Он думал что я наивная дурешка из детдома. Я позволила ему лапать меня своими старческими руками и клясться в любви, хотя знала, что через неделю он сгниет в тюряге за мои же показания
Осень пятьдесят второго года в небольшом уральском городке выдалась на удивление сухой и ласковой. Листья на тополях, высаженных вдоль главной улицы имени Сталина, держались долго, и ветер срывал их лишь в середине октября, устилая тротуары шуршащим золотым ковром.
В комнате общежития текстильного комбината, где проживала двадцатилетняя Анна, пахло яблоками и разогретым утюгом. Аня, или как ласково звала её подруга Нюра, кружилась перед трюмо, старым, с чуть потускневшей амальгамой, но оттого казавшимся ещё более таинственным. Платье, сшитое по спецзаказу из невесомого крепдешина цвета слоновой кости, взлетало прозрачным облаком. Она ловила своё отражение и не верила собственному счастью. Оно было таким огромным, что, казалось, не помещалось в груди и распирало её изнутри тихой, светлой радостью.
Завтра она станет женой Виктора Павловича Верещагина. Да, он был старше неё на двадцать два года, и для кого-то это могло стать препятствием, но только не для Ани. Когда она смотрела на его благородную седину на висках, на его уверенные, спокойные руки, её сердце заходилось в сладком трепете. Он был директором комбината, где она ещё полгода назад работал простой мотальщицей. У него была персональная «Победа» и двухкомнатная квартира в центре, с высокими лепными потолками и огромным фикусом в кадке. Но Аня любила его не за это. Она любила его за ту нежность, с которой он смотрел на неё, за его низкий, чуть хрипловатый голос, когда он читал ей вслух Есенина, за то, как он бережно укутывал её пледом, когда они сидели вечерами на балконе.
Дверь комнаты распахнулась без стука, впустив вихрь энергии в лице Клавдии — соседки и самой близкой подруги. Клава работала там же, на комбинате, но в прядильном цехе, и жизнь её была далека от директорских хором. Она застыла на пороге, всплеснув руками.
— Анюта! Мать честная! – Клава присвистнула, разглядывая подругу. – Ну, цаца! Настоящая невеста! Прям как с обложки журнала «Огонёк». А я вот вчера опять колготки штопала, скоро на них одни узоры от штопки останутся.
Аня, счастливая и раскрасневшаяся, подбежала к ней и схватила за руки.
— Клавочка, милая! Хочешь, я тебе свои подарю? Новые, из Москвы привезённые, в ГУМе брали. Честное слово, бери! После свадьбы мы с Виктором в санаторий в Кисловодск поедем, я там ещё куплю.
— В Кисловодск? – Клава округлила глаза и присела на табуретку, всё ещё не веря в масштаб счастья подруги. – Это где ж это?
— На Кавказе. Горы там, нарзан. Виктор говорит, для сердца полезно.
— Ну, везёт же людям… – Клава вздохнула, но в её взгляде мелькнула не столько зависть, сколько искренняя радость за подругу. – А ты, значит, будешь по горам скакать, пока я тут у станка спину гнуть?
— Глупенькая, – Аня обняла её. – Ты же моя самая лучшая подруга. И я хочу, чтобы у тебя всё тоже было хорошо. Вот увидишь, и твой принц найдётся.
— Мой принц, небось, в литейном цехе работает, от него за версту мазутом и потом пахнет, – усмехнулась Клава. – А твой… твой вон какой видный. Скажи, Ань, а не страшно тебе? Всё-таки разница в возрасте, человек он взрослый, с положением…
— Чего мне бояться? – Аня искренне удивилась. – Он самый добрый, самый заботливый. Ты бы знала, как мы познакомились… Я тогда через дорогу перебегала, дождь был, скользко, поскользнулась и упала прямо перед машиной. Шофёр затормозил, а Виктор Павлович выскочил, перепугался за меня. Ногу я тогда подвернула, так он сам в больницу отвёз, всю ночь просидел в коридоре, ждал, пока рентген сделают. А наутро пришёл с огромным букетом гладиолусов. Где он их только в конце сентября взял?
— Слушай, – Клава хитро прищурилась, – а может, ты специально под колёса бросилась, чтобы директора охмурить? Девки в цехе так и говорят.
Анина улыбка померкла. В зеркале она увидела не своё счастливое лицо, а тень обиды.
— Клава… Как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь меня не первый год. Я из детдома, кроме тебя у меня никого нет. Неужели ты думаешь, что я способна на такое?
— Прости, Ань, – Клава тут же подскочила к ней и погладила по плечу. – Язык мой – враг мой. Глупости всё это, бабские сплетни. Конечно, ты его любишь, и он тебя. Я просто за тебя волнуюсь. Мало ли…
— Не надо за меня волноваться, – Аня вытерла набежавшую слезу и улыбнулась. – Завтра большой день. Ты придёшь?
— А то! – Клава подбоченилась. – Ещё бы не прийти на такого жениха посмотреть. Говорят, у него там друг будет, какой-то военный инженер. Неженатый?
— Будет, – засмеялась Аня. – Приходи, познакомлю.
Часть вторая. Свадьба и тревога
Свадьбу играли в директорской столовой комбината. Гостей было немного, но столы ломились от яств, каких Аня в жизни не видывала: осетрина, балык, красная икра, вазочки с маринованными грибочками, запотевшие графинчики с водкой и тёплый, янтарный коньяк для дорогих гостей. Аня, в своём чудесном платье, сияла, как майское солнышко. Виктор Павлович, подтянутый, в строгом тёмно-синем костюме, не отходил от неё ни на шаг.
Но среди всеобщего веселья Аня вдруг поймала на себе чей-то взгляд. Он был тяжёлым, колючим, прожигающим насквозь. Она оглядела зал и увидела его: высокого темноволосого парня, который стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не танцевал, не пил, только смотрел. Смотрел на Виктора Павловича с таким выражением, будто перед ним был не почётный директор, а личный враг. Аня похолодела. Она наклонилась к мужу и шепнула:
— Витя, кто этот молодой человек? Вон тот, тёмненький, у окна? Он всё время на тебя так смотрит… Словно невзлюбил.
Виктор Павлович мельком глянул в ту сторону и беззаботно отмахнулся:
— Аня, солнце моё, да мало ли кто с кем пришёл. Наверное, кто-то из знакомых Клавдии или ещё чей-то гость. Не бери в голову. Сегодня наш день, и мы никому не позволим его испортить.
Он поцеловал её в висок, и Аня постаралась забыть об этом неприятном эпизоде. Но осадок остался.
Свадьба отгремела. Через два дня молодожёны уехали в Кисловодск. Десять дней пролетели как один счастливый миг. Они гуляли по парку, дышали целебным воздухом, слушали по вечерам цыганский хор в ресторане санатория. Аня, как зачарованная, смотрела на заснеженные вершины вдалеке и чувствовала себя героиней какого-то красивого фильма. Она не забыла и о подруге: в местном универмаге купила Клаве отличные хромовые сапожки, тёплый пуховый платок и отрез шерсти на костюм.
— Для Клавы? – удивился Виктор Павлович, когда увидел её покупки. – Не многовато ли?
— У неё скоро день рождения, – улыбнулась Аня. – Она у меня одна. Кроме тебя и Клавы, у меня никого нет. Ты же знаешь, я из детдома, с сорок третьего… Тогда под бомбёжкой все погибли, я чудом уцелела, под обломками нашли.
Виктор Павлович посерьёзнел, подошёл и крепко обнял её.
— Больше ты никогда не будешь одна. Я обещаю тебе это. Я заменю тебе всех. И отца, и мать. И буду любить тебя всегда.
— Я верю, – прошептала Аня, чувствуя его сильное плечо.
Часть третья. Возвращение и наваждение
Вернувшись домой, Аня с головой окунулась в хлопоты. Виктор Павлович, как и обещал, устроил её на комбинат номинально, чтобы не было проблем с тунеядством, но по факту она стала хранительницей домашнего очага.
— Ты теперь моя жена, моя муза, – говорил он. – Твой фронт – это наш дом, наш уют. Я должен знать, что меня ждут, что меня любят, что дома тепло и вкусно пахнет пирогами. А дети пойдут – и вовсе тебе не до работы будет.
Аня и не спорила. Ей нравилось наводить красоту в их большой квартире, протирать корешки книг в тяжёлом шкафу красного дерева, мыть хрусталь в серванте. Она пекла пироги с капустой и печенью, училась варить холодец и жарить котлеты по-киевски.
В один из погожих деньков она отправилась на центральный рынок. Нужно было купить творога для ватрушек и зелени. Проходя мимо молочных рядов, она кожей почувствовала знакомое, неприятное ощущение чужого взгляда. Сердце тревожно ёкнуло. Она резко обернулась и чуть не вскрикнула – в двух шагах от неё стоял тот самый темноволосый парень со свадьбы. От неожиданности она выпустила из рук авоську с банкой сметаны. Банка со звоном разбилась об асфальт, белая густая масса растеклась по её новым туфлям.
— Чёрт! – выдохнула она и присела, чтобы собрать осколки.
Парень мгновенно оказался рядом.
— Давайте я помогу! – его голос был взволнованным. – Простите, я не хотел вас напугать. Ради бога, простите.
Аня выпрямилась и посмотрела на него в упор. Вблизи он оказался даже красивее, чем издалека: правильные черты лица, глубокие карие глаза, густые брови. Но взгляд его был странным – смесь тревоги и какой-то отчаянной решимости.
— Вы? – голос Ани дрожал от возмущения. – Вы меня преследуете? Кто вы такой? Я вас сразу узнала. Вы были на нашей свадьбе. Вы так смотрели на моего мужа…
— Всё верно, – он не отводил взгляда. – Был. Меня зовут Дмитрий. А на вашего мужа я смотрел… ну, скажем так, с профессиональным интересом. Я инженер, ваш муж – директор. В неформальной обстановке интересно наблюдать за человеком.
— Но ваш взгляд был злым, – не унималась Аня.
— Вам показалось, – Дмитрий виновато улыбнулся. – Просто я, честно говоря, был удивлён. Такая молодая, красивая девушка… и такой взрослый мужчина. Не подумайте ничего плохого, просто первая реакция. Я был неправ, погорячился.
Его слова звучали искренне, и Аня немного смягчилась. Но всё равно чувствовала неловкость.
— Мне пора. Оставьте меня, пожалуйста.
— Нет, так не пойдёт, – Дмитрий решительно преградил ей путь. – Я виноват, из-за меня вы разбили банку, испачкали туфли. Позвольте мне искупить вину. Я куплю вам новую сметану, самую лучшую. И, если позволите, провожу до дома. Всё-таки некрасиво получилось.
Он говорил так напористо и в то же время так обаятельно, что Аня растерялась. А он уже подскочил к пожилой молочнице и, жестикулируя, начал выбирать творог и сметану, при этом так смешно торгуясь и прицокивая языком, что Аня невольно прыснула.
— Вот! – он торжественно вручил ей полную авоську. – Лучший товар. А теперь идёмте, провожу.
По дороге он без умолку рассказывал забавные истории со своей работы, о том, как они запускали новый станок, и он чуть не уехал в стену, о том, как смешно чихает их главный бухгалтер, когда волнуется. Аня, сначала настороженная, постепенно расслабилась и даже начала улыбаться. У подъезда он остановился и, сложив руки лодочкой, шутливо взмолился:
— Анна Васильевна! Умоляю, разрешите нам видеться! Я человек одинокий, компанейский, хороший. Честное слово, я не маньяк и не вор. Просто мне с вами удивительно легко.
Аня снова стала серьёзной.
— Дмитрий, я замужем. Я люблю своего мужа. Простите, но это невозможно. Всего доброго.
Она быстро скрылась в подъезде. Поднявшись в квартиру, она первым делом подошла к окну. Дмитрий всё ещё стоял внизу, задрав голову, и, казалось, смотрел прямо на неё.
С того дня он словно растворился в её жизни. То в парке, где она гуляла, он вдруг читал газету на скамейке, то в очереди в гастрономе оказывался прямо за ней, то «случайно» проходил мимо, когда она возвращалась из прачечной. Аня мужу ничего не говорила. Она боялась. Боялась, что Виктор Павлович, человек старой закалки, заподозрит её в неверности или легкомыслии. «Подумает ещё, что я кокетничаю, – рассуждала она. – А я ведь ничего такого не делаю».
Прошло полгода. Дмитрий стал привычной деталью её пейзажа. Иногда они перекидывались парой слов, но Аня держала дистанцию. Даже Клава заметила странного молодого человека и подшучивала:
— Ань, глянь, твой хвостик опять за тобой увязался. Смотри, как бы Витька твой не прознал. Ревнивый он, поди?
— Отстань, – отмахивалась Аня. – Ничего такого нет. Просто парень навязчивый. Заберу его себе? Хочешь, познакомлю?
— Да нужен он мне, – махала рукой Клава. – Он только на тебя и смотрит.
Но однажды, выйдя из ванной после душа, Аня почувствовала острую тоску. Она села в кресло и расплакалась. Опять всё было напрасно. Они с мужем уже полгода жили активной семейной жизнью, а она всё никак не могла забеременеть. Она так хотела ребёнка! Хотела маленькое существо, которое будет пахнуть молоком и детской присыпкой, которое свяжет их с Виктором ещё крепче. Эта мысль не давала ей покоя.
Внезапный резкий звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Она вытерла слёзы, накинула халат и пошла открывать. На пороге стояла незнакомая женщина. Лет тридцати пяти, с усталым, но красивым лицом, одетая скромно, но со вкусом.
— Вам кого? – спросила Аня.
— Вы – Анна Верещагина? – голос женщины был тихим и каким-то обречённым.
— Да, это я. А вы кто?
— Меня зовут Таисия. Таисия Верещагина, – женщина горько усмехнулась. – Я ношу эту фамилию по мужу. Бывшему. Виктор был моим мужем.
Аня отступила на шаг, впуская гостью. В голове зашумело.
Часть четвертая. Исповедь Таисии
— Проходите, – Аня провела женщину в гостиную, жестом предложила сесть на диван. Сама опустилась в кресло напротив, чувствуя, как ватные ноги отказываются держать.
Таисия села, сложив руки на коленях. В её глазах стояла такая глубокая печаль, что Ане стало не по себе.
— Я понимаю ваш шок, – начала Таисия. – Вы, наверное, ничего не знали. Виктор умеет заметать следы. Мы развелись пять лет назад.
— Развелись? – эхом отозвалась Аня. – Но зачем вы пришли? Спустя пять лет?
— Затем, что я не хочу, чтобы вы повторили мою судьбу, – твёрдо сказала Таисия. – И судьбу других. Вы ведь не первая его жена. Я – третья. До меня была вторая, Лидия. Она… она застрелилась. Не вынесла правды.
Аня побледнела. Губы её задрожали.
— Что за чушь вы несёте? Мой муж – заслуженный человек, директор комбината… Он не мог…
— Мог, – перебила Таисия. – Он красивый, умный, властный. В него нельзя не влюбиться. Я тоже влюбилась. Как и вы. А после свадьбы началось… Он не любит нас, Анна. Ему от нас нужны только дети. Понимаете? Только дети.
— Дети? – Аня сжала подлокотники кресла. – Он хочет детей, это естественно.
— Естественно? – горько усмехнулась Таисия. – А если я скажу вам, что у него есть другая женщина? Её зовут Елена. Он любит её много лет. Но она не может рожать. Бесплодна. А он, видите ли, фанатично хочет собственного ребёнка. Чужих из детдома не признаёт. И потому придумал чудовищный план. Он женится на здоровых молодых девушках, таких, как вы. Живёт с ними, ждёт ребёнка. А когда ребёнок рождается, он… он забирает его. А жену объявляет сумасшедшей и отправляет в лечебницу. Разводится и уходит к своей Елене с ребёнком.
В комнате повисла мёртвая тишина. Слышно было, как за окном шуршат шины редких машин. Аня смотрела на Таисию и не верила своим ушам. Это было похоже на бред, на страшный сон.
— Вы… вы были в психбольнице? – только и смогла выдавить Аня.
— Была, – спокойно ответила Таисия. – И провела там два года. Пока моя дочка, моя маленькая Настенька, не умерла. Он забрал её к Елене, а через неделю девочка заболела и умерла. Врачи сказали – менингит. Но я знаю, что это они, эти двое, не доглядели, им было не до неё. Они ждали, когда я сойду с ума по-настоящему. Но я выжила. Выбралась. И теперь хожу и предупреждаю таких же дурочек, как я.
— Вы лжёте! – Аня вскочила. – Это какая-то месть! Вы больны! Убирайтесь вон!
Таисия тоже поднялась.
— Деточка, я уйду. Но ты запомни мои слова. Посмотри на него внимательно. Проверь его «командировки». В Москве он картину не покупал? Какую-нибудь, для партийного начальства?
Аня вздрогнула. Месяц назад Виктор действительно привёз из Москвы небольшую картину в тяжёлой раме и сказал, что это подарок секретарю обкома.
— Вижу по глазам – покупал, – кивнула Таисия. – Это для Леночки. Она искусство любит. Проверь, где он ночует, когда уезжает в «командировки». Его должность, между прочим, командировок не предполагает. Всё на месте. Думай, Анна. Пока не поздно.
Дверь за Таисией захлопнулась, а Аня так и осталась стоять посреди комнаты. Мысли путались, сердце колотилось где-то у горла. Неужели это правда? Неужели её Витя, такой нежный, такой заботливый, способен на такое?
Вечером, когда Виктор Павлович вернулся с работы, Аня молча накрыла на стол. Он, как всегда, поцеловал её, спросил о делах. А она, собравшись с духом, заговорила:
— Витя, я всё думаю… почему у нас нет детей? Может, мне к врачу сходить? Или… может, тебе провериться? Всё-таки годы…
Он отложил вилку и внимательно посмотрел на неё.
— Аня, что за разговоры? Годы? Мне всего сорок один. Я здоров как бык. Просто время не пришло. И стараться надо чаще, – он подмигнул, пытаясь перевести всё в шутку.
Но Аня не унималась:
— А до меня у тебя были женщины? Дети? Ты никогда не рассказывал.
Виктор Павлович помрачнел. Взял паузу, отхлебнул чаю.
— Были, Аня. Раз уж мы заговорили… Я был женат. Дважды. – Он вздохнул, изображая тяжесть воспоминаний. – Первая жена ушла сама, детей не было. Вторая… трагически погибла при ограблении. Страшное было время после войны. А третья… третья оказалась психически нездоровой. После рождения дочери у неё начались приступы. Она стала опасна для ребёнка. Пришлось её лечить, а потом развестись. А дочка… дочка моя, Настенька, вскорости умерла от болезни. Я остался один. И уже не чаял найти счастье, пока не встретил тебя, моя радость.
Аня слушала, затаив дыхание. Слёзы жалости к мужу текли по её щекам. Как же ему, бедному, тяжело пришлось! А она ещё смеет сомневаться! Таисия, конечно, сумасшедшая, мстит за развод и смерть дочери. Надо выбросить эти мысли из головы.
Часть пятая. Тень сомнения
Но слова Таисии, как заноза, засели в мозгу. Через неделю Виктор Павлович объявил о новой «командировке» в Свердловск. Собирая его чемодан, Аня вдруг вспомнила о «командировках». А что, если… Просто проверить. Она же не ревнивая дура, она просто хочет убедиться, что всё в порядке.
На следующий день после его отъезда, Аня надела скромное пальто, повязала тёмный платок и отправилась к проходной комбината. Она села на скамейку в скверике напротив, спрятавшись за густыми кустами сирени. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен всей округе.
Рабочий день подходил к концу. Из проходной повалил народ. Аня вглядывалась в каждое лицо. И вдруг она увидела знакомую «Победу». Машина выехала из ворот, но за рулём был шофёр. А на заднем сиденье… она узнала широкие плечи мужа. Машина свернула не в сторону дома, а в противоположную часть города.
Вот тебе и Свердловск!
Аня вскочила и, забыв про приличия, побежала на остановку. Всю дорогу в автобусе она кусала губы, чтобы не разреветься. Дома было темно. Она зашла, механически поставила чайник. И тут зазвонил телефон.
— Алло, любимая, – раздался в трубке его голос. – Как ты там? Не скучаешь?
— Скучаю, – еле выдавила Аня.
— Я тоже. В Свердловске холодно, неуютно. Номер в гостинице хороший, но без тебя пусто.
— Ты уже в гостинице?
— Да, только что заселился. Решил первым делом позвонить тебе, чтобы ты не волновалась.
Аня положила трубку. Всё. Сомнений больше нет. Он лгал ей в лицо, спокойно, с нежностью в голосе. Значит, Таисия сказала правду. И эта женщина, Елена, существует. И «командировки» эти – фарс.
Нужно было найти Таисию. Аня бросилась к письменному столу мужа. Она никогда в него не заглядывала, считая это неприличным. Но сейчас не до приличий. В ящике, под кипой бумаг, она нашла справку из психоневрологического диспансера на имя Верещагиной Таисии Степановны. Адрес был указан.
Наутро она отправилась по этому адресу. Таисия открыла дверь, будто ждала её.
— Я знала, что ты придёшь, – сказала она. – Проходи.
— Дайте мне адрес Елены, – без предисловий сказала Аня.
— Дам. А что ты будешь делать дальше?
— Хочу увидеть всё своими глазами.
Таисия написала адрес на клочке бумаги. Аня спрятала его в муфту.
Вечером того же дня она стояла в подъезде дома напротив новенькой пятиэтажки. Она смотрела в окно и ждала. Когда «Победа» остановилась у второго подъезда, у Ани подкосились ноги. Из машины вышел её муж. Он оглянулся по сторонам и быстро скрылся в подъезде.
Аня ждала. Прошёл час, другой. Начинало темнеть. Наконец, дверь подъезда открылась. Вышел Виктор Павлович, а под руку с ним – стройная женщина в элегантном кремовом пальто. Они шли, тесно прижавшись друг к другу, и о чём-то оживлённо разговаривали. Женщина смеялась, запрокидывая голову. Аня смотрела на них и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Её любовь, её надежды, её семья – всё рушилось в одно мгновение.
Она выбежала из подъезда и бросилась прочь, не разбирая дороги. Слёзы градом катились по лицу. Она не помнила, как добрела до своего дома. У подъезда, на лавочке, сидел Дмитрий. Увидев её заплаканное лицо, он вскочил.
— Что случилось? Кто вас обидел?
— Не ваше дело! – крикнула Аня и хотела пройти мимо.
— Анна, стойте! – он схватил её за руку. – Вы в таком состоянии, я не могу вас отпустить. Пойдёмте ко мне? Или хоть посидим где-нибудь, поговорим. Я вижу, вам нужно выговориться. Не бойтесь, я не причиню вам зла. Клянусь.
В его голосе было столько искренней тревоги, что Аня сдалась. Она устало кивнула и вошла в свой подъезд, жестом пригласив его за собой. Дома, за чашкой крепкого чая, она, захлёбываясь слезами, рассказала ему всё.
Дмитрий слушал молча, сжав кулаки. В его глазах горел странный огонь.
— Вот оно что, – тихо сказал он, когда она закончила. – Негодяй. Но ты, Аня, не спеши с выводами. Мало ли кто эта женщина? Может, родственница? Поговори с ним сначала. Всё выясни.
— Он не скажет правду.
— Не скажет – значит, сама увидишь. Но не руби с плеча. Если что… – он помолчал. – Если что, знай, ты не одна. Я рядом. И всегда помогу.
Часть шестая. Развязка
Прошло два месяца. Аня носила в себе страшную тайну и разрывалась между желанием всё выяснить и страхом. Но тут организм подсказал ей ответ. Она поняла, что беременна. Врач в женской консультации подтвердил: срок небольшой, но есть.
Аня вышла из поликлиники оглушённая. Ребёнок! Тот самый, которого так ждал Виктор. Тот самый, из-за которого он всё это затеял. Но теперь, зная правду, она не чувствовала радости. Только страх. Страх за себя, за будущего малыша. Она понимала, что если Виктор узнает, он сделает всё, чтобы забрать ребёнка. И её судьба будет предрешена – палата в психушке с решётками на окнах.
Вернувшись домой, она услышала голос мужа из коридора. Он говорил по телефону. Аня на цыпочках подкралась к двери и прижалась ухом к холодной обивке.
— Леночка, потерпи ещё немного, – услышала она его приглушённый голос. – Я уверен, Аня уже беременна. У неё глаза блестят, и вид какой-то… сам знаешь. Да, чую. Ещё немного, и мы уедем. Документы готовы, билеты заказаны. Нам хватит, комбинат этот я уже обобрал до нитки. Никто нас не найдёт. Главное – ребёнок.
Дальше Аня не слушала. Ей стало дурно. Она прислонилась спиной к стене и сползла на пол. Вот оно. Подтверждение. Она для него – лишь инкубатор.
Она заставила себя встать, отдышаться и через несколько минут, громко хлопнув дверью, вошла в квартиру. Виктор Павлович уже положил трубку и делал вид, что читает газету.
— Где была? – спросил он буднично.
— В поликлинике, – ответила Аня, глядя ему прямо в глаза.
Он встрепенулся, в его глазах зажглась хищная надежда.
— Ну и? Есть новости?
— Есть, – холодно сказала Аня. – Простуда у меня. Витаминов прописали.
Он не смог скрыть разочарования. Злоба на мгновение исказила его черты, но он быстро взял себя в руки.
— Лечись, лечись. А как вернусь из командировки, продолжим.
— Опять командировка? – внутри Ани всё кипело.
— Да, на три дня. Вещей много не надо.
На следующий день он уехал. Аня дождалась вечера, дождалась его звонка в «гостиницу» и поехала к Елене. Она постучала в дверь. Открыл ей сам Виктор Павлович. Увидев жену, он остолбенел. Из комнаты выглянула та самая женщина в кремовом.
— Ты? – выдохнул он. – Как ты… Откуда?
— Здравствуй, Витя, – сказала Аня. – Командировка, значит? А это, видимо, и есть та самая «гостиница»?
— Аня, спустись вниз. Мы поговорим, – его голос был ледяным.
— Нет уж. Давай здесь, при твоей Лене. Я всё знаю. И про неё, и про твой план. И про Таисию, и про Лидию. И про детей.
Он шагнул к ней, но Аня отступила.
— Не подходи. Мы разводимся.
— Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна с пузом? – он уже не скрывал свою сущность. – Ты думаешь, я тебя так просто отпущу? Ребёнок мой, и ты ничего не докажешь.
— Посмотрим, – Аня развернулась и, не оглядываясь, пошла вниз по лестнице.
Всю ночь она проплакала в сквере, а потом пошла к Клаве. Подруга, выслушав её, только ахала и прижимала руки к груди.
Наутро Аня вернулась домой за вещами. Виктор Павлович был там. Злой, как чёрт.
— Где шлялась?
— У любовника, – спокойно сказала Аня. – Пока ты по своим любовницам, я тоже времени не теряла.
Он ударил её. Аня пошатнулась, но устояла. И рассмеялась ему в лицо.
— Бей, Витя, бей. Это тебе не поможет. Мы разводимся. И запомни: я написала письмо в прокуратуру. О хищениях на комбинате. Ревизоры из Москвы уже едут.
Он побелел.
— Врёшь!
— Проверь.
Она собрала чемодан и вышла. В сквере её ждал Дмитрий. Он молча взял чемодан и повёл её к себе.
— Куда мы?
— Ко мне. Тебе некуда идти. А я никому не дам тебя в обиду. Будешь моей сестрой двоюродной, приехала погостить.
Часть седьмая. Месть
Прошло два месяца. Аня жила у Дмитрия в его небольшой комнатке в коммуналке. Живот её уже округлился. Она устроилась посудомойкой в столовую, чтобы иметь свои деньги. Дмитрий был с ней нежен и заботлив, ровно настолько, чтобы не нарушать её личное пространство. Он вёл себя как настоящий брат, и Аня была ему бесконечно благодарна.
Развод с Виктором Павловичем прошёл быстро. А тем временем ревизия из Москвы вскрыла такие хищения, что Верещагину грозил не просто срок, а вышка. Его арестовали прямо в кабинете.
В один из вечеров Дмитрий пришёл домой позже обычного, возбуждённый и какой-то торжественный.
— Аня, – сказал он, садясь напротив. – Я хочу, чтобы мы уехали. В деревню, к моей матери. Там тихо, спокойно. Воздух чистый. Тебе и ребёнку будет хорошо. Давай распишемся. Я буду ему отцом.
Аня удивлённо подняла на него глаза.
— Дима… но это же не твой ребёнок. Ты зачем тебе это?
— Потому что я люблю тебя, – просто ответил он. – Дурак был, что сразу не сказал. С первого дня, как увидел тебя на рынке, когда ты сметану разбила. Полюбил. И мне всё равно, чей это ребёнок. Твой – значит мой.
Аня молчала, переваривая его слова.
Через месяц они уехали. Деревня, куда привёз её Дмитрий, называлась Яблоневка. Название было красивое, но само село было обычным: деревянные дома, покосившиеся заборы, грязь по колено весной и осенью.
Мать Дмитрия, Елена Фёдоровна, встретила их приветливо, но с какой-то настороженностью. Это была статная женщина с седыми волосами и умными, пронзительными глазами. В ней чувствовалась порода, скрытая под простой одеждой.
Аня быстро уставала и много спала. В первую же ночь, напившись тёплого парного молока, она провалилась в глубокий сон без сновидений. Проснулась поздно, когда зимнее солнце уже вовсю заливало комнату.
Она хотела выйти, но голоса на кухне заставили её замереть. Говорили Дмитрий и его мать. Дверь была приоткрыта, и каждое слово было слышно.
— Ты уверен, сынок? – голос Елены Фёдоровны звучал тревожно. – Правильно ли ты поступаешь? Она же ничего не знает.
— Знает, мама. Она знает о нём достаточно. Но не знает обо мне. И не узнает. Так надо.
— Дима, это жестоко. Использовать девушку как орудие мести…
— Мести? – голос Дмитрия дрогнул. – А он не был жесток? Со мной? С тобой? Он бросил тебя, когда узнал, что ты беременна. Не захотел ребёнка от простой работницы. Для него главной была его Леночка. А ты осталась одна, в двадцать лет, с пузом, без кола и двора. Кто тебя пожалел? Кто помог? Я вырос без отца, зная, что где-то есть богатый и важный папочка, которому на меня наплевать. И я поклялся, что он за всё заплатит.
— Но при чём тут Аня?
— При том, мама. Она – его слабость. Он хотел от неё ребёнка больше всего на свете. И я нашёл её. Я следил за ним, узнал про неё. Всё подстроил. И встречу на рынке, и нашу «случайную» дружбу. Я подговорил Таисию пойти к ней. Я уговорил Аню написать анонимку, потому что знал про ревизора из области – его брата, который всё покрывал. Я всё продумал. Он потерял всё: свободу, честь, положение. И теперь он потеряет и жену, и ребёнка. Его ребёнок будет носить мою фамилию. Будет считать меня своим отцом. И когда-нибудь, когда Верещагин будет гнить в лагере, я напишу ему письмо. Расскажу, что у него есть взрослый сын, который его уничтожил. И что его новая жена и его дитя теперь мои.
— Господи, Дима… – Елена Фёдоровна всхлипнула. – А если она узнает? Она же тебя возненавидит.
— Не узнает. А если и узнает… я сделаю всё, чтобы она меня простила. Потому что я её и правда люблю. Сначала была только месть, а потом… потом я увидел её, живую, настоящую, добрую. И пропал. Так что, мама, это не только месть. Это моя жизнь.
Аня стояла за дверью, бледная как полотно. Ей казалось, что земля уходит из-под ног. Всё, что она считала искренним, оказалось ложью. Дмитрий, его забота, его нежность – всё это было частью большого, продуманного спектакля. Он использовал её как пешку в своей игре. Он такой же, как его отец! Такой же расчётливый и жестокий.
Ей стало дурно. Её тошнило от этого дома, от этих людей, от этой лжи. Нужно бежать. Немедленно.
Она дождалась, когда Дмитрий и его мать уйдут к председателю. Быстро собрала свой чемодан, накинула пальто и, пробираясь огородами, чтобы её не заметили, вышла на тракт, ведущий к станции. Она шла быстро, не чувствуя под собой ног. Только бы успеть, только бы уехать!
На станции она отсиделась в дежурке у пожилого стрелочника, сказав, что едет к больной сестре. А когда подошёл автобус до города, уехала.
Эпилог. Яблоневый свет
Прошло десять лет. Стоял тёплый августовский вечер. Анна сидела на веранде своего дома в небольшом посёлке на берегу тихой реки. В палисаднике буйно цвели флоксы, пахло мёдом и скошенной травой. Рядом на лавочке, положив голову ей на колени, дремал огромный рыжий кот.
За плетнём послышался топот босых ног, и во двор влетела вихрастая девчушка лет девяти, а за ней, смеясь, бежал мужчина в простой холщовой рубахе.
— Мама, мама! – закричала девочка. – Папка меня наловил целое ведро пескарей! Говорит, завтра уху будем варить!
— Молодец, Настенька, – улыбнулась Анна, погладив дочь по голове. – Помой руки и садитесь ужинать.
Вслед за девочкой на веранду поднялся Пётр Иванович, муж Анны, местный агроном. Он был простым, добрым человеком с натруженными руками и лучистыми морщинками вокруг глаз. Он подошёл к жене, наклонился и поцеловал её в висок.
— Устала? – спросил он заботливо. – Целый день на ногах.
— С тобой не устанешь, – ответила Анна, беря его за руку.
После побега из Яблоневки она вернулась в город, к Клаве. Та её приютила, не задавая лишних вопросов. Вскоре родилась дочь. Анна назвала её Настей – в память о той девочке, которую не спасла Таисия. Она устроилась работать в столовую, получила комнату в общежитии. Жили трудно, но честно.
А через пять лет она встретила Петра. Он приехал в город за запчастями для тракторов, зашёл в столовую пообедать, увидел её – и пропал. Два года он за ней ухаживал, приезжал из своего посёлка каждые выходные, носил цветы, водил в кино. А когда она наконец согласилась выйти за него, удочерил Настю и полюбил её, как родную.
За эти годы Анна родила Петру ещё троих: сына и двух дочек. Дом их всегда был полон детского смеха и гомона. О своём прошлом она старалась не вспоминать. Знала, что Верещагин получил большой срок и, говорят, умер в лагере от болезни. О Дмитрии она больше никогда не слышала, да и не хотела слышать.
В тот вечер, когда ужин был готов и вся семья собралась за большим деревянным столом, Анна смотрела на своих детей, на мужа, на закатное солнце, золотящее макушки сосен за околицей, и чувствовала безграничное, тихое счастье. Оно было совсем не таким, как в юности – бурным и ослепительным. Оно было спокойным, глубоким и тёплым, как вода в реке в июльский полдень.
— Мам, – спросила Настя, отправляя в рот ложку картошки с укропом. – А почему нашу деревню называют Яблоневая, если у нас яблонь почти нет?
Анна улыбнулась, глядя на закат.
— Не знаю, доченька. Может, потому что яблоки – это символ жизни, любви и нового начала. В каждой жизни, даже самой трудной, обязательно наступает весна, а потом и плодоносная осень.
Она посмотрела на Петра, который смотрел на неё с такой любовью и преданностью, что у неё сжималось сердце. «Я ни о чём не жалею, – подумала она. – Всё, что случилось, привело меня сюда. К нему. К ним. К этому закату. К этому покою».
За окном веранды, в сгущающихся сумерках, зажглись первые звёзды. А в доме было светло и тепло от любви, которая, пройдя через все испытания, наконец-то нашла свой настоящий, нерушимый дом. И не было в этом свете ни тени прошлого, ни горечи обид – только благодарность за каждый прожитый день.
