Блокадный Ленинград. Мой муж спас её в роддоме, а потом принёс домой, сказав: «Это наша дочка», но он забыл убрать из пелёнок записку, где его любовница умоляла не бросать их ребёнка
За окном мелкий, холодный дождь размывал очертания городских зданий, превращая их в серые призраки. В маленькой, но уютной квартире на пятом этаже было тепло и пахло свежезаваренным липовым чаем. Александра, высокая, тонкая женщина с усталыми, но живыми глазами, убирала со стола тарелки после скромного ужина. Её муж, Дмитрий, заведующий хирургическим отделением городской больницы, задумчиво крутил в пальцах ложечку, глядя на игру света в керосиновой лампе.
Дмитрий поставил локти на стол и, наконец, поднял взгляд на жену. Голос его звучал негромко, но в нём чувствовалась давно выстраданная решимость.
— Шурочка, — начал он, делая паузу. — Я много думал в последние дни. Вот скажи мне, может, нам стоит пойти в приют и выбрать там малыша?
Александра замерла с тарелкой в руках, не веря своим ушам.
— Ты это сейчас о чём? — она поставила посуду обратно на стол и подошла ближе. — Дима, ты всегда был против этой мысли. Говорил, что мы справимся сами, что Бог даст, когда захочет.
Дмитрий вздохнул, провёл рукой по коротко стриженным волосам, в которых уже пробивалась ранняя седина. Он поднялся и подошёл к окну, вглядываясь в мокрую темноту.
— Сам не верил, что скажу это. Но посмотри на нас, Шура. Уже десять лет как мы муж и жена. Тебе через месяц тридцать, мне — на исходе тридцать пятый. Мои коллеги, однокурсники, уже детьми похваляются, вон, у Вересаева трое бегают. А я… я даже не знаю, каково это — держать на руках своё дитя, чувствовать этот родной запах, слышать первый лепет. Всё думал: успеем, наверстаем. А годы идут. Может, не судьба нам по крови, так хоть по сердцу родными станем?
Александра, у которой от его слов защипало в глазах, подошла к нему со спины. Её руки легли ему на плечи, она прижалась щекой к его спине, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся родное сердце.
— Димочка, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, как я счастлива это слышать. Я уже давно об этом думала, просто боялась тебе говорить, боялась твоего отказа. Я так долго ждала, когда ты сам к этому придёшь.
Он развернулся и обнял её, пряча лицо в её волосах, пахнущих дождём и сухими травами.
— Значит, решено, — глухо сказал он. — Нужно только понять, кого брать. Мальчика или девочку, какого возраста.
Александра отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. В них читалось сомнение, смешанное с надеждой.
— Ты же всегда хотел сына. Наследника, помощника.
— Хотел, — Дмитрий кивнул, и его губы тронула чуть заметная улыбка. — И не перестал хотеть. Но есть одна народная примета, или, может, не примета, а просто наблюдение. Я слышал от многих женщин в больнице: иногда, когда в доме пригреют чужого сироту, душа освобождается от тоски, и случается чудо. Появляется свой. А девочка… она будет тебе отрадой, помощницей, будет как цветок в нашем доме. И я смогу понянчить хоть кого-то, пока судьба не смилостивится над нами окончательно.
— Но почему именно кроху? — Александра вдруг испугалась. — Дима, я же младшая в семье, у меня опыта нет совсем! Я даже не знаю, с какой стороны к такому комочку подойти.
— Научишься, — улыбнулся он, проводя большим пальцем по её скуле. — Вон, сколько матерей вокруг. Не боги горшки обжигают. Да и мне будет спокойнее, если мы возьмём совсем маленькую. Её сердце будет знать только нас. Завтра же схожу на собрание в горком, а после обеда, может, заглянем в приют? Я слышал, там моя троюродная сестра, Елена, работает заведующей. Поможет с выбором.
— Завтра? — ахнула Александра. — Так сразу?
— А чего тянуть? Мы уже десять лет тянем, Шура. Пора жить.
Она снова прильнула к нему, чувствуя, как от его уверенности тает её собственный страх. В этот вечер они впервые за долгое время заснули не с тяжестью на сердце, а с трепетным предвкушением перемен.
Детский дом располагался в старом купеческом особняке с облупившейся лепниной на фасаде. Внутри пахло казёнными щами, стиркой и едва уловимой, щемящей грустью. Директриса, Елена Павловна, полная, властная женщина с умными, внимательными глазами, встретила их радушно.
— Дима, Шурочка, проходите! — она расцеловала их в обе щеки. — Какими судьбами? Неужели просто в гости ко мне?
Дмитрий присел на краешек стула, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом сестры.
— Лена, мы по очень важному делу, — начал он без предисловий. — Хотим ребёнка взять на воспитание. Усыновить.
Елена Павловна, поправлявшая стопку бумаг, замерла. Ручка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на стол.
— Вот это новости, — выдохнула она, откидываясь на спинку скрипучего стула. — Вы уверены? Решение-то не шуточное. Это на всю жизнь.
— Уверены, Лена, — твёрдо ответила Александра, впервые взяв инициативу в свои руки. — Больше не можем ждать своего. Хотим подарить дом тому, кто в этом нуждается.
— Ну, коль так, — Елена Павловна встала и подошла к высокому шкафу, плотно набитому пожелтевшими папками. — Понимаете, дети у нас разные. Много трудных, из неблагополучных семей. Но есть и такие, кто ждёт своего чуда. Какого возраста хотите?
— Самую малую, — в один голос сказали они. — Девочку.
Елена Павловна пробежалась пальцами по корешкам папок, вытащила несколько.
— Вот, смотрите. Есть девочка Варя Смирнова, три месяца. Родители лишены прав. Есть Лида Петрова, два месяца. Мать умерла от воспаления лёгких, отца нет в графе.
Она замолчала, перебирая бумаги, и вдруг лицо её стало задумчивым.
— А есть у нас одна совсем особенная. Анна Кукушкина — фамилию мы ей сами дали, птичью, потому что нашли, как птенца. Ей всего две недели. Мать оставила её в роддоме сразу после родов и исчезла. Девушка, лет девятнадцати, назвалась чужим именем, документов при ней не было. Только записку оставила: мол, деревенская она, родители не поймут и не примут с внебрачным ребёнком, возвращаться некуда. Девочка абсолютно здорова, выхожена нашими врачами.
Александра подалась вперёд. Почему-то именно история про эту девчушку заставила её сердце биться чаще.
— А можно… можно посмотреть на неё?
— Шура, она же совсем кроха, — Дмитрий положил руку на плечо жены, но в его глазах горел интерес.
— Тем лучше, — улыбнулась Елена Павловна. — Практика у тебя будет, Шура. Пойдёмте.
Они шли по длинному коридору, где из-за дверей доносился детский плач и смех. Наконец, открылась дверь в светлую, чисто выбеленную комнату. У окна, заставленного цветами в горшках, стояла кроватка. Рядом хлопотала нянечка в белом халате.
— Анастасия Павловна, — обратилась нянечка к директрисе. — Аннушка только покушала, сейчас спать уложу.
— Оставь, Галя, я сама потом позову, — кивнула Елена Павловна.
Они втроём подошли к кроватке. Александра заглянула внутрь и забыла, как дышать. На подушке, смешно раскинув ручки в стороны, лежала малюсенькая девочка с едва заметным светлым пушком на головке. Она посапывала во сне, чуть приоткрыв рот, и была такой беззащитной, такой неземной красоты, что у Александры сжалось горло.
— Можно? — прошептала она, протягивая руки.
— Для тебя, Шура, можно, — тихо ответила Елена. — Бери, только головку поддерживай.
Александра неуклюже, с замиранием сердца, взяла тёплый, пахнущий молоком и чистотой свёрток. Девочка во сне почувствовала тепло, крякнула, пошевелила носиком и успокоилась, прильнув к груди своей новой мамы.
— Дима… — только и смогла выдохнуть Александра. — Она чудо.
Дмитрий стоял рядом и смотрел на это маленькое создание с каким-то новым, доселе неведомым ему чувством. В его глазах стояла влага.
— Лена, — хрипло спросил он. — А как долго документы делаются?
— Для вас — быстро, — усмехнулась та. — Но вы погодите, посмотрите ещё других.
— Не надо, — твёрдо сказала Александра, и в её голосе появилась та материнская властность, о которой она сама не подозревала. — Я не знаю почему, но я чувствую — это наша. Судьба.
— Эх, Шура, — покачала головой Елена Павловна. — Сколько раз я это слышала. И каждый раз по-своему правда. Думаете, вы её выбираете? Нет, это дети нас выбирают. Была у нас недавно пара, на мальчика смотрели, а он у них на руках в крик, успокоить не могли. А тут в коридоре девочка годовалая мимо шла, ручки к ним потянула. Так и ушли с ней.
Александра ещё долго ходила по комнате, прижимая к себе спящую девочку, напевая ей что-то тихое, бессловесное. А девочка спала, чувствуя себя в полной безопасности.
Две недели пролетели как один миг. Дмитрия утвердили в должности заведующего отделением, и домой он приходил поздно, но всегда с радостью, зная, что там его ждут две его любимые женщины. Они назвали девочку Еленой, в честь той, кто помог им обрести счастье, но дома ласково звали Алёнкой.
Александра, вопреки своим страхам, оказалась прирождённой матерью. Она быстро научилась и пеленать, и купать, и успокаивать плач. Она забыла, что девочка не родная ей по крови, настолько сильной и всепоглощающей была её любовь. Дмитрий, возвращаясь с работы, первым делом мыл руки и брал дочку на руки, мог просидеть с ней так целый час, разговаривая о чём-то или просто глядя, как она сопит.
— Шура, — говорил он, — надо было раньше тебя слушать. Неужели это счастье могло пройти мимо нас?
Но мирная жизнь, сотканная из счастливых вечеров, первых улыбок Алёнки и карьерных успехов Дмитрия, рухнула в одночасье летом 1941 года, когда в дом постучалась война.
Громкоговоритель на углу захлёбывался тревожными сводками. Дмитрий пришёл домой бледнее обычного, молча поцеловал жену, подошёл к кроватке, где спала годовалая дочка, и долго смотрел на неё.
— Завтра иду в военкомат, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Добровольцем.
Александра, стоявшая в дверях, почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног.
— Дима, ты же нужен здесь, в больнице, — прошептала она, хотя понимала всю тщетность своих слов.
— Там я нужнее, — он обернулся, и в его глазах была такая боль, что она не решилась спорить. — Шура, береги себя и дочку. Что бы ни случилось, не сдавайся. Слышишь? Ни голод, ни холод, ничто не должно сломить тебя. Ради неё.
На рассвете он ушёл. Александра стояла у окна, прижимая к себе проснувшуюся Алёнку, и смотрела, как его фигура тает в серой утренней дымке. Город уже жил другой жизнью — жизнью осаждённой крепости.
Она осталась. Работала в госпитале, который развернули в её же больнице. Днём и ночью она перевязывала раненых, ассистировала на операциях, училась тому, чему когда-то учил её муж. Она худела, бледнела, но держалась. Мысль об Алёнке, которую она на несколько часов оставляла с пожилой соседкой, придавала ей сил. Слова мужа стали её мантрой: «Не сдавайся».
Блокадная зима была страшным сном. Холод, сковавший квартиры, голод, превративший людей в тени, постоянный гул обстрелов. Александра научилась топить печку-буржуйку книгами, варить столярный клей и находить в себе силы улыбаться дочке, которая, к счастью, ещё не до конца понимала весь ужас происходящего. Она отдавала Алёнке последнее, сама еле передвигая ноги от слабости. Сколько раз она была на грани, сколько раз хотела лечь и не вставать, но детский голосок, зовущий «мама», поднимал её.
Осенью 1942 года, когда город уже был обескровлен, но не сломлен, Александре, как одному из немногих оставшихся в живых медиков, предложили эвакуацию в глубокий тыл — в Ивановскую область, в небольшое село, где остро не хватало врачей. Она согласилась. Надо было спасать дочь.
Дорога через Ладогу запомнилась ей как бесконечный кошмар, но они выжили. Их привезли в село с названием, которое сразу забылось, но запомнились люди — измождённые, но не потерявшие человечности. Александру поселили в маленькой избе при местном медпункте.
Весть о том, что в селе появилась настоящая «городская медичка», облетела округу мгновенно. К ней шли не только из этого села, но и из соседних деревень, за десятки километров. Она принимала роды у крестьянок, лечила загноившиеся раны, вытягивала детей от дифтерии и скарлатины. Работала с утра до ночи, забывая о себе. Люди платили ей тем, чем могли: кто яйцо принесёт, кто крынку молока, кто горсть муки или картошки. Так они и выжили — она и подрастающая Алёнка.
Примерно через год в село прислали нового ветеринара — мужчину лет сорока, с открытым лицом и добрыми, чуть грустными глазами. Звали его Григорием. Он поселился на другом конце села, но очень скоро нашёл повод зайти в медпункт — то за йодом, то за бинтами, которых у Александры был запас.
Григорий был вдовцом. Его жена умерла несколько лет назад, детей не было. Он быстро привязался к тихой, серьёзной Александре и к её весёлой, любопытной дочурке. Он стал частым гостем в их доме. Мог прийти просто посидеть на завалинке, поговорить о войне, о новостях, которые доходили с опозданием. Он приносил Алёнке игрушки, которые мастерил сам из дерева, и та встречала его радостным визгом.
Однажды, когда Александра стирала бельё в реке, он подошёл и встал рядом.
— Шура, — начал он, глядя на быструю воду. — Я понимаю, время сейчас не то, и положение твоё непростое. Но не могу молчать. Ты мне очень дорога. И Алёнка дорога. Позволь мне быть рядом. Не как муж, нет, если ты не хочешь. Просто как друг, как защитник. Тебе тяжело одной.
Александра выпрямилась, откинула с лица влажные волосы. В его глазах была такая искренняя тоска и надежда, что у неё защемило сердце.
— Гриша, — тихо сказала она. — Ты же знаешь, я замужем. Я люблю своего мужа. Я не могу.
— Я знаю, — кивнул он. — Я и не прошу ничего такого. Просто позволь мне быть опорой. Здесь и сейчас. Ты же не знаешь, жив ли он, вернётся ли. А жить надо сегодня.
— Он жив, — твёрдо ответила Александра, хотя в душе уже не была так уверена. Письма от Дмитрия приходили редко, а после переформирования его части и вовсе перестали. — Я смогла узнать через запрос, он жив.
— Ну и славно, — Григорий улыбнулся, но в улыбке была горечь. — Я рад за тебя. А мне ты разрешишь просто помогать? Не гони.
Александра махнула рукой.
— Делай как знаешь.
Григорий стал их ангелом-хранителем. Он чинил покосившийся забор, приносил дрова, колол их и складывал в поленницу. Зимой приходил проведать, проверял, теплоли в избе. Алёнка обожала его. Он катал её на закорках, мастерил кукол из тряпок, рассказывал сказки про зверей. Александра ловила себя на мысли, что с ним легко и спокойно, что она привыкла к его присутствию, и это её пугало. Она корила себя за эти мысли, но ничего не могла с ними поделать.
Как-то вечером, уложив Алёнку, они сидели на крыльце. Григорий курил, пуская кольца в синее небо, усеянное звёздами.
— Гриша, — спросила вдруг Александра. — А ты не жалеешь, что связался с нами? Тратишь на нас время, силы. Мог бы найти себе женщину здесь, без детей, без груза прошлого.
Он долго молчал, потом повернулся к ней.
— Шура, — голос его был тих и серьёзен. — Я прошёл войну, потерял жену. Я знаю цену простым вещам. Мне ничего от тебя не надо, кроме того, чтобы ты была счастлива. Если это случится с ним — я уйду в тень и буду радоваться за тебя издалека. А пока я здесь, я буду делать то, что должен. Потому что иначе не могу.
Лето 1944 года было тёплым и щедрым. Война ещё шла, но уже чувствовалось, что она катится к закату. Александра получила извещение о том, что она может возвращаться в родной город, который уже освобождён и начинает восстанавливаться. Сердце её разрывалось. С одной стороны — долг перед мужем, перед той жизнью, что была до войны. С другой — здесь оставался Григорий, ставший таким родным и близким.
В день отъезда он пришёл проводить их до околицы. Алёнка, которой уже исполнилось четыре года, обнимала его за шею и не хотела отпускать.
— Дядя Гриша, поедем с нами! — канючила она.
— Не могу, маленькая, — гладил он её по голове. — У меня здесь работа, скотинка. Но я буду ждать весточки от вас.
Он поставил девочку на землю и подошёл к Александре. В его глазах стояли слёзы, которые он не пытался скрыть.
— Прощай, Шура, — сказал он хрипло. — Я буду помнить вас всегда. И если… если вдруг случится так, что ты поймёшь, что твоё счастье не там, а может быть, здесь — ты знаешь, где меня искать. Я буду ждать. Год, два, десять лет. Но только если ты сама этого захочешь.
Он резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Александра смотрела ему вслед, чувствуя, как по щекам текут слёзы. На душе было горько и пусто.
Родной город встретил их разрухой, но и надеждой. Люди разбирали завалы, очищали улицы, вставляли стёкла в уцелевших домах. Их квартира чудом уцелела, хотя в соседней стене зияла пробоина от снаряда. Александра устроилась в свою же больницу, которая тоже восстанавливалась. Днём она работала, а по вечерам вместе со всеми выходила на расчистку развалин.
Мысль о Григории нет-нет, да и всплывала в памяти, но она гнала её прочь. Она должна быть верной женой. Она ждала вестей от Дмитрия. Письма от него приходили всё реже, а в последний раз она получила треугольник ещё три месяца назад.
Алёнка ходила в детский сад, который открыли в полуподвальном помещении. Александра забирала её каждый вечер. И вот в один из октябрьских дней, подходя к саду, она снова заметила её. Ту самую девушку, которая несколько раз попадалась ей на глаза во дворе. Молодая, с бледным, испуганным лицом, она стояла у ограды и смотрела на играющих детей.
Александра остановилась как вкопанная. Холодок пробежал по спине. Она подошла к девушке.
— Послушайте, — голос Александры был твёрд, хотя внутри всё дрожало. — Кто вы и почему постоянно следите за нами? Если вы не ответите, я буду вынуждена обратиться в милицию.
Девушка вздрогнула, обернулась. Её глаза, большие, серые, наполнились ужасом и мольбой.
— Не надо в милицию, — прошептала она. — Пожалуйста. Я… я всё объясню.
— Объясняйте, — Александра взяла себя в руки.
— Меня зовут Вера, — девушка опустилась на лавочку, ноги её не держали. — Я не хотела вам зла. Я просто хотела увидеть её. Это… это моя дочь.
Александра покачнулась, будто от удара.
— Что за чушь! — воскликнула она. — Это моя дочь! Елена!
— Да, Елена… — Вера подняла на неё заплаканные глаза. — А до того, как вы её удочерили, она была Анна Кукушкина. Я её мать. Я оставила её в роддоме. Я виновата, я знаю. Но я хочу всё рассказать.
— Я не желаю слушать! — Александра развернулась, чтобы уйти, но Вера схватила её за руку.
— Умоляю, выслушайте! Завтра в сквере, когда дочка будет в саду. Я приду и всё объясню. Это касается не только меня, но и вашего мужа. Дмитрия.
Александра замерла. Сердце её бешено колотилось. Она вырвала руку.
— Завтра в четыре, — бросила она и почти побежала забирать Алёнку.
Всю ночь она не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, прислушивалась к ровному дыханию дочери. А утром, проводив Алёнку в сад, она пошла не на работу, а в почтовое отделение. Там её ждало письмо. Квадратный казённый конверт с обратным адресом военной части. Руки её дрожали, когда она вскрывала его.
«Уважаемая Александра Ивановна! Сообщаем вам, что ваш муж, гвардии капитан медицинской службы Ветлугин Дмитрий Николаевич, проявив героизм и мужество при эвакуации раненых с поля боя, погиб 15 сентября 1944 года. Похоронен с воинскими почестями…»
Строчки поплыли перед глазами. Мир рухнул. Она прислонилась к холодной стене, сползла по ней на корточки и зарыдала. Рыдания душили её, рвались из груди. Дима… её Дима… обещал вернуться… не сдержал слова…
В себя она пришла оттого, что кто-то тряс её за плечо. Это была сердобольная почтальонша, поившая её водой.
— Голубушка, да что ж ты… пойдём, проводить тебя…
Александра, шатаясь, побрела домой. Всё, за что она держалась, всё, ради чего жила эти страшные годы — вера в его возвращение — рассыпалось в прах. А тут ещё эта Вера со своими откровениями. Ей было всё равно. Абсолютно всё равно.
Но она пошла в сквер. Пошла, потому что нужно было жить дальше, нужно было знать правду о своей дочери, которая теперь осталась единственным смыслом её существования.
Вера уже ждала её. Сидела на той же скамейке, теребя в руках носовой платок.
— Спасибо, что пришли, — тихо сказала она, когда Александра опустилась рядом.
— Говорите, — сухо произнесла Александра. Голос её был чужим.
Вера глубоко вздохнула.
— Это началось ещё до войны. Я тогда училась в педагогическом, жила в общежитии. Однажды у меня случился приступ аппендицита, и меня привезли в больницу, где работал ваш муж. Он делал мне операцию. Я была молодой, глупой и… и влюбилась в него без памяти. Он был такой уверенный, красивый, старше меня. Я знала, что он женат, знала, что у вас нет детей. И я, как дура, решила, что у меня есть шанс.
Александра сидела, не шелохнувшись, только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих сумочку, выдавали её состояние.
— Я стала его преследовать, — продолжала Вера, пряча глаза. — Писала записки, караулила после работы. Однажды, когда вы уехали к матери на несколько дней, я подкараулила его с тяжёлыми сумками. Попросила помочь донести до общежития. Он согласился. Ну а потом… потом я пригласила его на чай. И он остался.
— Вы хотите сказать, — голос Александры задрожал, — что у моего мужа была с вами связь?
— Да, — Вера кивнула, не поднимая глаз. — Она длилась несколько месяцев. Я думала, он уйдёт от вас. Но он и не собирался. Он любил только вас, это я теперь понимаю. Я была для него просто… развлечением. А потом я забеременела.
Тишина повисла над сквером. Александра смотрела на эту девушку и чувствовала не гнев, а ледяное опустошение. Предательство. Самое страшное, что могло быть.
— Когда я сказала ему, — Вера вытерла слёзы, — он испугался. Не за себя — за вас. Он боялся, что вы узнаете и это вас убьёт. Он сказал, что если я только пикну, он найдёт способ заставить меня замолчать. У него были связи, он лечил важных людей. Я поверила. Я испугалась. Рожать я уехала, назвавшись чужим именем. А он… он велел мне оставить ребёнка в роддоме. Сказал, что сам всё устроит, что девочка попадёт в хорошие руки. Я не хотела, но у меня не было выбора. Меня к тому времени из института отчислили, родителям я показаться не могла. Я оставила дочь и уехала.
Александра сидела, переваривая услышанное. В голове вдруг всё встало на свои места. Вот почему Дмитрий тогда так настаивал на младенце-девочке. Вот почему, перебирая папки, он так заинтересовался именно той девочкой, которую бросили в роддоме. Он знал. Знал с самого начала, что это его дочь. Он просто вернул её в семью, обманув жену.
— И теперь, когда его нет, — прошептала Александра, — ты пришла её забирать?
— Нет! — Вера подняла голову, и в её глазах был ужас. — Что вы! Я не имею права! Я просто… я просто хочу быть рядом. Знать, что она жива, что с ней всё хорошо. Я не прошу её у вас забирать. Вы её мать, настоящая. Вы её вырастили, вы её спасли в блокаду. Я лишь прошу позволить мне изредка видеть её. Я могу стать вам сестрой, подругой, кем угодно. Только не прогоняйте меня!
Александра встала. Ноги её не слушались, но она заставила себя выпрямиться.
— Убирайся, — сказала она глухо. — Убирайся из нашего города. И никогда не смей приближаться к моей дочери. Если я ещё раз тебя увижу, я сделаю так, что ты пожалеешь. У меня тоже есть связи.
Она повернулась и пошла прочь, слыша за спиной рыдания Веры.
— Я уеду! — крикнула та вдогонку. — Я уеду завтра же! Но знайте, когда она вырастет, я вернусь и расскажу ей правду! Я имею на это право!
Александра не обернулась.
Дома она долго сидела в темноте, глядя на спящую Алёнку. В голове была пустота, сменяемая вспышками ярости и боли. Муж, которого она боготворил, оказался не ангелом, а обычным человеком со своими слабостями и грехами. Он предал её. Но он же и подарил ей самое дорогое — эту девочку. Девочку, которую она считала своей и которая теперь стала её единственным утешением.
Алёнка пошевелилась во сне и позвала: «Мама…» Александра подошла, поправила одеяло, поцеловала тёплую щёчку. В этот момент решение созрело само собой. Она не отдаст её. Никогда. И чтобы эта Вера, или кто бы то ни было, никогда не смог отнять у неё дочь, нужно уехать. Туда, где её никто не найдёт.
Через месяц, оформив все необходимые бумаги о переводе, Александра с пятилетней Еленой снова ехала в поезде. За окном мелькали заснеженные поля, перелески, полустанки. Они ехали в ту самую Ивановскую область, в то самое село, откуда уехали полгода назад. Александра не знала, ждут ли их там. Не знала, правильно ли поступает. Но сердце подсказывало, что это единственный выход.
Дорогу от станции до села они преодолели на попутной подводе. Морозный воздух щипал щёки, Алёнка, закутанная в платок, радостно вертела головой, узнавая места. Сани остановились у знакомой избы. Дверь была заперта. Соседка, вышедшая на крыльцо, всплеснула руками.
— Шура! Голубушка! Вернулась! А Григорий-то твой на выпасе, за скотиной ходит. Я сейчас метнусь, позову!
Она убежала, а Александра с Алёнкой остались стоять у саней. Сердце колотилось где-то у горла.
И вот на заснеженной дороге показалась знакомая высокая фигура. Григорий бежал, размахивая руками, спотыкаясь в сугробах. Подбежав, он остановился, тяжело дыша, и смотрел на них так, будто видел привидение.
— Шура… Алёнушка… — выдохнул он.
Алёнка, вырвав руку, бросилась к нему.
— Дядя Гриша! Дядя Гриша, мы приехали!
Он подхватил её на руки, прижал к себе, и через её плечо смотрел на Александру. В его глазах был вопрос, надежда и страх.
— Гриша, — сказала Александра, и голос её дрогнул. — Мы… мы надолго. Если ты нас примешь.
Он осторожно опустил Алёнку на землю и, сделав два шага, оказался рядом с Александрой. Не говоря ни слова, он сгрёб её в охапку вместе с тёплым тулупом и прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— Дурочка, — прошептал он ей в макушку. — Ждал. Знал. Чувствовал. Конечно, приму. Навсегда.
Эпилог. Пять лет спустя.
Лето 1949 года выдалось на удивление жарким и щедрым. На подоконнике в доме Григория и Александры, в старой, но уютной избе, дозревали на солнце румяные яблоки. В палисаднике буйно цвели мальвы и ноготки.
На крыльце сидела Александра. Время чуть тронуло её лицо морщинками, но глаза сияли ровным, глубоким светом. На коленях у неё спал месячный малыш, смешно морща нос во сне. Роды были поздними, трудными, но она справилась. В сорок лет она впервые испытала это чудо — чудо рождения собственного ребёнка.
— Мам, а Снежок опять убежал! — во двор вбежала десятилетняя Елена, ловкая, тоненькая, с двумя толстыми русыми косами. За ней, радостно гавкая, носился лохматый пёс, которого она же и притащила прошлой зимой щенком.
— Лови его, стрекоза, — улыбнулась Александра, прижимая к себе сына.
В калитку вошёл Григорий, неся полное ведро парного молока. Он поставил ведро в тень, подошёл к крыльцу, наклонился и поцеловал жену в висок, а потом долго и нежно смотрел на спящего сына.
— Устала? — тихо спросил он.
— Нет, — она взяла его за руку. — Я счастлива, Гриша.
— А где наша помощница? — оглянулся он.
— За псом гоняется. Гриша… — Александра помолчала. — Я думала сегодня о прошлом. О том, что было. Знаешь, я простила его. Дмитрия. Он подарил нам Алёнку. Если бы не его грех, у нас бы не было этой радости.
— Мудрая ты у меня, — Григорий присел рядом на корточки. — Я тоже думаю. Война, страх, молодость… Кто знает, как бы мы сами поступили на его месте. Главное, что ты есть. Что они есть.
— Мам! Пап! — Алёнка, запыхавшись, подбежала к ним и плюхнулась на ступеньку. — А давайте вечером чай пить на улице, с самоваром? Дядя Гриша, ну пожалуйста!
— Отчего ж не попить, — Григорий потрепал её по голове. — Сбегай, принеси угольков для самовара, дочка.
Алёнка умчалась, сверкая пятками. Александра проводила её взглядом, полным любви. Эта девочка была её сердцем, её плотью, несмотря на отсутствие кровной связи. А Григорий… он стал для Алёнки настоящим отцом. Баловал, но и учил уму-разуму. Защищал от дворовых мальчишек, мастерил игрушки, по вечерам читал вслух книги.
Вечером, когда самовар весело пыхтел на столе, а на западе догорала малиновая заря, они сидели вчетвером. Александра держала на руках проснувшегося сына, который таращил тёмные, как у Григория, глазёнки на пляшущие тени. Алёнка, уплетая пирожок с черникой, рассказывала какую-то смешную историю про соседского козла. Григорий слушал, улыбался в усы и то и дело поглядывал на жену.
Александра смотрела на эту картину — на мужа, на дочь, на сына — и чувствовала, как огромная, всепоглощающая благодарность заполняет каждую клеточку её тела. Жизнь, которая когда-то разбила её сердце, собрала его заново. Из осколков прошлого, из боли утрат, из сомнений и страхов она выстроила новый храм, где правили любовь и покой.
Вдруг Алёнка замолчала и, прищурившись, посмотрела на небо.
— Мам, а вон та самая звезда, про которую ты рассказывала? Которая путеводная?
Александра подняла голову. Первая звезда, чистая и яркая, зажглась в темнеющей синеве.
— Да, доченька, она самая.
— Она всем путь показывает? — спросила девочка.
— Тем, кто ищет, — тихо ответила Александра, встретившись взглядом с Григорием. — Тем, кто верит и ждёт.
Она посмотрела на спящего сына, на вечно непоседливую Алёнку, на любимые морщинки у глаз мужа. Где-то там, в прошлом, остались война, голод, предательство и смерть. А здесь, в этом маленьком дворе под звездным небом, была жизнь. Та самая, за которую стоило бороться.
Григорий, будто прочитав её мысли, накрыл своей ладонью её руку, лежащую на сыне.
— Спасибо, что вернулась, — сказал он одними губами.
Она только улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было всё: и прощение прошлому, и радость настоящему, и бескрайняя вера в будущее, где всегда есть место чуду.
