Он выл так, будто хотел разбудить хозяина. Лапы скребли лакированное дерево, скулёж переходил в отчаянный лай. «Откройте! — казалось, кричал пёс. — Откройте же!» И когда крышку сдвинули, родственники обомлели от увиденного
Сентябрь того года в предгорьях выдался на диво прозрачным и звонким, словно хрустальный колокол, в который вот-вот ударит невидимый звонарь. По утрам на лиственницах, обступивших деревянный кордон, замерзала первая изморозь, и тогда каждый лист, каждый уцелевший цветок окаймлялся тончайшей серебряной нитью. Дым из трубы егерской избы поднимался в небо неспешно, ровно, и казалось, что сама земля дышит глубоко и умиротворенно, провожая лето.
Однако в этом году осень пришла в заповедник не только с холодами, но и с тем, что люди, жившие здесь, называли про себя «смутным временем». Месяц назад, в конце августа, на дальнем кордоне нашли машину инспектора, а в ста метрах от нее — его самого. Степан Ильич Белозеров, человек, посвятивший этим лесам тридцать лет жизни, лежал на мху, уткнувшись лицом в остывший вереск, и огромная лайка по кличке Буран сидела рядом, не подпуская к телу ни зверя, ни чужого человека.
Версия о несчастном случае родилась быстро. Лес полон опасностей, сердце у Степана Ильича было не железное, оступился, упал, ударился виском о корягу. Следователь из районного центра пожал плечами, поставил подпись и уехал. Только вдова, Вера Павловна, стоя на пороге опустевшего дома, смотрела вслед удаляющейся машине не с покорностью, а с каменным, тяжелым спокойствием женщины, которая знает: правда не тонет в воде и не сгорает в огне.
Двадцатипятилетний Матвей, сын Белозерова, примчался из геологоразведочной партии, едва получив телеграмму. Он вбежал в дом, сбивая порог сапогами, и застыл посреди горницы, не в силах поверить, что отцовский китель больше не висит на гвозде у двери, а на столе, покрытом льняной скатертью, лежит чужая, страшная тишина.
— Мама… — только и выдохнул он.
Вера Павловна не заплакала при нем. Она лишь указала рукой в угол, где на старой овчине, положив морду на лапы, лежал Буран.
— Он не выл, Матюша, — тихо сказала мать. — Три дня не выл. Смотрел в окно и молчал. А когда привезли Степана, подошел, лизнул руку и лег у порога. И больше ни звука. Будто знал, что кричать уже поздно.
Похороны назначили на вторник. Съехались лесники из всех окрестных угодий, приехал старый друг отца, Филимон Кузьмич, начальник заповедника, люди с ним были суровые, обветренные ветрами и прокопченные таежными кострами. Они стояли у свежевырытой ямы на деревенском погосте, и ветер трепал полы их форменных курток, а красные гвоздики в венках казались каплями крови на белом полотне траурных лент.
Матвей держал мать под руку. Он старался не смотреть вниз, в темную сырость земли, куда должны были опустить отца. Вместо этого он смотрел на Бурана.
Пса привязали цепью к старой ограде, подальше от процессии. Но цепь не понадобилась. Буран сидел неподвижно, словно изваяние, и его светло-серые, почти белые глаза были устремлены на гроб. В них не было той исступленной тоски, которую Матвей ожидал увидеть. В них было ожидание.
— Уведи пса, — шепнул кто-то из старых егерей. — Не к месту ему тут. Нервничает.
Но Буран не нервничал. Он ждал. И когда гроб, качнувшись, начал медленно опускаться в землю, лайка вдруг поднялась. Цепь звякнула, натянувшись, но пёс не рванул, не залаял. Он сделал шаг, другой, подошел вплотную к краю могилы и, вытянув шею, коротко, отрывисто тявкнул.
Один раз.
Вера Павловна вздрогнула.
— Тихо, Буран, тихо, — начал было Филимон Кузьмич, подходя к собаке.
Но Буран, не обращая на него внимания, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на Матвея. Взгляд был тяжелый, немигающий, такой, от которого у геолога мурашки побежали по спине. Пёс смотрел не как зверь, просящий подачки. Он смотрел как свидетель.
— Папа… — у Матвея пересохло в горле. — Папа говорил, Буран никогда не ошибается. Ни на охоте, ни в поиске. Никогда.
— Матвей Степанович, не время сейчас, — мягко осадил его Кузьмич. — Душа у пса болит, вот и мечется.
— Душа? — переспросила вдова. Её голос, тихий и севший от бессонных ночей, прозвучал вдруг удивительно звонко. — А если это не душа болит, Филимон? Если это совесть? Не его — наша?
Тишина, повисшая над кладбищем, стала плотной, как смола. Даже ветер, казалось, перестал трепать листву.
— Откройте гроб, — сказала Вера Павловна.
Это было нарушение всех мыслимых и немыслимых правил. Это было святотатство. Это было безумие. Но никто не посмел перечить вдове, которая смотрела на сосновый гроб взглядом, не терпящим возражений.
Филимон Кузьмич, вздохнув так, словно поднимал на плечи вековую лиственницу, кивнул рабочим. Винты заскрипели. Крышка медленно отъехала в сторону.
И тогда мир перевернулся.
В гробу, в кителе, который Вера Павловна собственноручно гладила два дня назад, лежал не её муж. Лежал человек лет тридцати, с темными, слипшимися от крови волосами, со сведенными судорогой бровями. Лежал парень, которого Матвей мельком видел в конторе заповедника — практикант, студент-дипломник из лесной академии, имени которого он сейчас не мог вспомнить.
Крик Веры Павловны пробил небо. Он был так силен, что грачи, черной тучей сидевшие на куполах старой часовни, сорвались и закружили над погостом, оглашая окрестности тоскливым, раздирающим душу граем.
— Где Степан?! — закричала вдова, хватая Филимона Кузьмича за отвороты куртки. — Где мой муж, люди добрые?! Кого вы мне в дом привезли?!
Буран, услышав её крик, вздохнул. Это был не собачий скулеж, не вой — именно долгий, протяжный, почти человеческий выдох облегчения. Он сел на влажную землю, и его пушистый хвост, опущенный в скорби три дня назад, впервые за это время медленно заметал опавшую хвою.
Он сделал своё дело. Остальное должны были сделать люди.
В контору заповедника ворвались без стука. Филимон Кузьмич, на ходу срывая с шеи траурный галстук, уже орал в телефонную трубку, требуя соединить его с районным следственным комитетом. Матвей, бледный как полотно, пытался напоить мать водой, но Вера Павловна лишь отстраняла его руку.
— Я знала, — повторяла она, глядя в одну точку. — Я чувствовала. Когда мне сказали, что он упал… я не поверила. Степан? В лесу, где каждый корень знает? Нет. Не мог он упасть.
— Мама, — Матвей взял её ледяные ладони в свои, шершавые от веревок и геологических молотков. — Мы найдем. Я найду.
Буран, который без привязи последовал за людьми в кабинет, положил тяжелую голову Матвею на колено. Пёс не просил ласки. Он напоминал о долге.
Та ночь, когда они с отцом сидели у костра на берегу Лосиного озера, всплыла в памяти Матвея ярко, в мельчайших подробностях.
Было это три года назад, в его прошлый приезд. Степан Ильич, попыхивая трубочкой, смотрел на угли и говорил негромко, словно сам себе:
— Ты, Матвей, на зверей не смотри свысока. Зверь — он проще человека, да правдивее. Человек может соврать, улыбнуться, обмануть. А собака — никогда. Собака чувствует правду кожей. У неё нет другого языка, кроме поступка.
— Ты про Бурана? — спросил тогда Матвей, кидая в костер сухую ветку.
— Про всех, — отец выпустил колечко дыма, и оно медленно растаяло в морозном воздухе. — Но про Бурана — особенно. Этот пёс однажды спас мне жизнь. Не бросил, когда бандиты стреляли. Вытащил, можно сказать, с того света. И знаешь, что я понял?
— Что?
— Что настоящая верность — это когда ты готов ждать. Не день, не два. А столько, сколько нужно. Даже если весь мир скажет, что надежды нет. Буран умеет ждать. И я ему за это — в ножки поклонился бы, да лапы у него не для поклонов, для бега.
Матвей тогда только улыбнулся, не придав значения словам отца. Теперь же каждое из них врезалось в сердце острым осколком.
Буран ждал. Буран дождался. И теперь нужно было понять — где?
Расследование длилось три недели. Тело погибшего практиканта, которого звали Николай Ветров, опознали родители, приехавшие из далекого приморского городка. Мать его, осунувшаяся, седая не по годам женщина, на прощании подошла к Бурану, сидящему у крыльца конторы, и долго гладила его по голове, не говоря ни слова.
— Он домой собирался, — наконец вымолвила она. — Через неделю. Говорил, диплом защитит и сразу к нам. А тут… заповедник этот. Говорил, практика тут хорошая, лес настоящий.
Матвей стоял рядом, комок застрял в горле.
— Мы найдем, кто виноват, — пообещал он.
— А надо ли? — женщина подняла на него глаза, мутные от слез. — Сына-то не вернешь.
— Правду вернуть можно, — твердо сказал Матвей.
В тот же день он пошел к Филимону Кузьмичу.
— Рассказывайте всё, — без предисловий начал он. — Кто был в лесу в тот день? Кто видел отца последним? Какие недоброжелатели были? Кому мешал Степан Ильич?
Кузьмич тяжело опустился в кресло.
— Мешал, — глухо ответил он. — Еще как мешал. Лесозаготовителям мешал, которые за границу заповедника, да только лес тот все равно пилили. Браконьерам мешал. Одного, Рогачева, трижды ловил, дважды ружья отбирал. Тот грозился. Да мало ли кто грозится? Раньше не трогали, побаивались. Степан — фигура.
— А теперь фигуры нет, — жестко оборвал Матвей. — И Рогачев этот где?
— В бегах, — Кузьмич развел руками. — Как про смерть узнал — исчез. Или затаился, или и правда приложил руку. Но доказательств нет.
— Буран есть, — сказал Матвей. — И есть мое чутье.
В ту же ночь, не сказав матери ни слова, Матвей собрал рюкзак, повесил на плечо отцовское ружье — старое, заслуженное, с потертым прикладом — и свистнул Бурана.
— Ну что, брат, — тихо сказал он, глядя в светлые собачьи глаза. — Папа говорил, ты умеешь ждать. А умеешь искать?
Пёс, словно только и ждал этого вопроса, поднялся, встряхнулся так, что снежная пыль полетела во все стороны, и коротко, утвердительно гавкнул.
— Тогда веди.
Они ушли в лес в первом часу ночи. Луна стояла высокая, холодная, заливая предгорье мертвенным серебром. Буран уверенно бежал вперед, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Он не метался, не сбивался, не петлял. Он шел ровно, как по нитке, натянутой между прошлым и настоящим.
Матвей едва поспевал за ним.
К рассвету, когда небо на востоке начало наливаться густой синевой, переходящей в розовое золото, Буран вывел его к старой зимовье. Избушка стояла на краю Медвежьего лога, давно не топленая, с заколоченными ставнями. Но следы на снегу — человеческие, свежие — вели прямо к крыльцу.
Матвей положил палец на спусковой крючок.
Буран не лаял. Он сел у двери и замер. Он сделал свою часть работы.
Из избушки вышел человек. Не Рогачев. Другой. Помощник лесничего из соседнего урочища, тихий, незаметный мужичок по фамилии Кротов, которого все в округе считали безобидным и даже забитым.
Увидев Матвея и пса, он не стал отпираться.
— Я не хотел, — сказал он, глядя в землю. — Степан Ильич пришел, а я дрова рубил. Ну, поскользнулся я, топор из рук вылетел. Случайно. А он упал, и кровь… Я испугался. Подумал, если найдут, скажут — убил. А я не убивал. Я побежал, а потом вернулся, а там уже этот студент. Он Степана Ильича увидел, закричал, побежал помощь звать, да споткнулся, с лога сорвался, головой о камень… Я их обоих в машину погрузил. Думал, может, еще жив кто. А потом понял — оба мертвые. И такая тоска меня взяла, такая боязнь… Переодел я Степана в форму студента, того — в китель егерский. Думал, схоронят, и концы в воду.
— А живой Степан Ильич? — перебил Матвей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ведь отец был жив?
— Жив, — еле слышно выдохнул Кротов. — Но плох. Я его в больницу отвез, в районную. Оставил у входа, в машине, и уехал. Не знаю, что с ним дальше.
Матвей не помнил, как звонил в больницу. Как кричал в трубку, требуя проверить все палаты, всех безымянных, всех, кого привезли в тот день. Как Филимон Кузьмич, подключив все свои связи, заставлял перебирать медицинские карты.
Буран сидел у ног и дрожал. Ждал.
Ответ пришел через час.
— Есть мужчина, пятьдесят два года, без сознания, поступил двадцать восьмого августа, — голос в трубке был бесстрастным. — Документов при нем не было. Записан как неизвестный.
— Он жив? — Матвей боялся дышать.
— Жив. Переведен в областной центр, в нейрохирургию. Состояние тяжелое, но стабильное.
Матвей опустился на снег, прямо на колени. Буран ткнулся носом ему в лицо, лизнул соленую щеку.
— Папа, — прошептал Матвей. — Мы идем. Ты слышишь? Мы идем.
Городская суета оглушила Бурана. Он никогда не был в таких местах, где вместо елового лапника — асфальт, вместо птичьего пересвиста — гул моторов, а запахи не читаются, потому что их слишком много, и все они чужие. Но пёс не жаловался. Он шел рядом с Матвеем, сжимая в пасти поводок, и его янтарные глаза не мигая смотрели вперед.
Больница пахла хлоркой и страхом. Буран ненавидел этот запах. Он напоминал ему о дне, когда уходил Степан Ильич. Но сейчас пёс переступал через свою ненависть, потому что впереди ждало то, ради чего он жил последние три недели.
Палата номер четырнадцать. Тишина. Только мерное попискивание приборов да едва слышный шелест аппарата искусственной вентиляции.
Вера Павловна сидела у кровати, держа в своих ладонях большую, неподвижную руку мужа. Она не плакала. Она смотрела на его лицо, осунувшееся, бледное, но такое родное, и губы её беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли разговор, который длился без слов уже тридцать лет.
Матвей вошел в палату, пропустив пса вперед.
Буран остановился на пороге. Он не бросился к кровати, не заскулил, не запрыгал от радости. Он подошел медленно, осторожно ступая по кафельному полу, и положил голову на край больничной койки, рядом с рукой Степана Ильича.
И замер.
Минута. Две. Пять.
Вдруг пальцы егеря, неподвижные три долгих недели, дрогнули. Медленно, словно преодолевая колоссальное сопротивление, рука приподнялась и опустилась на голову пса.
— Буран… — голос был слабым, едва различимым, похожим на шелест осенней листвы. — Пришел… Я знал… придешь.
Вера Павловна всхлипнула, прижимая ладонь ко рту. Матвей, не стесняясь слез, опустился на колени рядом с отцом.
— Папа, мы здесь. Мы все здесь. Мы тебя нашли.
Степан Ильич медленно, очень медленно повернул голову. Взгляд его, затуманенный болезнью, вдруг стал ясным, почти прежним.
— Я не сомневался, — прошептал он. — Буран бы не бросил. А вы… вы без него не бросили бы. Спасибо, сынок.
За окном, над каменными громадами города, неожиданно раздвинулись тучи. Солнце, уже по-осеннему низкое, но все еще щедрое, залило палату теплым, медовым светом. Тысячи пылинок закружились в этом свете, как маленькие звезды, упавшие с небес, чтобы разделить с людьми их тихое, выстраданное счастье.
Прошло полгода.
Весна в предгорья пришла бурная, быстрая, с треском льда на горных реках и с первыми, еще робкими проталинами. На кордоне Белозеровых кипела работа: Степан Ильич, хоть врачи и запрещали ему тяжелые нагрузки, уже вовсю чинил сетку на старом загоне, а Вера Павловна возилась в палисаднике, высаживая рассаду.
Матвей уезжал на следующей неделе. Его ждала новая экспедиция, далекие хребты, где еще не ступала нога геолога. Но этот вечер он хотел провести здесь, с теми, кто был дороже всех месторождений и открытий.
Они сидели на крыльце втроем. Степан Ильич курил трубку, щурясь на закат. Буран лежал у его ног, положив тяжелую голову на разношенные кирзовые сапоги.
— Помнишь, отец, — тихо спросил Матвей, — ты говорил, что настоящая верность — это умение ждать?
— Помню, — Степан Ильич выпустил колечко дыма. Оно медленно поплыло вверх, тая в прозрачном весеннем воздухе.
— А если бы не Буран? — Матвей погладил пса по уху. — Если бы он не указал тогда, на кладбище? Мы бы так и похоронили чужого человека. А ты бы лежал в больнице безымянный.
— Но Буран есть, — отец улыбнулся в усы. — И он указал. И вы пошли за ним. Значит, так должно было случиться. Не в бумагах правда, сынок. Не в приказах и не в протоколах. Правда — она вот здесь, — он положил ладонь на голову пса. — В живом сердце.
Солнце уходило за горизонт, окрашивая снежные вершины в розовый цвет. Где-то в лесу закричала птица, и ей отозвалась другая. Вечер обещал быть тихим, добрым, долгим.
— А знаешь, — вдруг сказал Матвей, — я ведь тогда, на кладбище, посмотрел в глаза Бурану и понял одну вещь. Мы все время думаем, что мы, люди, — главные. Мы придумываем законы, пишем книги, строим города. А собаки просто живут рядом. Просто любят. Просто ждут. И в этом их молчании — такая сила, которой у нас, болтливых, никогда не будет.
— Не принижай человека, — мягко возразил отец. — У нас есть речь. У нас есть разум. У нас есть душа.
— А у Бурана? — Матвей посмотрел на пса.
Буран, услышав свое имя, поднял голову и вильнул хвостом. В его глазах, янтарных, как смола вековой лиственницы, отражался закат.
Степан Ильич долго молчал, глядя на догорающее небо.
— У Бурана, — наконец произнес он, — есть то, что мы, люди, теряем слишком часто. Есть умение быть. Без суеты. Без сомнений. Без предательства. Просто быть рядом. И это, Матвей, дороже всяких слов.
Они замолчали. Тишина опустилась на кордон мягкая, уютная, как шерсть старой лайки, дремлющей у ног хозяина.
Вера Павловна вышла на крыльцо, неся в руках большое блюдо с только что испеченными пирожками.
— Идите ужинать, философы, — позвала она, улыбаясь. — Остынет ведь.
— Идем, мама, — Матвей поднялся, протягивая руку отцу.
Степан Ильич оперся на сына, встал. Буран тут же вскочил, готовый следовать за ним хоть на край света, хоть в лес, хоть в тепло натопленной избы, где пахнет хлебом и чабрецом.
В доме горел свет. Маленькое окошко в темноте наступающей ночи сияло, как маяк, как та самая звезда, что зажглась когда-то над холодным кладбищенским небом и не погасла до сих пор.
— Знаешь, — сказал Матвей, придерживая дверь, пропуская отца и пса вперед, — я ведь раньше думал, что самое главное в жизни — найти что-то новое. Открыть месторождение, написать статью, прославиться.
— А теперь? — спросил отец.
— А теперь я знаю, — Матвей оглянулся на темнеющий лес, на чистые звезды, одна за другой зажигающиеся в вышине. — Главное — это находить то, что уже потеряно. И возвращать домой.
Буран, переступив порог, обернулся и коротко, довольно гавкнул.
— Согласен, — усмехнулся Степан Ильич. — Иди уже, герой. Пироги стынут.
Дверь закрылась. За ней, в тепле и свете, начинался вечер — обычный, тихий, счастливый. Тот самый, который пёс выцарапал у судьбы не зубами даже — сердцем.
А звезды всё зажигались. Им не было числа. Им не было конца. И каждой из них, наверное, было кого освещать в этом огромном, запутанном, но все-таки прекрасном мире.
