Он спас рысь, вытащив её прямо из пасти волка. А ровно через год она пришла — гордая и положила к его ногам своё потомство
Хозяйка Туманного мыса
Часть первая. Та, что ждёт прилива
Берег в этих краях не знал суеты.
Океан бился в гранитные скулы мыса с методичностью кузнечного молота, и скалы отвечали ему глухим, утробным гулом. Волны приходили и уходили, оставляя на камнях кружево пены, обломки кораблей, погибших задолго до рождения прадедов нынешних рыбаков, и — изредка — то, что нельзя было объяснить.
Дом Варвары Прокофьевны Стояновой стоял на самой оконечности мыса уже тридцать один год. Никто не мог сказать, кто построил его первым — местные уверяли, что стены помнят ещё лопарские шаманы, а советские географы в тридцатых лишь подновили кровлю. Сама Варвара Прокофьевна не интересовалась историей строения. Ей достаточно было того, что крыша не течёт, печь дышит ровно, а ветер не выдувает тепло из щелей.
Ей было шестьдесят два.
В прошлом — доцент кафедры мерзлотоведения, кандидат наук, автор тридцати четырёх публикаций. В настоящем — женщина, которая разучилась говорить с людьми и вела беседы с морем. Море было собеседником куда более внимательным, чем иные коллеги по университету: оно не перебивало, не спорило, не требовал ссылок на первоисточники. Оно просто слушало — тысячелетиями, терпеливо, равнодушно.
— Сегодня норд-ост, — сказала Варвара Прокофьевна утром, прикладывая ладонь к оконному стеклу. — К вечеру шторм. Надо бы сети проверить.
Завтрак её был скуден: чай из сушёного иван-чая, ломоть хлеба, вчера упущенный в соль, да горсть морошки, припрятанной с прошлого лета. Она ела медленно, глядя, как запотевает стекло от дыхания, как белые барашки разбегаются по серой глади залива.
Раньше здесь было людно. Восьмидесятые гремели стройками, на мысу работала метеостанция, приходили траулеры, женщины в платках торговали копчёной камбалов. Потом грянули перемены, станцию закрыли, люди разъехались. Остались только старики, да и тех с каждым годом становилось меньше.
Варвара Прокофьевна осталась.
Она не бежала от мира — мир сам отступил от неё, оставив на отмели, точно обломок шхуны. Смерть мужа, сгинувшего в ледовом плену на Шпицбергене, случилась за девять лет до её переселения на мыс, но боль не утихала, а лишь меняла форму. Сначала она была острой, рвущей, как свежий разрез. Потом сделалась тупой, ноющей — такой живут с застарелым радикулитом. А к пятидесяти трём превратилась в часть тела, вроде лишнего пальца или несросшегося перелома: не мешает, но помнишь о нём всегда.
Она вышла на крыльцо, когда солнце уже поднялось над горизонтом, разогнав предрассветную синеву. Ветер ударил в лицо, солёный, жёсткий, пахнущий водорослями и дальней землёй. Чайки кричали над причалом, ругаясь из-за добычи.
Варвара Прокофьевна спустилась к воде.
Сети она ставила не ради пропитания — рыбы в округе хватало, да и пенсия позволяла не голодать. Это был ритуал. Способ удержать течение времени, заставить день обрести форму: проверить сети, поправить поплавки, снять улов. Сегодня в ячеях запуталось три камбаловые рыбины, морской ёж да чей-то резиновый сапог, изъеденный солью до дыр.
— И откуда ты взялся? — спросила она у сапога, выбирая сеть.
Сапог, разумеется, не ответил.
Она уже собралась уходить, когда заметила это.
Сначала Варвара Прокофьевна подумала, что ей мерещится. На фоне серых валунов, о которые с шипением разбивался прибой, лежало нечто тёмное, бесформенное. Тюлень? Выброшенная коряга? Обломок днища?
Нет.
Она подошла ближе, и сердце, привыкшее к ровному ритму одиночества, пропустило удар.
Человек.
Мужчина лет тридцати пяти — тридцати семи, в чёрном гидрокостюме, изорванном в клочья о прибрежные скалы. Лицо его было обращено к небу, веки плотно сомкнуты, на виске запеклась кровь. Пальцы правой руки, неестественно вывернутые, всё ещё сжимали обрывок троса.
Варвара Прокофьевна опустилась на колени, не чувствуя холода камней. Приложила пальцы к шее незнакомца.
Толчок.
Ещё один.
Слабый, неровный, ускользающий — но пульс бился.
— Живой, — выдохнула она.
Ветер тут же унёс это слово, развеял над волнами, но было уже неважно. Варвара Прокофьевна знала: она не пройдёт мимо. Она не умела проходить мимо.
— Ну, помогай, — сказала она себе, подхватывая тяжелое, обмякшее тело. — Только не вздумай умереть по дороге. Слышишь? Я не для того тебя нашла.
Она тащила его полтора километра.
Спина ныла, ноги разъезжались на мокрой гальке, лёгкие жгло огнём. Она падала, поднималась, снова падала, но не выпускала его из рук. Куртка на груди незнакомца промокла от крови и морской воды, лицо осунулось до синевы, но дыхание — хоть и поверхностное, прерывистое — сохранялось.
— Терпи, — шептала Варвара Прокофьевна, переступая через валуны. — Терпи, родимый. Сейчас в тепло. Сейчас отогрею. Сейчас.
В дом она ввалилась уже на остатках сил, опустила ношу на широкую лавку у печи. Руки дрожали. Она не помнила, когда в последний раз так дрожали руки — кажется, тогда, двадцать девять лет назад, когда ей принесли казённый конверт с извещением.
— Не смей, — сказала она громко, кому — себе или ему, — не имеешь права.
Она разрезала гидрокостюм ножницами, бережно, стараясь не задеть кожу. Тело под неопреном оказалось испещрено шрамами: старые, белые, похожие на трещины во льду, и свежие, ещё розовые. Особенно глубокой была рана на левом боку — рваная, с неровными краями. Металл? Осколок стекла? Зубы морского зверя?
Неважно.
Варвара Прокофьевна работала молча. Перекись, йод, бинты — всё нашлось в старом чемоданчике, который не открывался со дня смерти матери. Иглы она прокалила над огнём, кетгут размочила в тёплой воде. Швы ложились ровно, один к одному — навык, приобретённый в студенческие годы на практике в фельдшерско-акушерском пункте, не забылся.
— Красиво будет, — бормотала она, затягивая узел. — Аккуратно. Чтоб как новенький. Чтоб и следа не осталось.
Она не заметила, как наступил вечер. За окном стемнело, ветер усилился до штормового, волны били в берег с артиллерийской мощью. Керосиновая лампа отбрасывала на стены пляшущие тени, и в этом дрожащем свете лицо незнакомца казалось высеченным из слоновой кости.
Варвара Прокофьевна закончила перевязку, укрыла его тулупом и села рядом, прямо на пол, прислонившись спиной к печи.
— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь всё зависит от тебя.
Человек не шевелился.
Только дыхание стало чуть глубже, ровнее.
Варвара Прокофьевна смотрела на него, и впервые за много лет ей не хотелось говорить. Не с ним — с собой. О том, что это — не случайность. Что море не выбрасывает на берег тех, кто не должен быть найден. Что у каждого прилива есть цель, даже если разум отказывается это принимать.
— Я назову тебя Степаном, — решила она. — В честь отца. Он тоже был упрямым и тоже не хотел умирать.
За окном шторм достиг апогея.
А в доме на краю мыса, в тепле и тишине, человек по имени Степан делал первый, самый трудный вдох в своей новой жизни.
Часть вторая. Стеклянный берег
Степан очнулся на третьи сутки.
Варвара Прокофьевна в это время мешала уху в чугунке и не сразу заметила, что взгляд, устремлённый в потолок, стал осмысленным. Она обернулась, когда услышала хриплый, надорванный звук:
— Где… я?
Голос был чужим, незнакомым, с акцентом, который она не могла идентифицировать. Не норвежский, не немецкий. Что-то другое, более древнее, более глубокое.
— Дома, — ответила она, подходя ближе. — У себя дома. Ты на мысе Стеклянном. Это Кольский берег. Ты помнишь, как сюда попал?
Степан закрыл глаза. Веки его дрожали — видимо, внутри бушевала буря, не менее сильная, чем та, что всё ещё сотрясала океан.
— Корабль, — сказал он наконец. — Мы шли… Мы должны были… Я не помню.
— Ничего, — Варвара Прокофьевна присела на край лавки. — Не торопись. Память вернётся.
— Сколько я здесь?
— Третий день.
Он попытался приподняться и тут же замер, скривившись от боли. Рука метнулась к перевязанному боку.
— Тихо, — остановила его Варвара Прокофьевна. — Швы разойдутся. Лежи смирно.
— Кто вы?
— Я та, кто нашла тебя на берегу.
— Вы врач?
— Нет. Бывший мерзлотовед.
Степан посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В глазах его, тёмно-серых, почти стальных, не было страха. Только настороженность и — она готова была поклясться — благодарность.
— Я должен… заплатить, — сказал он.
— Чем же? — усмехнулась Варвара Прокофьевна. — У тебя ни документов, ни вещей. Только гидрокостюм в клочьях.
— Я отработаю.
— Работа здесь одна: рыбу ловить, дрова колоть, штормы пережидать. Справишься?
— Справлюсь.
— Вот и договорились.
Так началась их жизнь.
Первые две недели Степан почти не вставал. Раны заживали медленно — сказались солёная вода и переохлаждение. Варвара Прокофьевна меняла повязки, варила уху и настой из шиповника, поправляла сползающее одеяло. Разговаривала с ним, как с собакой или морем — не ожидая ответа, просто заполняя тишину.
— У меня муж тоже в море ушёл, — рассказывала она, штопая старую сеть. — Двадцать девять лет назад. На Шпицбергене. Лёд тронулся раньше срока, а они не успели. Я потом на мыс уехала. Думала, ближе к нему буду. Глупо, да?
— Нет, — ответил Степан. — Не глупо.
Она подняла голову, удивлённая тем, что её услышали.
— Ты почему не спишь?
— Не хочется.
— Тогда скажи: откуда ты родом?
Он молчал долго, так долго, что она уже решила: не ответит. Потом сказал:
— С острова.
— Как называется?
— Не помню.
— А родители?
— Не помню.
— А как ты оказался на корабле?
— Не помню.
Варвара Прокофьевна отложила сеть.
— Врёшь, — спокойно сказала она. — Глаза у тебя честные, а врёшь ты плохо. Но я не следователь. Не хочешь говорить — не говори. Море само выносит правду на берег, когда придёт срок.
Степан не ответил. Он смотрел в потолок, и в серых глазах его отражалось пламя керосиновой лампы.
На третьей неделе он впервые вышел на крыльцо.
Стоял октябрь, но осень в этих широтах затяжная, мягкая. Туман висел над водой, точно ватная перина, и чаек не было слышно. Степан опирался на костыль, который Варвара Прокофьевна смастерила из старой швабры, и жадно вдыхал солёный воздух.
— Красиво, — сказал он.
— Это север, — ответила она. — Север не бывает красивым. Он бывает суровым, величественным, пугающим. Красота — это про юг.
— Нет, — возразил Степан. — Красота — это когда видишь то, чего не видел раньше. Я не видел такого тумана.
Варвара Прокофьевна промолчала. В этом «не видел раньше» ей почудилось что-то странное. Будто он говорил не о тумане, а о чём-то другом.
Через месяц Степан уже помогал по хозяйству.
Колол дрова — неуклюже, со сноровкой человека, никогда не державшего в руках топора, но старательно. Чинил сети — пальцы его, длинные, гибкие, быстро освоили вязание узлов. Топи́л печь — и каждый раз удивлялся, как огонь поедает поленья.
— Ты словно в первый раз это видишь, — заметила как-то Варвара Прокофьевна.
— Так и есть, — тихо ответил Степан. — Там, откуда я родом, нет печей.
— И чем же греетесь?
— Мы не мёрзнем.
Она не стала уточнять. К тому моменту она уже поняла: Степан — не беглый каторжник и не жертва кораблекрушения. Он был кем-то другим. Кем-то, кого океан вынес на её берег не случайно, но с какой целью — оставалось загадкой.
Однажды ночью Варвара Прокофьевна проснулась от холода.
Печь прогорела, угли едва тлели, а ветер, прорываясь сквозь щели, выдувал остатки тепла. Она накинула тулуп, вышла в горницу — и замерла.
Степан стоял у окна.
Он не смотрел на море. Он смотрел на луну — полную, белую, похожую на прорубь в ночном небе. И лицо его в этом холодном свете было странным: отрешённым, почти нечеловеческим.
— Степан, — окликнула она. — Ты чего не спишь?
Он вздрогнул, обернулся.
— Звала, — сказал он.
— Кто звал?
— Луна. Она меня зовёт. Каждую ночь.
Варвара Прокофьевна перекрестилась. Она не была набожной, но жест получился сам собой.
— Ты болен, — сказала она. — Иди ложись.
— Я не болен, — покачал головой Степан. — Я просто… другой. Я не знаю, как вам объяснить. Там, откуда я пришёл, нет таких слов.
— А есть какие?
— Есть звуки. Есть цвета. Есть течение. Мы говорим не ртом, мы говорим… всем собой.
Варвара Прокофьевна медленно опустилась на лавку.
— Кто ты? — спросила она.
Степан подошёл ближе, сел напротив. Взял её руки в свои — они были холодными, но не ледяными. Просто прохладными, как морская вода в августе.
— Я не знаю, — признался он. — Я помню только море. Оно несло меня очень долго. Я думал, что умру. А потом меня выбросило на ваш берег, и вы нашли меня.
— И ничего больше?
— Ничего. Иногда приходят обрывки. Белый город. Голоса. Свет. Но я не могу сложить их в картину.
Варвара Прокофьевна молчала, глядя на него. Она могла бы испугаться. Могла бы прогнать. Могла бы вызвать санитаров из районного центра, чтобы те увезли странного человека в палату с мягкими стенами.
Но она не сделала ничего из этого.
— Значит, будешь жить, — сказала она. — А память… Память либо вернётся, либо нет. Я тоже многое забыла. Иногда это единственный способ выжить.
— Вы мудрая, — сказал Степан.
— Нет. Просто старая.
— Нет, — повторил он. — Мудрая.
Часть третья. Тот, кто ищет ответы
Иннокентий Павлович Лужин не верил в чудеса.
В свои сорок три года он работал старшим оперуполномоченным в Североморском линейном отделе МВД на транспорте и привык к тому, что мир устроен просто: есть преступление, есть наказание, есть доказательства, есть приговор. Всё остальное — лирика, которой нет места в протоколах допросов.
Он занимался розыском без вести пропавших уже пятнадцать лет. За это время насмотрелся всякого: люди тонули, замерзали, срывались в ущелья, попадали под лавины, уходили в запой и объявлялись через год в другом городе с новой семьёй. Каждое дело имело логическое объяснение.
Дело «Севморпуть-7» не имело никакого.
Научно-исследовательское судно «Академик Шокальский» вышло из Мурманска 12 сентября с двадцатью тремя членами экипажа на борту. Задача: мониторинг ледовой обстановки в Баренцевом море. Срок: три недели.
15 сентября судно подало штатный сигнал. 16-го — ещё один. 17-го радиосвязь прервалась.
Когда спасатели вскрыли контейнеровоз, дрейфующий в трёхстах милях от мыса Желания, внутри не оказалось никого. Двадцать три человека исчезли. Без следов борьбы, без повреждений корпуса, без сигнала SOS. Просто перестали быть.
Единственная странность — на палубе нашли гидрокостюм. Один. Аккуратно сложенный, словно его готовили к использованию, но так и не надели.
Иннокентий Павлович провёл на «Академике» трое суток. Осмотрел каждую каюту, каждый отсек, каждый иллюминатор. Ничего.
— Кентий, бросай ты это дело, — советовал начальник. — Списывай на техногенку. Мало ли, газ, радиация. Спишем — и с плеч долой.
— А двадцать три трупа? — спрашивал Лужин.
— Море не выдаст, земля не примет. Сами объявятся.
Не объявились.
Иннокентий Павлович получил отпуск за свой счёт и поехал на Кольский. Что он надеялся найти — он и сам не знал. Может, свидетеля. Может, береговой выброс. Может, того единственного, кто надел гидрокостюм и каким-то чудом остался жив.
Он опрашивал рыбаков, метеорологов, смотрителей маяков. И везде натыкался на одну и ту же фразу:
— Был тут один? Со Стеклянного мыса. Бабка Стоянова. Она всё у берега шастает. Может, видела чего.
Иннокентий Павлович взял вездеход и поехал.
Варвара Прокофьевна встретила его на крыльце.
— Здравствуйте, — сказал Лужин, предъявляя удостоверение. — Я по делу пропавшего судна. Разрешите задать несколько вопросов?
— Заходите, — коротко ответила она. — Чай будете?
— Не откажусь.
Он вошёл в дом, огляделся. Взгляд оперативника цепкий, быстрый, запоминающий детали. Печь, лавка, полка с книгами, икона в углу, запах сушёных водорослей. И — мужчина у окна, сгорбленный над починкой невода.
— Ваш сын? — спросил Лужин.
— Постоялец, — ответила Варвара Прокофьевна, ставя чайник на конфорку. — Помогает по хозяйству.
— Давно у вас?
— Месяц.
— Откуда?
— Из моря.
Лужин прищурился. Он подошёл ближе к мужчине, вгляделся в лицо. Осунувшееся, бледное, на виске — свежий шрам.
— Вас как зовут?
— Степан.
— Фамилия?
— Нет фамилии.
— Документы есть?
— Нет документов.
Иннокентий Павлович выдержал паузу.
— Вы не против, если я задам вам несколько вопросов? В рамках следствия.
Степан поднял голову. Серые глаза встретились с серыми глазами оперативника, и Лужин вдруг почувствовал странное, почти физическое давление. Будто на него смотрело нечто, способное видеть насквозь — сквозь мундир, сквозь кожу, сквозь кости.
— Спрашивайте, — сказал Степан.
— Где вы были пятнадцатого сентября?
— Не помню.
— А шестнадцатого?
— Не помню.
— Вы знаете что-нибудь о судне «Академик Шокальский»?
— Нет.
— Почему вы оказались на мысе без документов?
— Меня нашла Варвара Прокофьевна. Я был без сознания.
Лужин замолчал. Интуиция, воспитанная годами работы, кричала: он врёт. Но в то же время — не врёт. Он действительно не помнит. Или помнит что-то другое, что не может или не хочет облекать в слова.
— Можно взглянуть на ваши руки? — попросил Лужин.
Степан протянул ладони. Оперативник внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких мозолей, характерных для физического труда. Никаких татуировок. Только тонкие, едва заметные шрамы — слишком ровные, будто оставленные не ножом, а чем-то иным.
— Вы раньше работали в море?
— Не знаю.
— У вас шрамы от лески. Глубокие. Такие бывают у рыбаков со стажем.
— Возможно.
Лужин выпрямился.
— Я бы хотел взять у вас образец ДНК. Для исключения из списка пропавших.
— Берите, — равнодушно сказал Степан.
Варвара Прокофьевна, до этого молча наблюдавшая за разговором, вдруг шагнула вперёд.
— Будет вам, — сказала она резко. — Человек еле живой, едва с того света вернулся, а вы его допрашиваете. ДНК ему подавай. Да вы посмотрите: разве он похож на преступника?
— Я никого не обвиняю, — устало ответил Лужин. — Я ищу двадцать три человека. Двадцать три семьи ждут ответа. Если этот человек — не с того судна, его ДНК нигде не всплывёт, и мы закроем вопрос.
— А если всплывёт?
Лужин промолчал.
— Тогда будем разбираться дальше, — сказал он наконец.
Образец он взял. Степан спокойно перенёс процедуру, глядя куда-то в окно, на море, которое в тот день было неспокойным.
— Я позвоню, — сказал Лужин, убирая пробирку в кейс. — Через неделю будут результаты.
— Не надо звонить, — ответил Степан. — Я никуда не денусь.
— Откуда такая уверенность?
— Море меня сюда принесло. Значит, здесь моё место.
Иннокентий Павлович вышел на крыльцо, вдохнул холодный воздух. Закурил, хотя бросил пять лет назад. Пальцы дрожали.
Он не мог объяснить, что его так встревожило. В показаниях Степана не было ничего криминального. Амнезия, травма, спасение — типичная история для северных широт.
Но взгляд.
Этот взгляд, серый, бездонный, смотревший словно из другой эпохи.
Лужин сел в вездеход и уехал, увозя с собой чувство, что он только что прикоснулся к чему-то, чему нет места в его рациональной картине мира.
Часть четвёртая. Ночные гости
Они появились в середине ноября.
Зима в тот год пришла рано — внезапно, без предупреждения, накрыв берег снежным одеялом в сорок сантиметров. Море ещё не замёрзло, но дышало тяжело, с хрипом, выбрасывая на отмель ледяную кашу.
Варвара Прокофьевна топила печь нон-стоп. Степан колол дрова, расчищал дорожку к сараю, молчал. Он вообще стал говорить меньше, словно слова, выуженные Лужиным, истощили его запас. Только смотрел на море.
— Ты их ждёшь? — спросила как-то Варвара Прокофьевна.
— Кого?
— Тех, с кем ты пришёл.
Степан долго не отвечал.
— Я не знаю, — сказал наконец. — Иногда мне кажется, что я слышу зов. Не голос, нет. Что-то другое. Как будто вода говорит на языке, который я забыл.
— И что она говорит?
— Возвращайся.
Варвара Прокофьевна вздохнула.
— Ты волен уйти в любой момент, — сказала она. — Я не держу.
— Знаю.
— Тогда почему остаёшься?
Он посмотрел на неё, и в серых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Потому что вы меня выходили, — сказал он. — Потому что вы говорили со мной, когда я был без сознания. Потому что назвали Степаном. Там, откуда я родом, имя — это дар. Его нельзя отвергать.
— Чудной ты, — сказала Варвара Прокофьевна, отводя взгляд.
Но на сердце у неё стало теплее.
В ночь на двадцатое ноября ветер достиг ураганной силы.
Он пришёл с моря, чёрный, ледяной, срывающий кровлю с сараев и валящий столбы. Волны поднялись до пяти метров, и казалось, что океан решил поглотить мыс целиком — вместе с домом, вместе с людьми, вместе с памятью.
Варвара Прокофьевна молилась. Не по привычке, не по долгу — просто губы сами шептали слова, выученные в детстве от бабки-поморки.
— Спаси и сохрани, спаси и сохрани…
Степан стоял у окна, вглядываясь в бушующую тьму.
— Они здесь, — сказал он вдруг.
— Кто?
— Те, кто ищет.
Варвара Прокофьевна перекрестилась.
А потом в дверь постучали.
Степан открыл не сразу. Сначала прислушался, замер, словно зверь, улавливающий направление ветра. Потом медленно, очень медленно, отодвинул засов.
На пороге стояли двое.
Высокие, в чёрных плащах, с которых стекала вода. Лица их были бледны до синевы, глаза — прозрачны, как арктический лёд. Они не выглядели угрожающе — скорее устало, обречённо.
— Ты жив, — сказал старший. Голос его звучал странно, без интонаций, словно камешки, падающие в колодец. — Мы искали тебя.
— Я знаю, — ответил Степан.
— Твоя память не вернулась?
— Только обрывки.
— Это пройдёт. Когда ты вернёшься в воду, всё встанет на свои места.
— Я не вернусь.
Младший, тот, что стоял позади, шагнул вперёд. Лицо его исказила гримаса — боли? гнева? отчаяния?
— Ты не можешь остаться, — сказал он. — Ты такой же, как мы. Твоё место там, в глубине. Здесь ты будешь умирать каждый день. Воздух жжёт лёгкие, свет режет глаза, еда кажется песком. Ты забыл? Я напомню.
— Не надо, — остановил его Степан. — Я всё помню. И всё равно остаюсь.
— Почему?
Степан обернулся. Посмотрел на Варвару Прокофьевну, стоящую у печи с побелевшим лицом. На икону в углу. На огонь, пляшущий в чугунной топке.
— Потому что здесь тепло, — сказал он. — Потому что здесь меня назвали по имени. Потому что женщина, которая не обязана была меня спасать, тащила полтора километра по камням, чтобы я не умер. Вы не знаете, что такое — быть спасённым. Я тоже не знал. А теперь знаю.
Младший покачал головой.
— Ты пожалеешь.
— Может быть.
— Ты будешь звать нас. Каждую ночь, глядя на луну.
— Я уже зову. Но не ухожу.
Старший положил руку на плечо младшему.
— Оставь, — сказал он. — Он сделал выбор.
— Мы не можем оставить его здесь!
— Можем. Он больше не наш. Его выбросило на берег, и берег принял его. Таков закон.
Младший дёрнулся, словно собираясь возразить, но промолчал. Только взглянул на Степана — долгим, тяжёлым взглядом.
— Прощай, — сказал он.
— Прощайте, — ответил Степан.
Двое в чёрном шагнули назад, в шторм, в ночь, в ледяные брызги. Дверь захлопнулась сама собой, под напором ветра.
Варвара Прокофьевна медленно опустилась на лавку.
— Кто они? — спросила она. Голос её дрожал, но взгляд был твёрд.
— Моя семья, — ответил Степан. — Бывшая.
— Ты… из моря?
— Да.
— Ты утопленник?
— Нет. Я не умирал. Я просто… жил там. Долго. Очень долго. Мы живём под водой, в городах из белого камня. Мы не люди, но когда-то были ими. Я не помню, когда и как это случилось. Помню только, что меня отправили наверх, на судно, чтобы я наблюдал. А потом случилось что-то… Я не знаю что. Корабль остановился. Люди исчезли. Я испугался и прыгнул в воду. Думал, вернусь домой. Но вода не приняла меня. Течение понесло меня на юг, и я не мог сопротивляться. Три дня. Потом берег. Потом вы.
Варвара Прокофьевна молчала очень долго.
— Ты веришь в Бога? — спросила она наконец.
— Не знаю, — ответил Степан. — А вы?
— Раньше верила. Потом, когда мужа не стало, перестала. А сейчас… Не знаю. Может, Он есть. Может, это Он послал тебя мне.
— Зачем?
— Чтобы я не умерла от одиночества, — просто сказала Варвара Прокофьевна. — Чтобы было кого жалеть.
Она встала, подошла к печи, подбросила дров. Пламя вспыхнуло ярче, осветило её лицо — морщинистое, усталое, но удивительно спокойное.
— Ложись спать, Степан, — сказала она. — Шторм завтра стихнет. Надо будет сети проверить.
Он послушно лёг на свою лавку, укрылся тулупом. И долго смотрел в потолок, слушая, как ветер оплакивает тех, кто ушёл в море и не вернулся.
Часть пятая. Зимовье
Декабрь выдался свирепым.
Море замёрзло к середине месяца — не полностью, у кромки припая ещё чернела вода, но дальше, насколько хватало глаз, простиралась белая пустыня. Варвара Прокофьевна и Степан жили в ритме, подчинённом печи: проснуться — растопить — накормить огонь дровами — не дать погаснуть.
Степан научился многому. Он уже не ронял топор, не путал узлы на сетях, не вздрагивал от каждого порыва ветра. Он привык к тяжести одежды, к сухости воздуха в натопленной избе, к вкусу пересоленной ухи. Он даже начал улыбаться — редко, одними уголками губ, но Варвара Прокофьевна замечала.
— Скучаешь по морю? — спросила она однажды вечером.
— Нет, — ответил Степан. — Море всегда со мной. Я его слышу даже сквозь лёд.
— И что оно говорит?
— Оно молчит. Сердится, что я ушёл. Но не зовёт обратно.
— Почему?
— Потому что знает: я не вернусь.
Варвара Прокофьевна кивнула, принимая ответ.
В тот вечер она достала с полки старый альбом в коленкоровом переплёте.
— Хочешь посмотреть? — спросила она. — Здесь мой муж. И я.
Степан осторожно взял альбом, раскрыл на первой странице. Чёрно-белая фотография: молодые люди в штормовках, с рюкзаками, стоят на фоне ледника. Девушка смеётся, запрокинув голову, парень смотрит на неё с обожанием.
— Это вы? — спросил Степан.
— Я. А это Глеб.
— Красивый.
— Был. Тридцать один год назад был.
— Вы его любили?
— Любила. И сейчас люблю.
Степан перевернул страницу. Ещё фото, ещё, ещё. Свадьба, рождение сына, первая экспедиция. Потом — только Варвара Прокофьевна одна. На фоне того же ледника, но уже без улыбки.
— А это где?
— Шпицберген. Через год после того, как он не вернулся. Я ездила прощаться.
— Простились?
— Нет. С мертвецами не прощаются. Их просто отпускают.
Степан закрыл альбом.
— Я никогда не любил, — сказал он. — Там, под водой, у нас нет этого. Есть привязанность, привычка, долг. А любви… Я читал о ней в книгах, которые брал с затонувших кораблей. Думал, выдумка.
— А теперь?
— Теперь не думаю.
Варвара Прокофьевна долго смотрела на огонь.
— Ты молодой, — сказала она. — У тебя ещё будет. Ты встретишь человека, и всё изменится.
— Я уже встретил, — тихо ответил Степан.
Она перевела взгляд на него. В серых глазах не было намёка на флирт или романтику. Только честность, спокойная и прямая.
— Ты меня, что ли, имеешь в виду? — спросила Варвара Прокофьевна.
— Вас.
— Глупый, — сказала она. — Я тебе в матери гожусь.
— Я знаю.
— И что?
— Ничего. Просто это правда.
Варвара Прокофьевна отвернулась к печи, долго мешала угли кочергой.
— Спать пора, — сказала она наконец. — Завтра рано вставать.
— Спокойной ночи, — сказал Степан.
— Спокойной…
Январь принёс пургу.
Она длилась девять дней, и на десятый Варвара Прокофьевна поняла: дрова кончаются. Сарай почти опустел, а за новыми нужно идти в лес, за три километра, по снегу по пояс.
— Я схожу, — сказал Степан.
— Один не справишься. Там валежник под снегом, не найдёшь.
— Найду.
— Я с тобой.
— Вы замёрзнете.
— Я всю жизнь здесь живу. Не учи учёного.
Она надела тулуп, валенки, шерстяные платки — три штуки. Степан взвалил на спину сани-волокуши. И они пошли.
Лес встретил их тишиной. Ели стояли в белых ризах, сосны тянули лапы к низкому небу. Ветра не было, и каждый звук — хруст снега, дыхание, стук топора — разносился на километры.
Степан рубил сухостой, Варвара Прокофьевна вязала хворост в вязанки. Работали молча, слаженно, как делали это уже сотню раз.
— Степан, — окликнула она вдруг.
— Да?
— Если когда-нибудь твоя память вернётся… Если ты вспомнишь, кто ты и откуда… Ты уйдёшь?
Он опустил топор.
— Нет, — сказал он. — Я уже выбрал.
— Выбрал что?
— Быть здесь.
— Даже если там у тебя осталась семья? Дом? Дело?
— Моя семья теперь вы. Мой дом — ваш дом. Моё дело — помогать вам.
Варвара Прокофьевна покачала головой.
— Ты слишком хороший для этого мира, — сказала она. — Так не бывает.
— Почему?
— Потому что люди — эгоисты. Они думают сначала о себе.
— Я не человек, — напомнил Степан. — Я эгоизма не понимаю. Для меня единственное мерило правильного — хорошо ли тому, кто рядом. Если вам хорошо — значит, я всё делаю верно.
— А себе?
— Себе хорошо оттого, что вам хорошо.
Варвара Прокофьевна не нашлась, что ответить.
Они собрали дрова и пошли обратно. Сани скользили легко, солнце клонилось к закату, и тени деревьев ложились на снег длинные, синие.
— Спасибо тебе, — сказала Варвара Прокофьевна, когда изба уже показалась впереди.
— За что?
— За то, что не дал мне окоченеть в одиночестве.
Степан остановился.
— Это вам спасибо, — сказал он. — Вы дали мне то, чего у меня никогда не было.
— И что же?
— Имя. Дом. Смысл.
Варвара Прокофьевна смахнула рукавицей слезу, тут же превратившуюся в льдинку.
— Пойдём, — сказала она. — Чай пить.
Часть шестая. Весна
В марте лёд тронулся.
Это случилось внезапно — тёплый циклон пришёл с Атлантики, и за три дня белый панцирь, сковывавший море, превратился в ледяную кашу. Вода дышала паром, чайки вернулись на мыс, и даже солнце стало задерживаться на небе дольше обычного.
Варвара Прокофьевна сидела на крыльце и перебирала сети. Степан колол дрова — теперь у него получалось быстро и ловко, без лишних движений.
— Степан, — позвала она.
— Да?
— Сегодня ночью мне приснился Глеб.
Он отложил топор, подошёл, сел рядом на ступеньку.
— Что он сказал?
— Сказал, чтобы я не держала его больше. Что он уже оттаял.
— Оттаял?
— Он там, во льду, тридцать один год пролежал. А теперь лёд ушёл, и он освободился. Сказал, что я ему помогла.
— Как?
— Тем, что не забыла. Тем, что жила дальше. Тем, что спасла тебя.
Степан молчал, глядя на море.
— Я думаю, — продолжила Варвара Прокофьевна, — это знак. Что мне пора перестать ждать. Что я достаточно сделала.
— Вы ничего не должны делать, — сказал Степан. — Вы просто живёте.
— Живу, — согласилась она. — И это неплохо получается.
В апреле приехал Лужин.
Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Вездеход он оставил у кромки припая, дальше шёл пешком, проваливаясь в мокрый снег.
— Здравствуйте, — сказал он, подходя к крыльцу. — Я с результатами.
Варвара Прокофьевна не пригласила его в дом. Вышла на порог, скрестив руки на груди.
— Ну? — спросила она.
— ДНК не совпала ни с кем из пропавших, — сказал Лужин. — Его нет в базах. Ни в криминальных, ни в розыскных. Его вообще нигде нет. Как будто он родился вчера.
— Значит, невиновен.
— Значит, невиновен. Формально.
— А неформально?
Лужин помолчал.
— Неформально я ничего не могу доказать, — признался он. — Но я знаю, что он связан с тем судном. Интуиция.
— Интуиция — не улика.
— Знаю.
Варвара Прокофьевна вздохнула.
— Зачем вы приехали? — спросила она. — Если не задерживать, если не предъявлять обвинения?
Лужин долго смотрел на море.
— Я увольняюсь, — сказал он наконец. — Написал рапорт вчера.
— Почему?
— Потому что понял: есть вещи, которые не укладываются в протоколы. Я всю жизнь гонялся за фактами, а они ускользали. А теперь я сдаюсь.
— И что будете делать?
— Не знаю. Может, уеду на север. Буду рыбу ловить.
Варвара Прокофьевна усмехнулась.
— Приезжайте, — сказала она. — Наловим.
Лужин кивнул, развернулся и пошёл обратно к вездеходу.
Уже у машины он обернулся.
— Передайте ему, — крикнул он, — что я закрою дело. Официально — несчастный случай, техногенная катастрофа. Никто его больше не тронет.
— Передам, — ответила Варвара Прокофьевна.
Часть седьмая. Лето
Июнь на Стеклянном мысу — время белых ночей.
Солнце не уходит за горизонт, а касается его краем, чтобы тут же подняться снова. Воздух напоён цветущим багульником, вода прогревается до плюс восьми, и даже старики выходят на крыльцо погреть кости.
Варвара Прокофьевна и Степан жили своей жизнью. Чинили сети, ловили камбалу, заготавливали дрова на следующую зиму. По вечерам пили чай с морошковым вареньем и слушали радио — последнюю ниточку, связывающую их с большой землёй.
— Степан, — спросила однажды Варвара Прокофьевна. — Ты никогда не хотел вернуться в море? Просто поплавать, искупаться?
Он покачал головой.
— Боюсь.
— Чего?
— Что не смогу выйти обратно. Что вода позовёт и я не устою.
— А ты устоишь?
— Теперь — да. Раньше, может, и нет. А теперь есть зачем возвращаться.
Варвара Прокофьевна кивнула.
В тот же день она достала с чердака старую посудину — дюралевую лодку «Казанку», проржавевшую до дыр.
— Будем чинить, — сказала она. — Надо же тебе как-то страх побеждать.
Они чинили лодку две недели. Варили заплаты, красили днище, меняли вёсла. Степан работал молча, сосредоточенно, и Варвара Прокофьевна видела: он не просто чинит лодку. Он примиряется с прошлым.
В конце июня они спустили «Казанку» на воду.
— Садись, — сказала Варвара Прокофьевна. — Греби.
Степан сел на вёсла, оттолкнулся от берега. Лодка скользнула по зеркальной глади, оставляя за кормой треугольный след.
Варвара Прокофьевна смотрела с берега.
Степан грёб медленно, неуверенно. Отплыл метров на пятьдесят, остановился. Опустил вёсла. Закрыл глаза.
Вода вокруг лодки вдруг засветилась — фосфорическим, зелёным светом. Миллионы микроорганизмов вспыхнули, приветствуя того, кто когда-то был своим.
Степан открыл глаза.
— Простите, — сказал он тихо. — Я не вернусь.
Свечение погасло.
Он развернул лодку и погрёб к берегу.
Варвара Прокофьевна стояла на причале, и лицо её было спокойным.
— Ну что? — спросила она.
— Отпустили, — ответил Степан.
— Совсем?
— Совсем.
Он вышел на берег, вытащил лодку. И они пошли в дом — пить чай с морошковым вареньем.
Эпилог. Та, кто осталась
Через год Варвара Прокофьевна умерла.
Тихо, во сне, накануне своего шестьдесят четвёртого дня рождения. Степан нашёл её утром, когда пришёл будить к завтраку. Она лежала на спине, сложив руки на груди, и лицо её было удивительно молодым.
Он похоронил её на высоком берегу, откуда видно море. Поставил деревянный крест, вырезал имя и даты. Долго стоял молча, глядя на волны.
Потом вернулся в дом.
Он прожил там ещё тридцать лет.
Рыбаки, заходившие на мыс, рассказывали: живёт на краю земли странный человек, молчаливый, седой, с глазами цвета штормового неба. Держит дом в идеальном порядке, топит печь, чинит сети. Ни с кем не дружит, но и не гонит. Если попросишь — накормит, обогреет, в бурю переждёт.
Говорили, что зимой, в полнолуние, он выходит на берег и подолгу смотрит на воду. Не плачет, не зовёт — просто смотрит.
А в день памяти Варвары Прокофьевны, двадцать седьмого сентября, на мыс приходит рысь.
Крупная, тёмно-рыжая, с кисточками на ушах. Садится на том самом валуне, где тридцать лет назад Варвара Прокофьевна нашла умирающего Степана, и смотрит на дом.
Степан выходит на крыльцо. Они смотрят друг на друга долго, очень долго. Потом рысь разворачивается и уходит в лес.
Никто не знает, откуда она приходит и куда уходит. Но каждый год — двадцать седьмого сентября — она возвращается.
Степан умер в девяносто три.
Его нашли в кресле у окна, с видом на море. Руки его покоились на коленях, глаза были закрыты. На столе стояла остывшая кружка чая и лежал раскрытый альбом с фотографиями.
Страница была открыта на той самой чёрно-белой карточке: молодые люди в штормовках, ледник, смеющаяся девушка.
Похоронили его рядом с Варварой Прокофьевной.
Рыбаки говорят: когда гроб опускали в землю, с моря пришёл туман. Густой, молочный, необычный для сентября. А когда туман рассеялся, над могилами кружили две белые чайки.
Они покружили, покричали и улетели в сторону океана.
В тайге свои законы. У моря — свои.
Здесь не спрашивают, откуда ты пришёл. Здесь спрашивают, что ты оставишь после себя.
Варвара Прокофьевна оставила дом, который согревал чужих.
Степан оставил память о том, что даже самый холодный океан может выбросить на берег душу, способную научиться любить.
А рысь всё приходит.
Каждое двадцать седьмое сентября.
Смотрит на мыс, на дом, на два креста под старой сосной.
И уходит обратно в лес — дикая, свободная, вечная.
Как само море.
Конец
