васенька, Фёклин сын, сильно заболел. За несколько дней его скрутило так, что он метался в жару, бредил и не узнавал никого. Местный фельдшер уехала в город на курсы, помощи ждать было неоткуда.
Глухой ночью в окно Анниного дома постучали. Григорий открыл – на пороге стоял Фёклин отец, Макар, трясущийся, бледный.
– Аннушка, – зашептал он. – Христа ради, выручай. Внук загибается. Нинки нет, врач из района только послезавтра будет. Ты хоть по животным, но всё ж грамотная. Помоги!
Анна, не раздумывая, собрала сумку: какие-то лекарства, шприцы, жаропонижающее. В доме Фёклы было натоплено, но стоял тяжёлый, спёртый воздух. Мальчишка лет пяти лежал на кровати, красный, с запёкшимися губами, и часто, прерывисто дышал.
Фёкла сидела в углу, теребила платок. Увидев Анну, дёрнулась, но смолчала.
– Сколько дней температура? – спросила Анна деловито, скидывая тулуп.
– Третий день, – ответил Макар. – Сбивали, чем могли, травами поили, а он всё хуже.
Анна склонилась над мальчиком. Послушала дыхание, посмотрела горло, пощупала живот. Пневмония. Двусторонняя, судя по всему. Нужны были сильные антибиотики, а они в дефиците, только в ветпункте хранились для особо ценных животных.
– У меня есть кое-что, – сказала Анна. – Но это риск. Лекарство сильное, не для людей. Может и помочь, а может и убить.
– Делай, – глухо сказала Фёкла из угла. – Хуже уже не будет.
Всю ночь Анна не отходила от кроватки. Ставила уколы, поила водой с травами, меняла компрессы. Григорий сидел на кухне, пил чай, поглядывал на дверь. Фёкла молилась в углу перед иконой, бормотала что-то, клала поклоны.
К четырём утра жар немного спал. Мальчик задышал ровнее, перестал метаться. Анна обессилено откинулась на стуле.
– Отходит, – прошептала она. – Кажется, отходит.
Фёкла поднялась с колен, подошла к ней. Лицо у неё было серое, осунувшееся.
– Анна, – сказала она тихо. – Выйдем на минуту.
На кухне, прикрыв дверь, Фёкла долго молчала, теребя край фартука. А потом рухнула на колени. Прямо Анне в ноги.
– Ты что? – Анна отшатнулась. – Фёкла, вставай немедленно!
– Не встану, – голос Фёклы был глухим, словно из-под земли. – Пока не скажу. Не могу больше. Васька сейчас чуть не помер, и я поняла… Поняла, как это, когда дитя теряешь. Как ты тогда… Аня, прости меня, окаянную. Прости, Христа ради!
Анна замерла. Холодок пробежал по спине.
– За что простить?
– Это я… – Фёкла подняла на неё заплаканные глаза. – Это я Полинку твою украла.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитилёк в керосиновой лампе.
– Что ты несёшь? – голос Анны сел. – Ты была на мосту. Ты работала.
– Я не сама, – Фёкла заговорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что её остановят. – Моя двоюродная сестра, Клавдия, дядина дочь. У неё дети не рождались, всё выкидыши. А муж у неё, Семён, злой был, пил. Грозился, что уйдёт от неё, если дитя не родит. Вот она и с ума сходила от этого. А ты как раз родила. Здоровая девка, красивая. Я и подумала… Я Семёну сказала: «Схоронись в кустах у берёзок. Она всегда туда Полинку кладёт. Улучи момент и забери». Он и забрал. А кровь на пелёнке – это он руку поранил, когда через ветки лез. Вытер тряпкой, чтобы следов не оставлять. Дома Клавдия девку выходила. Назвали Ольгой.
Анна слушала и чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
– Где она сейчас? – прошептала Анна, с трудом ворочая языком. – Где моя дочь?
– В детдоме, – выдохнула Фёкла. – В райцентре. Дядю с Клавдией и Семёном забрали. Девчонку, как дочь врагов народа, в приют определили. Я знаю… Я всё знала. Молчала. Думала, если признаюсь – Ваську отберут. Думала, что выживу как-нибудь с этим грехом. А сегодня, когда он на краю был… Поняла: нет мне прощения, если не скажу. Аня, милая, прости! Я тебе адрес скажу, всё скажу. Только Васеньку выходи. Христа ради!
Анна стояла, вцепившись в стол. В голове гудело. Шесть лет. Шесть лет она думала, что её дочь растерзали звери. Шесть лет она винила себя в том, что оставила ребёнка без присмотра. А дочь её всё это время была жива. Росла у чужих людей, называла мамой другую женщину, а теперь мыкалась в детдоме, никому не нужная.
– Зачем? – только и смогла выговорить Анна. – Зачем ты это сделала, Фёкла? Чем я тебе помешала?
– Ты – ничем, – Фёкла уткнулась лбом в пол. – Я Димку хотела. Думала, если ты с ребёнком останешься одна, он к тебе не вернётся. А я его к себе привяжу. А оно вон как вышло… Грех мой меня и съел. Димка погиб, дядя в тюрьме, Васька на волоске… Это мне наказание. За всё.
Анна молчала долго. Потом медленно, словно деревянная, подошла к Фёкле.
– Ты знаешь, что будет дальше? – спросила она.
– Знаю, – Фёкла подняла голову. – Я завтра же пойду в сельсовет, напишу явку с повинной. Всё, как есть. И про сестру, и про Семёна, и про себя. Пусть судят. Я заслужила.
Развязка
К утру Васеньке стало заметно лучше. Жар спал, он открыл глаза, узнал мать и даже попросил есть. Анна сидела у его кровати, держала за руку и думала о своём. О девочке с льняными волосами, которую она не видела шесть лет.
Фёкла написала признание. Длинное, подробное, с именами, датами, адресами. Всё, как было. Отдала листок Анне.
– Возьми, – сказала она. – С этим в суд пойдёшь. Тебе дочь отдадут. Ты мать, у тебя прав больше.
– А ты? – спросила Анна.
– А я уж решила, – Фёкла перекрестилась на икону. – Пойду сдаваться. Может, Господь и простит, а люди – вряд ли.
Анна ушла домой, чтобы хоть немного поспать. Григорий, узнав новость, долго ходил по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Потом остановился перед женой.
– Что делать думаешь? – спросил он.
– Заберу дочь, – твёрдо сказала Анна. – И точка. А Фёкла… Пусть сама решает.
Она провалилась в тяжёлый, без снов сон. А разбудил её через несколько часов Григорий. Лицо у него было белое.
– Аня, – сказал он тихо. – Там… Фёкла…
Они прибежали к дому Фёклы. Там уже толпился народ. Макар сидел на крыльце, закрыв лицо руками. А в сарае, на перекладине, висела Фёкла.
На столе в доме нашли записку, написанную торопливым, кривым почерком:
«Мама, папа, простите. Не могу я так больше. Грех мой тяжкий, не замолить. Вырастите Васеньку. Скажите ему, что мать его любила, но ушла. Пусть не помнит меня плохой. Клавдии и Семёну передайте – они за своё получат. А вы, люди, не судите строго. Сама себя судом рассудила».
Похоронили Фёклу на краю кладбища, без креста, как самоубийцу. Макар с женой забрали Васеньку и уехали из села – подальше от людских пересудов. А Анна с Григорием, получив официальные бумаги, поехали в районный центр, в детский дом.
Новая жизнь
Девочка оказалась худенькой, большеглазой, с косичками-мышками. Она испуганно жала к стене, когда её вызвали к директору. Анна смотрела на неё и не могла наглядеться. Тот же разрез глаз, что у Дмитрия. Та же ямочка на подбородке. И родинка за левым ухом – точно такая же, как у самой Анны.
– Девочка, – директриса была сухой, строгой женщиной. – Это ваша мама. Настоящая. Она забирает вас домой.
Ольга – в детдоме её звали Ольгой – переводила взгляд с Анны на директрису и обратно. Потом тихо спросила:
– А почему у меня две мамы? Та, Клавдия, которая меня растила, тоже мамой была. Потом её забрали. А теперь вы?
Анна присела перед ней на корточки.
– Понимаешь, доченька, – голос её дрогнул. – Так сложилось. Ты родилась у меня. Я тебя очень люблю и шесть лет искала. А теперь нашла. Поедешь со мной?
Ольга помолчала, потом кивнула.
Дорога домой была долгой. Ехали на подводе, Григорий правил лошадью, а Анна прижимала к себе девочку, укутанную в тулуп. Ольга смотрела на проплывающие мимо поля, на тёмный лес, на редкие деревеньки и молчала. Потом вдруг спросила:
– А как меня теперь звать будут?
– Полиной, – ответила Анна. – Полиной. Так я тебя назвала, когда ты родилась. Красивое имя, правда?
– Полина, – повторила девочка. – Мне нравится. А почему тебя так долго не было?
Анна сглотнула комок в горле.
– Долго объяснять, доченька. Вырастешь – расскажу. А пока знай: я тебя очень ждала. Каждый день. Каждую ночь.
Полина прижалась к ней и закрыла глаза. Так и уснула в дороге, на руках у матери.
Счастье
Через полгода Анна поняла, что снова беременна. Григорий носил её на руках, заставлял пить молоко, не пускал на тяжёлую работу. А в июне сорок шестого родился у них сын. Крепкий, горластый, с отцовскими серыми глазами. Назвали Дмитрием – в память о том, кто не вернулся с войны.
Полина к брату относилась трепетно. Нянчилась с ним, пела колыбельные, которые сама запомнила из детдомовской жизни. Анна смотрела на них и думала: вот оно, счастье. Настоящее, выстраданное, завоёванное.
Через два года родилась Лена. А ещё через три – Матвей. Дом наполнился детским смехом, криками, беготнёй. Григорий смастерил во дворе качели, и по вечерам вся ребятня собиралась вокруг него, слушая его нехитрые рассказы о войне и тракторах.
Но Полина… Полина была особенной. Она часто сидела на скамейке у дома, задумчиво глядя куда-то вдаль. Анна подходила, садилась рядом, обнимала.
– О чём думаешь, дочка?
– Мам, а почему люди злые? – спросила она однажды. – Я вот вспоминаю тех, у кого жила. Дядя Семён пил, тётя Клава плакала. Они меня вроде любили, а вроде и нет. А в детдоме меня били за то, что я дочь врагов народа. А я ведь ничья не враг.
– Не все люди злые, – отвечала Анна. – Есть и добрые. Ты расти, учись, становись человеком. И тогда зло само от тебя отойдёт.
Полина росла. Окончила школу с золотой медалью, уехала в город, выучилась на врача. Потом вернулась в район, работала в больнице. Часто приезжала к матери, привозила гостинцы, помогала по хозяйству.
Анна старилась. Григорий ушёл из жизни тихо, во сне, когда ему было уже за семьдесят. Дети разъехались, у каждого своя семья, свои заботы. Только Полина не забывала. Приезжала каждые выходные, сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем.
– Мам, – спросила она однажды. – А расскажи мне ту историю. Про то, как я пропала. Ты обещала, когда вырасту.
Анна долго молчала. Потом достала из сундука старую, пожелтевшую бумагу – то самое Фёклино признание, которое она хранила все эти годы. Протянула дочери.
– Прочти. Тут всё написано.
Полина читала долго. Лицо её менялось, на глазах выступили слёзы. А когда дочитала, подняла глаза на мать.
– Значит, та женщина… Фёкла… Она из-за меня повесилась?
– Не из-за тебя, дочка. Из-за своего греха. Она сама себя наказала.
– А та, другая, Клавдия? Что с ней?
– Сгинула, – Анна перекрестилась. – В лагерях. Муж её тоже. А дядя ихний умер по дороге. Всех Господь прибрал.
Полина свернула бумагу, положила обратно в сундук. Помолчала.
– Я её не помню почти, – сказала она. – Тётю Клаву. Только руки её помню. Тёплые такие. И запах хлеба. И голос: «Оленька, доченька». А потом темнота и холод. И чужие люди. И злые слова.
Анна прижала дочь к себе.
– Прости, если сможешь, – прошептала она. – Не держи зла. Они за всё ответили. А ты живи.
Полина кивнула, уткнувшись носом в материнское плечо. За окном шумел сад, где когда-то играли её младшие братья и сестра. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежный розовый цвет.
– Мам, а как ты меня нашла? – спросила Полина тихо.
– Сердце подсказало, – улыбнулась Анна. – И сон. Ты мне снилась. Бежала по полю, ромашки раздвигала и кричала: «Мам, мам, постой!» Я и пошла за твоим голосом. Через всю жизнь пошла. И нашла.
Полина подняла голову, посмотрела в глаза матери. В них отражалось закатное небо и безграничная, всепрощающая любовь.
– Спасибо, мама, – сказала она. – Что ждала. Что искала. Что нашла.
Так и сидели они вдвоём на кухне, пили чай с малиновым вареньем и молчали. Молчание было тёплым, как летний вечер, и говорило оно о том, что всё в этой жизни не зря. И боль, и потери, и годы разлуки – всё это было лишь дорогой друг к другу.
А за окном, в густой траве, стрекотали кузнечики. И где-то далеко, на краю поля, девочка с льняными волосами бежала по ромашкам, раздвигая их ручонками. Но теперь она бежала не во сне, а наяву. Потому что сон стал явью. Потому что материнское сердце не обмануть. Потому что любовь сильнее смерти, сильнее времени, сильнее всех грехов на свете.
