Всю войну она приносила людям похоронки — и кралась на цыпочках, чтобы у них была ещё одна ночь без горя. А однажды на пороге её собственного дома оказался мальчик в чужой военной форме, который держал в руках её судьбу. Этот рассказ — о том, как не переставать ждать, даже когда ждать уже некого
Зимний вечер 1938 года
Свинцовые воды Средиземного моря бились о гранитные ступени портового мола. Елена Карловна закуталась плотнее в шерстяную шаль, перебирая пальцами край конверта, зажатого в ладони. Сумка из парусины, перешитая из старого мешка, оттягивала плечо с привычной тяжестью — внутри лежали три десятка писем, пахнувших типографской краской и дальней дорогой.
Почтовое отделение на улице дель Мар встречало ее запахом сургуча и апельсиновой кожуры. Старый Себастьян, сменщик вечерней смены, кивнул из-за барьера:
— Донье Елене сегодня особый привет из Мадрида. Держите.
Она приняла плотный треугольник, запечатанный лиловой сургучной печатью. На обороте знакомым, чуть дрожащим почерком было выведено: «Карловна, родная. Прочти на ночь». Сунула письмо в карман юбки, поверх других, еще не прочитанных.
Восьмой год она носила чужие вести. Начинала еще при короле, в восемнадцатом, когда почта была единственной нитью между разоренными войной деревнями. Потом пришла республика, потом — снова грохот орудий. Теперь письма приходили с севера, где держали оборону интербригады, из французских лагерей для беженцев, из чилийских портов, куда уходили пароходы с детьми.
Она научилась различать адресатов по теням под дверями. Старая графиня де лос Монтес всегда ждала на лестничной клетке, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Сеньора Инес, жена портового грузчика, выбегала во двор, не дожидаясь звонка. Маленький Пабло из седьмой квартиры, чей отец ушел добровольцем еще в тридцать шестом, прижимал ухо к двери и замирал, услышав шаги.
Елена научилась ступать неслышно. Кошкой кралась по обшарпанным лестницам, проскальзывала тенью мимо приоткрытых дверей. Письма со счастьем опускала в почтовые ящики, чтобы звон металла разбудил тех, кто ждал. Письма с горем — просовывала под порог, накрывала уголком половика, закладывала за наличник.
Чтобы утро было добрым. Чтобы ночь — последняя спокойная ночь — все-таки случилась.
— Донья Елена, — окликнул ее Себастьян, когда она уже взялась за дверную ручку. — Вам тоже письмо.
Он протянул узкий, почти прозрачный от долгого пути конверт. Штемпель — Париж, осень тридцать восьмого. Обратный адрес выведен аккуратным учительским почерком: «Фонд помощи испанским детям, отель «Лютеция».
Елена опустилась на деревянную скамью у входа. Пальцы плохо слушались — сказывался вчерашний приступ ревматизма, которым она маялась с той зимы, когда три месяца спала на полу в детском приюте, уступая койки малышам.
«Уважаемая сеньора Карловна, имеем честь сообщить Вам, что мальчик, разыскиваемый Вами по запросу от 15 февраля 1937 года, был эвакуирован в СССР в составе второй детской группы. По имеющимся сведениям, размещен в детском доме № 17 города Горький. Дальнейшая его судьба нам неизвестна…»
Она перечитала трижды. Потом аккуратно сложила письмо, спрятала на груди, под шалью, туда же, где лежала пожелтевшая фотография — мальчик лет шести, серьезный, с отцовскими темными глазами. Андрес. Ее Андрес.
Восемь лет назад она отправила его с эшелоном, поверив, что так будет безопаснее. «Всего на несколько месяцев», — говорили в комитете. «Франко не пройдет», — кричали газеты. Прошло восемь лет. Франко прошел. А эшелоны с детьми так и не вернулись.
— Поздно уже, — сказал Себастьян, гася керосиновую лампу. — Идите домой, донья Елена. Завтра новый день.
— Да, — ответила она, поднимаясь. — Завтра.
Дом ее находился на пятом этаже старого здания, чудом уцелевшего при бомбежках тридцать седьмого. Лифт не работал с самой революции, и Елена медленно поднималась по каменным ступеням, считая их про себя. Одиннадцать. Двадцать три. Тридцать семь. Сорок два. На сорок пятой она остановилась перед обитой потертым дерматином дверью.
Внутри было холодно. Она давно не топила камин — дрова стоили дорого, да и незачем. Жила теперь в двух комнатах из семи, остальные заперла, сдав ключи соседке на сохранение. В бывшей библиотеке отца, профессора университета, расстрелянного в тридцать шестом, она устроила спальню. Стеллажи с книгами служили стенами, кушетка — кроватью, старый глобус — ночником.
Елена зажгла свечу, села к столу. Перед ней лежали три письма: из Парижа, из Мадрида и треугольник с лиловой печатью. Она открыла последнее.
«Карловна, — читала она, водя пальцем по строчкам. — Карловна, ты прости меня, что так долго не писал. Здесь, в госпитале, времени много, а рука не слушается. Помнишь, как мы сидели на крыше твоего дома в тридцать шестом и смотрели на салют? Ты сказала тогда, что никогда не видела такого красивого неба. А я подумал — какая же ты смешная, Елена. Небо всегда красивое. Просто мы редко поднимаем голову.
Я лежу здесь и думаю: вот выпишут меня, демобилизуют. Поеду к тебе в Барселону. Посажу апельсиновое дерево во дворе, чтобы цвело каждую весну. Ты будешь сидеть под ним с книгой, а я буду смотреть на тебя и не верить своему счастью.
Жди меня. Я вернусь.
Твой Хорхе».
Елена прижала письмо к губам. Пахло бумагой, лекарствами и чем-то далеким, неуловимым — может быть, тем самым апельсиновым цветом, который она никогда не вдыхала, но представляла так ясно, будто стояла посреди цветущего сада.
Хорхе Моралес. Он пришел в ее жизнь вместе с войной — молодой аргентинский журналист, приехавший писать о борьбе испанского народа. А остался — потому что писать о борьбе, когда вокруг рвутся снаряды, оказалось невозможно. Он носил патроны, перевязывал раненых, читал вслух стихи в бомбоубежищах. И писал ей письма. Сотни писем, каждое из которых она хранила в старом кожаном чемодане из отцовского кабинета.
Она не знала, когда успела полюбить его. Может быть, в ту ночь, когда они вдвоем растаскивали завалы после бомбежки и он отдал ей свою каску, оставшись с непокрытой головой. Может быть, когда он принес ей букет полевых цветов, собранных на нейтральной полосе, — ромашки с обгоревшими краями, васильки, перепачканные землей. Может быть, просто в минуту тишины, когда они сидели на крыше и молчали, а над головой плыли звезды, такие же, как над Буэнос-Айресом, как над Мадридом, как над всей этой измученной землей.
— Я буду ждать, — шепнула Елена в темноту комнаты. — Я всегда жду. Это единственное, что я умею.
Она не знала, что Хорхе уже четыре месяца как похоронен в братской могиле под Теруэлем. Не знала, что письмо это, последнее, шло к ней через пересыльные пункты, через падающие города, через руки чужих людей, которые бережно передавали треугольник дальше — потому что на нем было написано: «Барселона, почтамт, до востребования, Елене Карловне». Не знала, что лиловая печать принадлежала медсестре из аргентинского госпиталя, которая поклялась умирающему: «Я отправлю. Она получит».
Она просто ждала. Как умела. Как научилась за эти восемь лет одиночества, разлуки, потерь.
Февраль 1939 года
Город падал. Елена слышала, как приближаются орудия — не с севера, откуда ждали, а с запада, со стороны гор. Франкисты сжимали кольцо, и сотни тысяч людей хлынули к границе, запрудив дороги повозками, чемоданами, детскими колясками.
Она не уходила. Сидела в своей квартире на пятом этаже, перебирала письма, смотрела, как в порту грузятся последние корабли. Ей предлагали место в санитарном поезде — отказалась. Уговаривали уехать во Францию, пока открыты перевалы — не согласилась.
— Вы с ума сошли, донья Елена, — кричал Себастьян, заколачивая двери почтамта. — Они же расстреливают всех, кто работал при республике!
— Я не работала при республике, — спокойно отвечала она. — Я работала на почте. Это разные вещи.
— Для них — одинаковые.
— Значит, будем объяснять.
Она осталась. Не из храбрости — из упрямства. Из той непонятной, иррациональной веры, что если она уедет, то порвется последняя нить, связывающая ее с Андресом. Пока она здесь, в этом доме, на этой улице, в этом городе — он может вернуться. Найдет ее по старому адресу, постучит в дверь, спросит: «Мама, ты дома?» А если она уедет — где он будет искать? В какой стране, в каком городе, на какой улице?
Двадцать шестого января франкисты вошли в Барселону. Елена видела их из своего окна — колонны грузовиков, черные мундиры, чужие знамена на фасаде Кафедрального собора. Она задернула шторы, зажгла свечу и открыла чемодан с письмами.
Она читала всю ночь. Письма отца, написанные из тюрьмы за день до расстрела. Письма Хорхе — все, от первого до последнего. Письма из советского детдома — казенные, сухие, с чужими подписями под чужими фамилиями. «Ваш сын освоил программу третьего класса. Ваш сын участвовал в праздничном концерте. Ваш сын направлен в ремесленное училище».
Ни разу — «Ваш сын спрашивает о вас». Ни разу — «Ваш сын помнит». Она не знала, помнит ли он. Она помнила — каждую секунду.
Утром в дверь постучали.
Елена открыла, внутренне готовясь к худшему. На пороге стоял молодой человек в форме гражданской гвардии, но с таким растерянным, почти детским лицом, что она сразу поняла: это не враг. Это просто мальчик, которому выдали форму и приказали выполнять приказы.
— Сеньора Карловна? — спросил он, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Я принес вам… тут письмо пришло. Еще до… ну, до всего. Лежало на почте, затерялось. Себастьян просил передать.
Он протянул конверт. Советский штемпель, дата — август тридцать восьмого.
Елена взяла письмо, прижала к груди. Мальчик все стоял, не уходил.
— Сеньора, — сказал он тихо, — вам лучше уехать. У меня сестру забрали вчера, она в комитете помощи работала. Теперь в тюрьме. Я не хочу, чтобы и вас…
— Как тебя зовут? — спросила Елена.
— Мануэль.
— Мануэль, у меня здесь сын. Если я уеду, он не найдет меня.
— Но его же нет здесь, — возразил юноша. — Он в России. А вы в Испании. Как он найдет?
— Он вырастет, — твердо сказала Елена. — И приедет. Обязательно приедет. А я буду ждать.
Мануэль посмотрел на нее долгим взглядом — удивленным, чуть испуганным. Потом кивнул, приложил руку к фуражке и ушел.
Елена закрыла дверь, села на пол в прихожей и разорвала конверт.
«Мама, — было написано детским, старательным почерком, с кляксами и помарками. — Мама, меня здесь учат хорошо. Кормят кашей и супом. У меня есть друг Коля, он из Хихона. Мы с ним говорим по-испански тайком, когда воспитательница не слышит. Я хочу домой, но воспитательница говорит, что дом — это там, где мама. Значит, я всегда дома, потому что ты у меня есть.
Мама, я тебя помню. Ты давала мне апельсин на вокзале и сказала, что когда я съем этот апельсин, война кончится и мы увидимся. Я съел его в поезде, но война все не кончается. Наверное, надо было съесть не один, а много апельсинов.
Мама, приезжай. Я буду ждать.
Твой Андрес».
Елена сидела на холодном полу, прижимая к лицу мятый листок, и плакала. Впервые за три года — с того самого вокзала, где вагоны с детьми уходили в туманную даль, а она стояла на перроне и махала рукой, пока поезд не скрылся из виду.
Она не знала, что через месяц Мануэль, рискуя жизнью, переправит это письмо к французской границе, спрятав его в двойной подкладке своего мундира. Не знала, что оно пролежит еще три года в чемодане у беженки из Валенсии, которая не решится выбросить чужое сокровище. Не знала, что прочтет его только в сорок пятом, вернувшись в разграбленную квартиру, где чудом уцелеет лишь старый кожаный чемодан.
Она просто плакала. И это было единственное, что она могла сделать.
1945 год
Война кончилась. Во всей Европе — кончилась. В Испании — продолжалась. Другая, без линии фронта, без формы, без правил. Тихая война голода, страха, ежедневного выживания.
Елена работала уборщицей в городской библиотеке. Франкисты не тронули книги — только вычистили из каталогов «крамольные» имена. Сервантеса оставили, Лорку — убрали. Мачадо — убрали. Унамуно — под вопросом, требует дополнительной проверки.
Она вытирала пыль с корешков, переставляла тома, шептала стихи, которые помнила наизусть. Никто не слышал. Никому не было дела до сумасшедшей почтальонши, которая живет в нетопленой квартире и разговаривает с письмами.
В сорок пятом пришло известие из Франции. Хорхе Моралес, аргентинский подданный, погиб при защите республики в декабре тридцать седьмого. Похоронен под Теруэлем. Место захоронения неизвестно.
Елена прочла казенную бумагу, сложила ее и убрала в чемодан. К письмам. Рядом с треугольником в лиловой печати.
Вечером она достала фотографию Хорхе — единственную, где он улыбался, запрокинув голову, щурясь от солнца. Посидела, глядя на нее. Потом убрала обратно.
— Я все равно буду ждать, — сказала она пустой комнате. — Тебя, его, всех. Это единственное, что я умею.
Она не знала, что в далеком Горьком семнадцатилетний Андрес получает паспорт и пишет заявление в военкомат: «Прошу направить меня добровольцем на фронт». Не знала, что его не возьмут — по возрасту, по здоровью, по «пятой графе», вызывающей подозрения у кадровиков. Не знала, что он устроится на завод, будет точить снаряды и тайком учить испанский по старому учебнику, чудом сохранившемуся у ссыльного республиканца в соседней коммуналке.
Она просто ждала. Это было единственное, что она умела.
1951 год
Андрес приехал в мае.
Елена узнала об этом за неделю — письмо пришло из Москвы, короткое, сбивчивое: «Мама, я получил разрешение. Выезжаю двадцатого. Жди».
Она не спала все семь дней. Перебирала вещи — что показывать, чем угощать, где постелить. Комнат было много, но жила она только в двух, остальные стояли запертыми с тридцать девятого. Пришлось открывать, проветривать, отмывать многолетнюю пыль.
Соседи помогали — кто советом, кто тряпкой, кто куском мыла. Старая графиня де лос Монтес, пережившая всех своих врагов и доживавшая век в двух комнатах бывшего дворца, прислала с внучкой вазочку для цветов — фарфоровую, с золотым ободком, единственную уцелевшую в разгроме. Сеньора Инес, чей муж вернулся из французского лагеря без обеих ног, принесла бутыль домашнего вина: «Для встречи, донья Елена. Надо же отметить».
Двадцать седьмого мая, в среду, Андрес постучал в дверь.
Елена открыла — и не узнала. Высокий, широкоплечий, в ладно сидящем костюме, с короткой стрижкой и спокойными, взрослыми глазами. Только взгляд — тот же, детский, испуганно-радостный, каким он смотрел на нее с перрона восемь лет назад.
— Мама, — сказал он по-испански. Чуть с акцентом, чуть неуверенно — но по-испански. — Мама, я приехал.
Она шагнула к нему, обняла, прижала к себе — и наконец-то, впервые за восемнадцать лет, позволила себе разрыдаться в голос, навзрыд, по-бабьи, не стесняясь слез и не пытаясь их остановить.
— Андрес, — шептала она. — Андрес, сыночек, кровиночка моя, прости, прости меня, что отправила тебя, что не искала, не достучалась…
— Тише, мама, — он гладил ее по седым волосам, и руки у него были большие, теплые, надежные. — Тише. Я же нашел тебя. Я здесь.
Они просидели на кухне до рассвета. Андрес рассказывал о детдоме, о ремесленном училище, о заводе, о Москве. О том, как всю жизнь помнил апельсин, съеденный в поезде, и как искал такие же в горьковских магазинах, но находил только кислые, северные, совсем не похожие на тот, первый.
— Я хочу остаться, — сказал он под утро. — Здесь, в Барселоне. Если ты не против.
— Здесь же режим, — испуганно ответила Елена. — Тебя могут… ты же из Советского Союза…
— Я испанский гражданин, — твердо сказал Андрес. — Имею право жить на родине. А родина — там, где ты.
Он остался. Устроился переводчиком в торговое представительство Аргентины — помогли старые связи Хорхе, о которых Елена даже не догадывалась. Через год женился на девушке из каталонской семьи, чудом уцелевшей в войне. Еще через год у них родилась дочь.
Ее назвали Эленой.
1954 год
Она сидела в саду. Не в своем — в саду Андреса, который он разбил во дворе купленного на скопленные деньги дома. Три апельсиновых дерева, два лимонных, гранат и старая олива, доставшаяся от прежних хозяев.
Было воскресенье. Маленькая Элена возилась в песке, напевая детскую песенку, которую пела когда-то сама Елена. Андрес читал газету, изредка поглядывая на мать поверх очков. Его жена Мария хлопотала на кухне, и оттуда тянуло жареным миндалем и корицей.
— Мама, — сказал вдруг Андрес, откладывая газету. — Я нашел письма. В чемодане, когда разбирал твои старые вещи.
Елена замерла.
— Я не читал, — поспешно добавил он. — Только увидел сверху — от Хорхе. Ты никогда не рассказывала о нем.
Она молчала долго. Ветви апельсинового дерева шевелил легкий ветер, ронял белые лепестки на стол, на газету, в волосы маленькой Элены.
— Его звали Хорхе Моралес, — наконец сказала Елена. — Он был аргентинцем. Журналист. Мы познакомились в тридцать шестом, когда я работала на почте, а он приехал писать о войне. Он погиб в тридцать седьмом. А я ждала его еще два года. Потому что не знала.
— Ты любила его?
— Да.
— А папу? — спросил Андрес. — Моего отца?
Елена посмотрела на него — на этого взрослого мужчину с ее глазами и его, Хулио, упрямым подбородком.
— Твоего отца я тоже любила. Иначе не родился бы ты. Но это была другая любовь. Тихая, спокойная, как гавань после шторма. А Хорхе… — она запнулась, подбирая слова. — Хорхе был самим штормом.
— И ты не жалеешь, что не уехала с ним тогда? Что осталась здесь, ждала меня?
Елена покачала головой.
— Я жалею только о том, что не успела сказать ему спасибо. За все письма. За то, что помнил. За то, что научил меня смотреть на небо.
Андрес взял ее руку в свою. Молчал.
— Знаешь, — сказала Елена, — я всю жизнь кого-то ждала. Сначала твоего отца, когда он ушел на фронт в восемнадцатом. Потом тебя — с того самого вокзала. Потом Хорхе. Потом снова тебя. И только сейчас, глядя на эту маленькую, — она кивнула на внучку, сосредоточенно лепившую кулич, — я поняла: ждать — это тоже жизнь. Не хуже любой другой. Может быть, даже лучше.
— Почему лучше?
— Потому что в ожидании есть надежда. А надежда — это то, что движет миром.
Маленькая Элена подняла голову, посмотрела на бабушку серьезными темными глазами.
— Бабушка, — сказала она, — а почему ты плачешь?
Елена коснулась щеки — мокрая.
— Это не слезы, mi vida. Это апельсиновый цвет. Упал с дерева и растаял.
Девочка подумала, кивнула и вернулась к своему куличу.
Андрес сжал материнскую руку крепче.
— Я останусь, — сказал он. — Насовсем. Мы никуда не уедем.
— Знаю, сынок.
— И ты больше никогда не будешь одна.
— Знаю.
Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на выжженную траву. Где-то в порту прогудел пароход, и крики чаек вплелись в вечернюю тишину.
Елена закрыла глаза. Перед ней проплывали лица — отцовское, строгое, с профессорской бородкой; Хулио, улыбающийся с фотографии в военной форме; Хорхе, щурящийся от солнца на крыше барселонского дома; Андрес, маленький, сжимающий в руке апельсин; и снова Андрес — взрослый, здесь, рядом.
Она думала о том, что жизнь все-таки случилась. Не та, которую она планировала в юности — с тихой работой в университете, мужем-коллегой, детьми, растущими под сенью каталонских платанов. Другая, трудная, полная потерь и разлук. Но в конце — сад, внучка, апельсиновые лепестки на газете. И тишина.
— Бабушка, — позвала Элена, — апельсин упал. Можно я съем?
Елена открыла глаза. На траве лежал ярко-оранжевый, налитой солнцем плод.
— Можно, — сказала она. — Это твой апельсин. Съешь его, и война кончится навсегда.
— А какая война? — удивилась девочка.
Елена посмотрела на сына. Андрес улыбнулся — той самой широкой, мальчишеской улыбкой, которую она помнила с перрона.
— Никакой, — ответила Елена. — Никакой войны больше нет.
Маленькая Элена надкусила апельсин, зажмурилась от сладости, и брызги сока блеснули в лучах заходящего солнца, как россыпь маленьких чудес.
Вечер опускался на Барселону мягкий, звездный, совсем не похожий на те, военные, полные сирен и взрывов. Где-то на балконе заиграло радио — фламенко, печальное и страстное. Елена слушала гитару, смотрела, как внучка доедает апельсин, и чувствовала, как из груди уходит последняя тяжесть.
Та девушка в военной шинели, бегущая по лестницам с парусиновой сумкой, наконец остановилась. Оглянулась на пройденный путь — долгий, извилистый, невозможный. Улыбнулась.
И пошла дальше — уже не бегом, а спокойным, уверенным шагом человека, который знает: впереди сад, дом, семья. Впереди — жизнь.
Самая обычная. Самая удивительная.
КОНЕЦ
