«Ломайте эту хибару!» — вопил предприниматель, не подозревая, что к дому подошел офицер спецназа
Николай не признавал это время года. В эту пору небеса утрачивали прежнюю высоту, опускаясь все ниже, пока не начинали касаться макушек старых тополей, словно пробуя их на прочность влажной серой ватой. Земля под ногами превращалась в тяжелое, маслянистое месиво, цепляющее подошвы сапог с настойчивостью голодного пса. Автобус, дребезжащий, обшарпанный, точно старая консервная банка, выплюнул его на разбитом повороте, окутал горьким облаком отработанного топлива и укатил в молочную пелену, унося с собой последние звуки цивилизации.
До околицы оставалось шагов полторы тысячи, не меньше. Рюкзак, верный спутник многих дорог, привычно врезался лямками в плечи, но эта тяжесть была приятной, почти ласковой. Внутри, застегнутые наглухо, покоились дары: теплый оренбургский платок, тонкий, как паутина, но хранящий жар лучше любой печи; коробка с марципанами, которые бабушка Вера обожала больше прочих сладостей; и стеклянная банка, где темной нефтью поблескивал свежемолотый кофе с ароматом шоколада. Николай не набирал знакомый номер. Он хотел увидеть тот самый свет в ее выцветших глазах, когда калитка распахнется, и он шагнет во двор. Четыре года, отданных чужим широтам. Долгая реабилитация в белоснежных палатах, где время текло сквозь пальцы, как сухой песок. Он вымотался. Душой, телом, каждой клеткой. Ему грезилась неспешность. Потрескивание березовых поленьев в нутре кирпичной печи. Запах дрожжевого теста и топленого молока.
Но греза разбилась о явь, не успев начаться.
Еще за километр, на подходе к порядку, именуемому Садовой улицей, он уловил вибрацию. Низкую, въедливую, от которой закладывало уши. Дизельный двигатель на малом газу — это звук хищника, затаившегося в засаде. Николай прибавил шагу, перемахивая через зеркальные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Родной штакетник, выкрашенный его собственноручно пять лет назад в цвет морской волны, сиротливо лежал на земле, выломанный с мясом, точно сломанное ребро.
У распахнутых ворот, вдавив тяжелые колеса в податливый чернозем, замер внедорожник. Матовый, хищный, с тонированными стеклами, не пропускающими свет. Опершись на капот, двое в одинаковых стеганых куртках лузгали семечки, сплевывая шелуху прямо в грязь, к ногам. Их лица, сытые и безучастные, не выражали ни скуки, ни интереса — лишь тупую покорность механизмам.
А у крыльца, под низкой кровлей, где сохли пучки зверобоя и мяты, стоял мужчина. Длинное пальто верблюжьей шерсти, шерстяной шарф, начищенные ботинки. Он нависал над сгорбленной фигурой в старой ватной фуфайке, застиранной до серости, словно грозовая туча над одиноким колоском.
— Ты, мать, берега попутала? — Голос незнакомца был скрипучим, как несмазанная петля. — Я тебе крайний срок обозначил. У меня экскаватор арендован, подрядчики на объекте, деньги на ветер летят! Мне плевать на твой склероз!
— Милый, родненький, да как же я без углов своих? — Голос бабушки Веры, когда-то певучий, похожий на ручей, теперь срывался в сухой, надтреснутый шепот. — Мой-то здесь схоронен, за оградкой. И курятинка моя, и Зорька… Зиму как пережить на чужой стороне?
— В богадельню поедешь! Тепло, кормежка, порядок! — рявкнул мужчина, и злоба его была столь плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Носком безупречной обуви он пнул жестяное ведро, что стояло на нижней ступени. Ведро жалобно взвыло, запрыгало по утоптанной дорожке и с глухим стуком врезалось в поленницу. — Сноси лачугу! — бросил он через плечо, обращаясь к своим подручным. — Бабка решила в концлагере поиграть, будем по понятиям действовать!
Один из парней в стеганке отлепился от капота, сыто усмехнулся, хрустнул шеей и шагнул к крыльцу.
Николай не издал ни звука. Он не сорвался на бег. Он просто ступил на территорию двора, как входит хозяин в собственную горницу. Рюкзак скользнул с плеча, бесшумно опустился на мокрую траву.
Парень заметил его, лишь когда между ними осталось расстояние вытянутой руки.
— Эй, здоровяк, ты с какого переулка? — начал он, но закончить фразу не успел.
Николай шагнул вперед, сокращая дистанцию. Движение вышло коротким, экономным, отточенным долгими годами. Противник охнул, сложился пополам, ловя ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало. Второй попытался зайти сбоку, инстинктивно сжав кулаки, но остановился, встретившись взглядом с незваным гостем.
В глубине зрачков Николая не полыхало пламя ярости. Там стыл иной холод. Та мертвая, абсолютная усталость, что бывает у людей, заглянувших за грань, где слова теряют вес, а жесты обретают цену. Он смотрел на второго, как смотрит уставший волк на лающего шавку, понимая, что если огрызнется — порвет.
— Замерли оба, — проронил Николай. Негромко, почти ласково.
Мужчина в верблюжьем пальто резко обернулся. Его холеное лицо, с гладкой, ухоженной кожей, дернулось в гримасе удивления, быстро сменившейся брезгливостью.
— Ты чей такой отчаянный? С какой ямы вылез? Я тебя звал?
Николай шагнул к бабушке. Она подняла голову, щурясь, словно на яркое солнце, и смотрела на него снизу вверх, не веря своим глазам. Морщинистые руки прижались к груди, к тому месту, где под фуфайкой билось старое, изношенное сердце.
— Коленька… — выдохнула она. Это имя прозвучало не как слово, а как молитва, наконец-то услышанная. — Вернулся… Родной мой…
Он обнял ее, притянул к себе. Сквозь ткань фуфайки чувствовал острые лопатки, хрупкость, какой не было прежде. От нее пахло все так же — сухой мятой, валокордином и нафталином. Эти запахи были самим детством.
— Дома я, баб Вера. — Он осторожно коснулся губами ее седой макушки. — Иди в избу. Самовар на огонь ставь. Я сейчас.
— Ах ты, Рэмбо доморощенный! — Мужчина в пальто подскочил к нему, брызгая слюной, теряя остатки респектабельности. — Ты понимаешь, на кого рот разеваешь? Я Борис Сергеевич Кащеев! У меня полрайона в кармане! Ты мне за охранника сейчас ответишь по полной!
Николай обернулся неторопливо. Приблизился к Кащееву вплотную. Тот был выше на полголовы, грузнее, но попятился, чувствуя исходящую от этого невзрачного человека в старой куртке волну непредсказуемой, сдерживаемой силы.
— Внемли сюда, Боря, — голос Николая был тих, почти ласков, но в нем звучал металл, закаленный в таких кузницах, о которых Кащеев не имел понятия. — Забирай своих клоунов. Грузи их в свой драндулет. И чтоб через шестьдесят секунд здесь даже запаха твоего парфюма не осталось. Иначе я тебе этот флакон в глотку забью.
Кащеев побагровел, налился дурной кровью.
— Ты мне угрожать? — просипел он. — Да я завтра приеду с бригадой, я этот сарай по бревнышку разнесу! И тебя, герой, за компанию!
Он дернул плечом, отворачиваясь, махнул рукой подручным. Тот, что лежал на земле, уже поднялся, держась за ребра. Джип взревел, взрыхлил колесами клумбу с почерневшими стеблями георгинов, выплюнул комья грязи и исчез в тумане, только красные огни фонарей мелькнули и погасли.
В доме пахло остывшей печью и тревогой. На столе, накрытом клеенкой в мелкий цветочек, сиротливо темнела сковорода с жареной картошкой, покрытой тонкой ледяной пленкой жира. Бабушка Вера суетилась, выставляя из погреба банки: огурцы с укропом, маслята в рассоле, моченую бруснику. Но руки ее дрожали так, что стекло звенело о стекло, выдавая страх с головой.
— Они месяц как объявились, — говорила она, глядя не на внука, а в черноту оконного стекла. — Сперва ходили ласковые. Купить участок хотели. Смешные цены называли, смешнее некуда. А потом этот Кащеев прикатил. Сказал — коттеджный поселок ставить будем. Для тех, кто от жизни устал. Речка вон, лес, красота.
— Кто еще подписался? — Николай мешал ложечкой чай, крепкий, терпкий, пахнущий смородиновым листом.
— Вся улица, почесть, — вздохнула старушка. — У Петровых скотина пропала, нашли потом в овраге… бездыханную. У Семеновых баня загорелась, сама собой, среди ночи. Люди не железные, Коля. У Кащеева сват в управе, а свояк в полицейском управлении. Куда нам, восьмидесятилетним, против такой артиллерии?
Николай слушал, и внутри него сжималась стальная пружина. Он слишком хорошо изучил эту породу. Кащеев не шутил. Если сказал «завтра» — значит, завтра приедет. И не один. А с целым арсеналом наглости и безнаказанности.
— Бумаги на дом где лежат?
— В комоде, в шкатулке. В порядке всё, Коленька. Все выправлено.
— Хорошо. Ты ложись, баб Вер. Я ночевать буду во дворе.
Ночь опустилась на Сосновку густая, беззвездная. Николай не спал. Он обошел владения по периметру, примечая каждую слабину. Забор из горбыля — декорация, не преграда. Сзади, за огородом, сразу лес — стена темная, молчаливая. Дом сухой, старый, как трут.
Он вышел на крыльцо. Закурил, прикрывая огонек зажигалки ладонью. Связь здесь ловилась плохо, пришлось забираться на чердак, дыша вековой пылью и паутиной.
Набрал номер. Гудки длинные, тягучие.
— Да? — Голос в динамике звучал бодро, несмотря на глубокую ночь.
— Гриша, свои. Это «Молчун».
— Молчун! Живой экземпляр! — в голосе прорезалась радость. — Мы тут запросы на тебя отбивали, думали, ты еще в санатории, на курорте.
— Я у родни, в Сосновке. Попал в заварушку. Местный барыга распоясался. Завтра обещает тяжелую технику пригнать, дом сносить. Бабушку на улицу выставить. Крышует его кто-то из ваших коллег, по старой памяти.
— Сколько ртов?
— Днем трое гуляло. Завтра, думаю, набежит толпа. Плюс у него ресурс административный. По закону нам его не взять.
— Скинь маяк. Мы с пацанами как раз под Рязанью, у Глеба родители живут. К рассвету подкатим.
— Гриш, вы без… экстрима. Тут люди пожилые, им волноваться ни к чему.
— Обижаешь, брат. Мы люди интеллигентные. Разговор поддержим, чаю попьем.
Николай спустился с чердака, стряхивая с одежды клочья ветхой ваты. До утра оставалось три часа. Три часа тишины, нарушаемой лишь стуком маятника в бабушкиной комнате да вздохами старой печи.
Рассвет в это время года наступал неохотно. Туман лежал в низинах плотным слоем, скрывая изгибы реки и верхушки елей. Николай сидел на крыльце, нанизывал на лезвие складного ножа дольку антоновки. Бабушку он упросил не выходить из спальни. Она лишь кивнула, послушная, как в детстве, когда он болел, а она сидела у его постели.
Они приехали ровно в девять. Кащеев слов не бросал на ветер.
Первым из белесой пелены выплыл трактор. Не бульдозер — экскаватор-погрузчик, желтый, с ковшом, задратым кверху, как клюв доисторической птицы. Следом, тяжело урча, вползли два внедорожника и белый микроавтобус с тонированными стеклами.
Кортеж замер у покосившегося штакетника.
Кащеев вышел первым. Сегодня на нем была короткая кожаная куртка, начищенные ботинки и уверенность в полной безнаказанности. Рядом с ним пристроился верзила со шрамом через всю скулу — профессиональный вышибала, судя по повадкам. Из микроавтобуса посыпались люди. Николай насчитал четырнадцать. Разномастная компания: бритые затылки, спортивные штаны, камуфляж. В руках черенки от лопат, бейсбольные биты, куски арматуры.
— Ну что, боец? — Кащеев улыбнулся широко, сыто. Эта улыбка говорила о власти, о деньгах, о том, что закон для него — лишь строка в дорогом буклете. — Вещи собрал? Или помочь с эвакуацией?
Николай поднялся с крыльца. Откусил яблоко. Сочный хруст прозвучал в тишине набатом.
— Я вчера тебя предупредил, Боря. У тебя со слухом беда?
— Круши забор! — взвизгнул Кащеев, обращаясь к водителю экскаватора. — А с этим храбрецом мои мальчики побеседуют! По душам!
Экскаватор чихнул солярным выхлопом, лязгнул гусеницами, вгрызаясь в грунт. Толпа с битами колыхнулась, потекла к калитке. Николай остался стоять на крыльце. Один. В старой вязаной кофте, штопаной на локтях.
Наемники входили во двор вальяжно, чувствуя численный перевес. Верзила со шрамом ухмыльнулся, поигрывая монтировкой.
— Слышь, паря, ложись пузом на землю. Целее будешь. Мы тебя только по ногам немного поучим, чтоб неповадно было старшим грубить.
И в этот момент тишину утра разорвал иной звук. Не натужный вой строительной техники, а упругий, злой рокот мощных моторов.
Все головы развернулись, как по команде.
Со стороны леса, разбрасывая веера жидкой грязи, вылетели два «Патруля». Не бронированные, гражданские модификации, но внушительные, приземистые, словно звери, готовые к прыжку. Они затормозили резко, заблокировав выезд внедорожникам Кащеева.
Двери распахнулись одновременно.
Из машин вышли семеро. Никто не кричал, не брал в руки оружие, не принимал боевых стоек. Они просто выстроились в линию, спокойно, неторопливо. Крепкие мужчины, старше Николая, но того же замеса. Обычная одежда — флисовые кофты, походные штаны, удобная обувь. Но стояли они так, как умеют стоять лишь те, кто знает цену человеческой жизни. Плечо к плечу.
Григорий — жилистый, с проседью в рыжеватых волосах и цепкими, веселыми глазами — сделал шаг вперед.
— Здравия желаю, граждане хорошие, — его голос прозвучал буднично, почти дружелюбно. — А что за слет юных натуралистов у нас тут? Пригласительные были? Флажки установлены?
Кащеев дернулся, теряя лоск.
— Территория частная! Мы вопросы хозяйственные решаем! Вы вообще кто такие?
— Мы? — Григорий улыбнулся открыто, беззлобно. — Мы, можно сказать, волонтеры. Помогаем одиноким старушкам грядки полоть, крыши чинить. А вы, я погляжу, с инициативой. Только инициатива ваша, гражданин, попахивает, простите, несвежими продуктами.
— Уберите их! — Кащеев сорвался на фальцет, брызгая слюной. — Всех уберите, я сказал!
Толпа с битами, подгоняемая окриками верзилы со шрамом, ринулась вперед.
Столкновение заняло минуту пятьдесят секунд. Григорий и его товарищи работали без суеты, без лишней жестикуляции. Профессионально, сухо, даже скупо. Каждый удар противника встречал пустоту, каждый замах оборачивался болезненным знакомством с землей.
Верзила со шрамом занес монтировку над Григорием. Тот качнулся в сторону, перехватил запястье, провернул его по оси, одновременно ставя подножку. Верзила рухнул мешком, выдохнув воздух из легких. Григорий аккуратно прижал его руку в локте, ограничивая подвижность.
— Лежать, памятник! — рявкнул кто-то из приехавших. Голос у него оказался такой силы, что даже водитель экскаватора заглушил мотор и, не сговариваясь, поднял руки вверх, демонстрируя ладони.
Спустя две минуты вся команда Кащеева пребывала в горизонтальном положении, оглушенная не столько болью, сколько скоростью собственного поражения. Сам Кащеев стоял у джипа, белый, как свечной воск. Николай неторопливо приблизился к нему.
— Боря, — произнес он все так же тихо. — Телефон свой вынь.
— З-зачем? — зубы бизнесмена выбивали дробь.
— В мировую паутину загляни. На досуге.
Кащеев послушно, трясущимися пальцами, вытащил смартфон последней модели.
Григорий подошел сзади, заглянул через плечо, насвистывая незатейливый мотив.
— О, оперативно журналисты работают. Уже и заголовок придумали. Гляди-ка: «В Сосновке предотвращен самострой: бизнесмен Кащеев и его покровители в администрации попали на видео». И сюжет с утра пораньше. Качество, кстати, отличное.
На экране смартфона крутилась запись. Вчерашняя. Кащеев, пинающий ведро. Кащеев, орущий на сгорбленную старушку. Кащеев, обещающий снести дом «к чертям собачьим».
— У меня, Боря, круг общения обширный, — пояснил Николай. — Гриша вот, он не только спортом увлекается. У него друг на телевидении трудится, очень принципиальный человек. Этот сюжет уже в генеральной прокуратуре посмотрели. И в приемной губернатора. Там, знаешь, народ тоже не железный, некоторые даже спасать свои кресла любят.
Смартфон выскользнул из пальцев Кащеева, шлепнулся в грязь. По стеклу поползла паутина трещин.
— Договоримся? — выдохнул он одними губами. — Я решу вопросы. Деньги решают.
— Договоримся, — кивнул Николай. — Ты сейчас погрузишь своих орлов. Заберешь эту желтую саранчу. И исчезнешь из этой деревни. Навсегда. А если я узнаю, что кто-то из соседей моей бабушки споткнулся на ровном месте… Ты меня услышал?
Кащеев закивал часто, мелко, словно китайский болванчик на пружине.
Полицейские машины приехали через час. Но не районные — спецбатальон из областного центра. Губернатор, получив сигнал о готовящемся резонансе, распорядился провести проверку с пристрастием. Кащеева и его свиту, включая верзилу со шрамом, усадили в служебный транспорт без лишних церемоний, игнорируя возмущенные крики о «своих людях» и «полезных знакомствах».
Вечером в бабушкином доме негде было яблоку упасть.
Стол сдвинули к окну, накрыли чистой скатертью. Пахло жареной картошкой с луком, укропом, печным теплом. Григорий травил байки, мужчины смеялись, передавая друг другу солонку. Николай разливал по кружкам смородиновый чай. Бабушка Вера сидела во главе стола, раскрасневшаяся, помолодевшая, и подкладывала гостям пирожки с ливером, приговаривая:
— Ешьте, сынки, ешьте. Я нынче с утра и не чаяла уже… Думала, всё, кончилась моя Сосновка. А вы вон какие орлы.
— Да что вы, Вера Матвеевна, — отмахивался Григорий, уплетая уже третий пирожок. — Мы сами давно в деревню просились. Воздух у вас — закачаешься. Не то что в городе.
Когда совсем стемнело, вышли на крыльцо. Туман развеялся, небо очистилось, и на черном бархате зажглись звезды — крупные, острые, какие высыпают только поздней осенью, перед первым снегом.
— Дальше что думаешь? — спросил Григорий, прикуривая, прикрывая огонек ладонью.
Николай смотрел на лес, на покосившийся забор, который они сегодня уже успели подремонтировать — наскоро, но крепко.
— Останусь. Кровлю перестилать надо, пока осадки не зарядили. Сарай подправить, утеплить. Да и сад…
— Что сад?
— Бабушка говорит, старые яблони вымерзли. Новые посадить надо. Штрифель. Белый налив. Антоновку, конечно.
Григорий улыбнулся, хлопнул его по плечу. Ладонь легла тяжело, по-братски.
— Это надолго. Это правильно. Созидать — оно всякой войны дороже.
На рассвете друзья уехали. Николай стоял у калитки, смотрел вслед машинам, пока они не скрылись за поворотом, не растворились в утренней дымке. Потом обернулся к дому. В окне теплился огонек, мелькала тень — бабушка Вера уже хлопотала у печи, ставила опару на новый пирог.
Николай прошел в сарай, выбрал лопату. Штык вошел в землю с трудом, грунт за лето и осень слежался, отяжелел. Но он копал упрямо, размеренно, метр за метром. Он знал: если посадить корень с верой, с заботой, с мыслью о будущем, он обязательно примется. Даже в ноябре. Даже под первым снегом. Потому что настоящая сила — не в громе и лязге гусениц, не в громких фамилиях и толщине кошелька. Она здесь, в этой промерзшей земле, в этих стенах, помнящих голоса прадедов, в этих корявых руках, месивших тесто еще затемно.
Он воткнул лопату в отвал, присел на корточки, разминая пальцами холодный ком. Пахло прелью, дальним дымком, свободой.
В доме запел самовар. Бабушка Вера вышла на крыльцо, закутавшись в пуховый платок — тот самый, что он привез вчера. Смотрела на внука, и в выцветших глазах ее стояло такое счастье, какого он не видел у нее со дня собственного отъезда.
— Коленька, — позвала она тихо. — Иди чай пить. Успеется твоя земля.
— Иду, баб Вер, — отозвался он. Поднялся, отряхнул ладони.
И пошел к дому, где горел свет, где пахло детством, где ждали. Где теперь, после стольких дорог, поражений и редких побед, начиналась его новая жизнь. Тихая. Коренная. Настоящая.
