1890 г. С первым криком петухов она вскакивает с постели — свекровь уже скрипит половицами, выискивая, не укрылась ли невестка от работы. Но когда руки немеют от усталости, а сердце сжимается от тоски по дому, Милана прижимает к груди маленькую костяную фигурку — Ладу, заступницу всех женщин, — и происходит чудо
Ох и тяжела доля женская, ой как горька чаша сия, особенно на чужой стороне, в доме незнакомом! Спит еще матушка-земля, укрытая черным покрывалом ночи, спят поля и перелески, спит река за околицей, а в доме купца Корнея Прохоровича уже жизнь закипает ключом.
Едва первые петухи пропели свою зорьку, как свекровья, Фекла Саввишна, уж ворочается на перине, скрипит половицами. Глаза ее, цвета выцветшей полыни, в темноте зорко блестят, высматривая, не укрылась ли где невестка от работы.
– Милана! – голос у свекрови тонкий, но въедливый, как комариный писк в ушной раковине. – Милана, вставай, полно бока-то отлеживать! Солнышко скоро глаза прогрет, а у нас еще печь не топлена!
Вскакивает Милана, словно ее кипятком окатили. Сердце так и колотится о ребра, словно пойманная птаха. Свекор, Корней Прохорович, мужчина дородный и суровый, кряхтя спускается с полатей, шумно вздыхает, сплевывает в кадку с водой. Рядом с ним поднимаются его сыновья: старший, Савелий – Миланин муж, и двое младших, еще безусых парней, Тарас и Захар.
Мечется Милана по избе босыми ногами по холоду. Надо и печь разжечь, и вчерашние щи разогреть, и пироги с ливером на стол подать, что с вечера Фекла Саввишна замесила. Подбегает она к печи, заслонку открывает, а угли-то, родимые, совсем потухли, только серая пыльца на золе лежит, точно иней на могильной плите.
– Ладушка-матушка, – шепчет Милана пересохшими губами, – помоги, не оставь. – И тянется к берестяному туеску, что висит у нее на груди на кожаном ремешке, рядом с нательным крестиком. В том туеске – маленькая костяная фигурка, искусно вырезанная. Женщина с круглым, ласковым ликом, с руками, щедро раскрытыми, словно для объятий. Это Лада – Богиня лада и мира в семье, хранительница очага, заступница всех баб и девок на белом свете. С детства Милана с этой фигуркой не расставалась, матушка родная перед смертью в рученьки вложила.
Сжимает Милана фигурку, чувствует, как тепло от нее по руке разливается, словно кто-то невидимый за руку взял. И чудо – из-под пепла алый глазок уголька подмигивает, живой, горячий. Подкладывает она лучину, щепочки, раздувает тихонько. Огонек, ровно котенок, играючи хватается за бересту, лижет чугунки, весело потрескивает.
– Живее, сноха! – кричит из-за стола Корней Прохорович, стуча ложкой о деревянную миску. – Аль умаялась за ночь-то?
Мужчины хохочут грубо, скабрезно. Савелий сидит красный, как вареный рак, но на жену не заступается, глаза в стол потупил. Только младший, Захар, которому всего четырнадцать годов, смотрит на Милану с жалостью, но тоже молчит – при отце пикнуть боится.
Ставит Милана на стол горшок с пшенной кашей, нарезает толстыми ломтями хлеб, сало. Фекла Саввишна каждому кусок в рот считает, ворчит, что масла много положила, что соль нынче дорогая. Тянут мужики ложки по очереди. Сначала свекор, потом Савелий, потом Тарас и Захар. Зачерпывают глубоко, со дна, где масло собралось, едят быстро, чавкая, как медведи на лесной пасеке.
А тут и дитё проснулось. В зыбке, подвешенной к потолку на гибком очепе, завозился, закряхтел, а потом как зальется тонким, противным плачем. Милана так и подскочила, забыв про все.
– Сиди! – рявкает на нее свекровь. – Мужиков накорми, потом с дитем возись. Не велика барыня.
Но плач все сильнее, надрывается дитё, заходится. Смотрит Корней Прохорович недовольно, ложку отложил.
– Возьми уж, мать, – буркает он Фекле. – Надоело слушать.
Свекровь, кряхтя, лезет в зыбку, берет внука на руки. А Милана тем временем хватает свой туесок с Ладой и шепчет, пока никто не видит:
– Лада-матушка, светлая богиня, уйми мое дитятко, дай ему сон спокойный. Пусть растет здоровым, как дубок, сильным, как медведь, да умным, как старый ворон. Огороди его от бед, от лихого глаза, от злого слова.
И вправду, дитё, словно почувствовав материнский шепот и тепло фигурки, затихает на руках у бабки, начинает зевать и тереть кулачками глаза. Фекла Саввишна удивленно качает головой, кладет его обратно, качает зыбку ногой.
Ушли мужики. Свекор в амбар пошел, сыновья во дворе скотиной занялись, Савелий с Тарасом телегу чинят. А бабам работа непочатый край.
– Ты, Милана, – говорит свекровь, подбоченясь, – ступай коровушке сена задай, да подой ее, да процеди молоко. А ты, Манефа, – это она на младшую золовку кричит, девку лет восемнадцати, – дуй на речку, белье полоскать. Да смотри у меня, чтоб ни одного пятнышка не осталось!
Сама Фекла Саввишна садится тесто месить. Руки у нее сильные, быстрые, словно не старушечьи вовсе. Месит, ворочает, приговаривает что-то себе под нос. А тесто под ее руками живое, дышит, пузырится. Как поставят его в печь, выйдут караваи – загляденье: румяные, высокие, с хрустящей корочкой, духовитые такие, что слюнки текут. Иной раз кажется Милане, что караваи эти на печном поду как витязи на дозоре стоят: скинут свою румяную шапку-маковку и смотрят, все ли ладно в избе, не подбирается ли лихо.
Бегает Милана с вёдрами к колодцу, таскает воду, чистит хлев, задает корм курам. Куры у Феклы Саввишны важные, хохлатые, клювы чистят о порог, на Милану косятся, словно тоже проверяют – своя она тут или так, приживалка.
Уже к вечеру, когда солнце покатилось к закату, прибегает соседский паренек, Егорка. Весь мокрый, но счастливый, тащит за жабры огромную щуку. Зубастая, глазищи злые, хвостом бьет.
– Тетка Фекла! – кричит с порога. – Это вам! За рукавички, что вы мне вышили, за лису на шапку!
Свекровь довольно улыбается, гладит парня по голове, берет щуку.
– А ну, Милана, – говорит она, всовывая скользкую рыбину в руки невестки, – чисть живо. К ужину щучий пирог сделаем.
У Миланы сердце в пятки ушло. С детства боится она рыбу, особенно щук – они же как змеи, только в чешуе. Рыбьи глаза на нее смотрят немигающие, пасть зубастая открывается. Трясутся руки у молодой бабы, но ослушаться нельзя. Берет нож, начинает чистить. Чешуя летит во все стороны, блестит на солнце, как мелкие монетки. А перед глазами Миланы – не чешуя, а вражеские доспехи под мечом богатырским. Сама она себя воином чувствует, что бой принимает со страхом своим.
– Лада, Лада! – шепчет она, и страх понемногу отступает.
К ужину мужики вернулись. Савелий подошел к Милане, руку на плечо положил, тяжелую, мозолистую, но ласково так.
– Устала, поди? – спрашивает тихо, чтоб мать не услышала.
– Ничего, – отвечает Милана, и на душе теплеет. – Ты иди, садись, я щей налью.
Садятся мужики за стол. Едят степенно, с чувством, с толком, с расстановкой. Сначала щи с квашеной капустой да с говядиной, наваристые, кислые, что дух захватывает. Потом каша гречневая с маслом топленым, рассыпчатая, янтарная. Потом – уж и пирог со щукой. Корней Прохорович пирог надломил, пар от начинки валит. Откусил, зажмурился, похвалил:
– Добра стряпня! Спасибо бабам!
А Фекла Саввишна сидит, в ус не дует, только посматривает на Милану хитро.
Наелись мужики, нахвалили хозяек. Квасом запили брусничным, ледяным, из погреба. И в баню пошли. А бабы за стол сели. Едят торопливо, молча, друг дружке куски подкладывают. Милана есть не хочет, кусок в горло не лезет, усталость навалилась, руки-ноги гудят.
– Лада, Лада, – шепчет она, гладя под одеждой костяную фигурку. – Придай мне силушки, дай терпения.
Только прилегла отдохнуть после еды, как ребенок опять заплакал. Подскочила, грудь ему дала – не берет, вертится, кричит. Жарко в избе, душно. Тут Фекла Саввишна подошла, молча взяла внука на руки, закутала в шаль, вышла с ним на крыльцо. Села на приступку, качает и поет старую-престарую песню, что ей ее бабка певала. Голос у свекрови неожиданно мягкий, грудной, ласковый:
– А баю-баю-баю, не ложися на краю…
Придет серенький волчок, и укусит за бочок…
Смотрит Милана из окна, и сердце ее оттаивает. Не такая уж свекровь и ведьма, видно, и в ней жалость есть.
Вернулись мужики из бани. Распаренные, красные, довольные. Вениками березовыми друг друга хлестали, что есть мочи, а после в проруби ледяной купались. Ломоту из костей выгнали, усталость смыли. Веники те Корней Прохорович сам на Ивана Купалу вязал, когда в траву самая сила входила. Брал он в каждый веник три ветки: березовую – для красоты да гибкости, дубовую – для крепости и силы, и калиновую – для духа лесного, чтобы банька медом пахла.
Сидят мужики за столом, хлебают пустой чай с баранками. Корней Прохорович байки травит, про войну молодую, про турка, про француза. Парни слушают, рты разинули. Савелий улыбается, на Милану поглядывает.
А ночью, когда все улеглись, прижалась Милана к мужу, слушает, как сердце у него бьется ровно и сильно, словно церковный колокол в праздник – торжественно и спокойно. И сама засыпает, чувствуя под рубахой тепло маленькой Лады.
– Лада, спасибо тебе за день, – шепчет она в забытьи.
И снится ей сон. Будто идет она по бескрайнему полю, по цветущему лугу. Трава выше пояса, вся в ромашках, в колокольчиках, в васильках. Солнце светит ласково, ветерок теплый волосы шевелит. А навстречу ей женщина идет. Высокая, статная, в белом льняном платье, расшитом красными нитями. Волосы у нее, как спелая рожь, в косы уложены, а в косы те цветы вплетены – яркие, живые. Лицо у женщины светлое, доброе, глаза синие-синие, как весеннее небо. Идет она, а за ней пчелы золотые вьются, цветы тянутся, птицы в небе кружат.
– Здравствуй, Милана, – говорит женщина голосом, похожим на журчание ручья. – Давно я за тобой наблюдаю. Все зовешь меня, все молишься.
– Ты кто? – шепчет Милана, хотя сердце уже все поняло.
– Я Лада, – улыбается женщина. – Та, что живет в твоем туеске. Но не в дереве я живу, Милана, и не в кости. Я в сердце твоем живу. В каждом добром слове, в каждой ласковой мысли, в каждом куске хлеба, что ты детям подаешь. Я в руках твоих живу, когда они тесто месят или дитя качают. Я – это ты сама, Милана. Только ты об этом забыла.
Проснулась Милана от собственного крика. Ахнула, села на постели. За окном – темень непроглядная, только петухи еще не пели. Но внутри у нее – светло и покойно, словно солнышко взошло. Глянула на спящего мужа, на зыбку с ребенком, прислушалась к дыханию свекра и свекрови за перегородкой. И страха не было. Только тихая радость и уверенность какая-то.
Утром, едва забрезжил рассвет, не стали петухи будить Милану. Сама проснулась, за минуту до их первого крика. Лежит, улыбается в темноте. Потом встает, идет к печи, раздувает угли ловко, быстро. Ставит горшки.
Вдруг слышит голос свекрови с полатей, сонный, но не ворчливый, а удивленный:
– Ты чего это, Милана, спозаранку? Солнце еще не встало, спи давай.
– Спите, матушка, – отвечает Милана тихо. – Я сама управлюсь. Отдыхайте.
Фекла Саввишна только головой покачала, но смолчала, отвернулась к стене.
Приготовила Милана завтрак, мужиков разбудила, накормила. Все у нее спорится, все ладится. Корней Прохорович ел и нахваливал. Савелий светился от гордости. А Милана чувствовала в руках неведомую прежде силу, легкость.
– Лада, – шептала она про себя, – спасибо, матушка.
После завтрака собрались мужики на рыбалку, на всю ночь собрались, с ночевкой на реке. Уехали. А в избе Фекла Саввишна подозвала Милану к себе.
– Ну, сноха, – говорит она строго, но в глазах смешинки прыгают, – будешь сегодня пироги печь.
У Миланы сердце екнуло.
– Как, матушка? Я же не умею… Хлеб только…
– А мы научим, – перебила свекровь. – Время пришло. Сама посмотри, как у тебя все спорится. Негоже большой хозяйкой быть, а пирогов не печь. Давай, ставь опару. Да не бойся, я рядом.
Весь день они провозились с тестом. Фекла Саввишна показывала, как месить, чтобы тесто дышало, как накрывать его чистым рушником, как обминать, когда подойдет. Милана слушала, запоминала, руки ее сами делали нужные движения, словно всю жизнь этим занимались. А на сердце – тепло и радостно, словно она не тесто месит, а колыбельку для нового мира.
К вечеру, когда солнце уже садилось, из печи достали пироги. Да не простые, а рыбники – с той самой щукой, что Егорка принес. С золотистой корочкой, пропеченные, духовитые. Стоят на столе, красуются. А из каждого пирога словно бы кто-то невидимый выглядывает, добрый, и улыбается.
Вернулись мужики с рыбалки, усталые, промерзшие. В избу вошли – и ахнули. Запах по всей избе плывет такой, что слюнки текут. А на столе пироги горой.
– Ну, хозяюшка, – крякнул Корней Прохорович, садясь за стол. – Удивила. Давно таких пирогов не едал.
Савелий подошел к Милане, обнял при всех, не стесняясь.
– Умница ты моя, – шепнул.
А ночью, когда все уснули, подошла к Милане Фекла Саввишна, села на край кровати. Долго молчала, гладила ее по голове. Потом достала из-за пазухи тяжелую связку ключей – от всех амбаров, от всех клетей, от всех сундуков.
– На, – говорит, – дочка. Бери. Теперь ты в доме большуха. Я свое отходила. Пойду теперь внуков нянчить, на завалинке сидеть, сказки сказывать. А ты уж тут управляйся. Ты сумеешь. Я вижу.
Милана смотрела на ключи, на свекровь, и слезы текли по щекам. Не горькие слезы, а светлые, благодарные.
– Матушка… Спасибо… – только и смогла вымолвить она.
– Не мне спасибо, – усмехнулась Фекла Саввишна, – а себе. Да и не мне ты кланяйся, а вон ей.
И кивнула на окошко. Глянула Милана в окно, а там, за стеклом, в лунном свете, стоит женщина в белом, с медовыми косами. Стоит, улыбается ласково, рукой машет. А вокруг нее пчелы золотые вьются, цветы ночные головки склоняют.
– Лада, – прошептала Милана.
А женщина кивнула и растаяла в лунном свете, рассыпалась серебристой пыльцой по росе.
Прошло много лет. Состарились Корней Прохорович с Феклой Саввишной, лежат на печи, внуков тешат. Савелий поседел, но все такой же крепкий да сильный. Выросли Тарас и Захар, поженились, привели в дом молодых жен.
А Милана, бывшая невестка, а ныне большая хозяйка, всем заправляет. И в доме у нее всегда мир да лад. Никто не ссорится, не бранится. Работа спорится, хлеба родятся пышные, дети растут здоровые. И лежит у нее на груди под рубахой старый берестяной туесок с маленькой костяной фигуркой. Только теперь Милана знает: Лада – не в туеске. Лада – в ней самой. В ее сердце, в ее руках, в ее улыбке, в каждом пироге, что она печет, в каждом слове, что она говорит.
И стоит только ей засомневаться в чем или испугаться, прижмет она ладонь к груди, где туесок висит, и шепнет:
– Лада, Лада, будь со мной, помоги, научи.
И сразу легко становится на душе, и знает она, что делать, как поступить, какое слово сказать. Потому что ходит по земле Лада. И не где-то далеко, а в сердце каждого, кто ее впустит. В улыбке матери, в мудрости бабушки, в ласковом взгляде жены, в заботливых руках дочери.
Тихо-то как… Покойно… Мирно. Так бывает только там, где живет Лада.
