Заменила мужу таблетки от давления на слабительное застав за изменой с дурехой с третьего этажа, и наблюдала, как его гордыня в прямом смысле смывается в унитаз
В тот вечер за окном медленно сползал в сумерки дождливый апрельский день. Капли стекали по стеклу, рисуя причудливые, извилистые пути, похожие на карты неизвестных стран. Валерия стояла на пороге кухни, держа в руках тяжелые бумажные пакеты, от которых на пальцах оставались красные врезы. В воздухе висел запах мокрой шерсти и вчерашнего борща.
— Ты снова выбрала совсем не то, что я просил, — раздался из глубины комнаты голос, низкий, нарочито усталый. — В этом мясном изделии жира больше, чем в самом откормленном поросенке. А мои сосуды, Валерия, мои бедные сосуды требуют бережного отношения, словно хрупкий фарфор.
Артём Семёнович восседал на кухонном стуле, облаченный в поношенный бархатный халат. Ладонь его лежала на груди, пальцы слегка вжимались в ткань, изображая немую боль. Его лицо, обычно гладкое и самоуверенное, сейчас было искажено маской страдания, которую он оттачивал годами. Валерия медленно опустила сумки на кафель пола, прислушиваясь к тихому хрусту в собственных плечах. Ее взгляд, скользнув мимо мужа, наткнулся на маленький, кричаще-яркий предмет у порога гостиной. На темном паркете лежала резинка для волос ядовито-розового оттенка, украшенная безвкусным искусственным пионом. Это был чужеродный организм, попавший в стерильную среду их жизни.
— Убери это отсюда, — произнесла она тихо, но так четко, что даже шум дождя за окном будто на мгновение стих.
Артём Семёнович лениво повернул голову, его взгляд на секунду задержался на предмете, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лишь тяжело вздохнул, отводя глаза к потолку, будто взывая к небесным силам о своем терпении.
— Что именно мне нужно убрать, дорогая? Ах, этот безделушный лоскуток… Вероятно, он выпал из твоей шкатулки или же его занесло сквозняком из соседней комнаты. Но не станем отвлекаться на пустяки, когда речь идет о моем шатком здоровье. Ты же видишь, мне нехорошо, а ты лишь усугубляешь состояние своими беспочвенными подозрениями.
— У меня стрижка под каре, Артём, — сказала Валерия, и ее голос звучал удивительно ровно, будто из глубины колодца. — И сквозняков здесь быть не может, все окна закрыты. Ты даже не утруждаешь себя созданием правдоподобной легенды. Твоя ложь стала такой же грубой и неприкрытой, как этот пластиковый цветок.
Он откинулся на спинку стула, изобразив театральную слабость, но глаза его холодно блестели.
— Взгляни же на меня! Я словно свеча, что тает на глазах! — воскликнул он, и в его интонации проскользнула знакомая, заезженная нота жертвы. — Ты своим равнодушием приближаешь мой конец. Сначала эта колбаса, от которой стынет кровь в жилах, теперь какие-то резиновые обрывки… Ты намеренно выискиваешь поводы, чтобы изводить меня? Мечтаешь поскорее остаться одна в этой квартире?
Валерия смотрела на него, и перед ней был не муж, с которым она делила кров долгих одиннадцать лет, а незнакомец, чью душу постепенно вытеснила огромная, ненасытная пустота. В комнате, помимо запаха еды и старого дома, витал тонкий, но назойливый шлейф — смесь дешевой ванили и горького миндаля, аромат, который она никогда не использовала. Он даже не боялся быть пойманным — он был оскорблен тем, что его грандиозная игра в недуги могла быть прервана столь банальной прозой жизни.
— Пульс… он словно птица, бьющаяся о стекло, — прошептал Артём, начиная суетливо ощупывать карманы халата. — Валерия, прекрати стоять без движения, словно изваяние! Принеси мои капли, те самые, что в синем флаконе с серебряной крышечкой! И стакан чистой, не холодной воды, немедленно!
Она развернулась и вышла в коридор, ее шаги были бесшумны на темном паркете. Та резинка лежала там, где и была, яркое пятно на фоне строгой геометрии пола. Внутри Валерии не поднялась волна гнева или горя; вместо этого наступила странная, звенящая ясность, словно воздух после грозы. Она вошла в ванную комнату, где царил безупречный, почти хирургический порядок, заведенный Артёмом для его многочисленных лечебных снадобий. Открыв зеркальный шкафчик, она увидела ровные ряды флаконов и коробочек. Вот они, драгоценные капли для нормализации давления, стоящие целое состояние. Рядом, в почти идентичной картонной упаковке, притаилось другое средство — мощное, радикальное, купленное когда-то для престарелой соседки Веры Петровны перед медицинским обследованием. Препарат, обещавший полное и безоговорочное очищение.
Из кухни, словно сквозь толщу воды, донесся его голос, уже набирающий силу и праведное негодование:
— Невероятное черствость души! Я на грани, а она занимается невесть чем! Валерия! Если мое сердце остановится в эту минуту, в своих предсмертных записях я укажу единственную причину — твое ледяное безразличие!
Терпение, много лет строившееся из тонких, невидимых слоев, не просто лопнуло — оно испарилось, оставив после себя абсолютную тишину и решимость. Валерия взяла флакон с дорогими каплями, отвинтила крышечку и вылила темную жидкость в раковину. Движение было плавным, почти ритуальным. Затем она так же аккуратно наполнила освободившийся флакон содержимым второго, грозного средства. Жидкости были почти неотличимы — такого же темно-коричневого цвета, с похожим травяным запахом. Фармацевт, продавая тот препарат, смотрел ей прямо в глаза и говорил тихо, но весомо: «Действие наступает через час, но будет неотвратимым. Лучше провести этот день в полном уединении».
— Иду, мой дорогой, — откликнулась она, и ее голос прозвучал в тишине квартиры чистым, почти музыкальным тоном.
Артём сидел за кухонным столом, обхватив голову руками, его поза была полна трагизма павшего гладиатора.
— Наконец-то! — он почти вырвал у нее флакон и стакан. — Придется принять двойную дозу, одно обычное количество уже не справится с таким надрывом, который ты мне устроила.
Он закапал себе в ложку густую жидкость, проглотил, поморщился и запил большим глотком воды.
— Вот увидишь, — произнес он, вытирая губы тыльной стороной ладони с важным видом, — вскоре мое состояние стабилизируется, и тогда мы обстоятельно обсудим твое сегодняшнее поведение. Ты становишься абсолютно невыносимой, Валерия. Тебе всюду мерещатся ветряные мельницы предательства, тогда как я всего лишь беседовал с человеком, способным на искреннее сочувствие! Марина, между прочим, женщина с тонкой душевной организацией, она прекрасно понимает, что такое вегетососудистые бури!
Валерия присела на противоположный стул, смотря на него не отрываясь. Ее спокойствие было подобно глубокой воде подо льдом — неподвижное, но таящее в себе могучие течения.
— Ты абсолютно прав, Артём. Тебе скоро станет гораздо легче. Настолько легко, как не было уже много-много лет.
— Вот именно! — он торжествующе поднял указательный палец. — Признание — первый шаг к исправлению! А теперь приготовь мне чаю, с лимоном, и тост с джемом, только без масла, ты же знаешь о моем холестерине.
Она подчинилась, двигаясь плавно и беззвучно, как тень. У нее был целый час. Целый час, чтобы собрать осколки своей прежней жизни и выйти из этой красивой, бездушной клетки. Она поставила перед ним фарфоровую чашку, блюдце с золотистым тостом и вышла из кухни, пока он начинал свой неторопливый монолог в телефонную трубку.
— Алло, Мариночка? Да, представляешь, какой спектакль устроила… Да, ревность абсолютно беспочвенная, но я положил этому конец. Самочувствие? Да, принял микстуру, должно скоро подействовать. Жди, я освобожусь к девяти.
Под этот фон Валерия укладывала в дорожную сумку не вещи, а свидетельства собственного существования: паспорт с устаревшей фотографией, тетради со стихами, которые она прятала от всех, серебряную брошь в форме ласточки — память о матери, теплый свитер цвета спелой сливы. Звуки из кухни стали приглушенными, затем стихли. Ровно через пятьдесят пять минут она застегнула молнию. В коридоре, надевая пальто, она услышала его шаги.
— Это куда такие сборы в столь поздний час? — поинтересовался он, появившись в дверном проеме. Его лицо все еще выражало снисходительное любопытство. — Забыла купить что-то жизненно важное для моего рациона?
Внезапно его выражение изменилось. Легкая самодовольная улыбка замерла, затем медленно сползла, словно тающий воск. Глаза расширились, в них мелькнуло недоумение, быстро переходящее в тревогу. Он замер, прислушиваясь к тихой, но нарастающей революции в глубинах собственного тела.
Изнутри донеслось долгое, низкое урчание, напоминающее отдаленный раскат грома перед бурей. Это был не просто звук — это было заявление, декларация о начале неотвратимых процессов.
— Ох… — вырвался у него короткий, сдавленный звук. — Что-то… вдруг… странно.
Паника, чистая и неконтролируемая, начала заливать его глаза, смывая маску уверенности.
— Валерия… — он прошептал, и его руки непроизвольно сжали складки халата на животе. — Мне… что-то не по себе. Эта микстура… она точно была моей?
Она взялась за холодную ручку входной двери, встречая его взгляд. В ее глазах не было ни злорадства, ни гнева — лишь глубокая, бездонная уверенность.
— Безусловно, твоя, Артём Семёнович. Средство для радикального очищения. От всего лишнего, что так долго копилось внутри и отравляло тебя.
В ответ его тело издало новый звук — резкий, булькающий, не оставляющий сомнений в том, что точка возврата пройдена. Цвет стремительно покинул его щеки, на лбу выступили капельки пота. Он сгорбился, его ноги совершили странный, подпрыгивающий шаг.
— Бумага! — вдруг вскричал он голосом, полным неподдельного ужаса. — Где у нас дополнительная бумага?! В уборной всего один рулон!
— На антресолях, в дальней коробке, — отозвалась она, уже приоткрывая дверь. В щель ворвался влажный, свежий воздух свободы. — Если, конечно, успеешь до нее добраться.
Он рванулся с места, двигаясь стремительно, но странно, скованно, как марионетка со спутанными нитями. Дверь в уборную захлопнулась, и почти сразу за ней раздался каскад звуков, красноречиво повествующих о том, что возмездие обрело свою материальную форму.
— Ва-а-а-лерия-а-а! — донеслось оттуда, смесь ярости, отчаяния и физической муки.
Она вышла на лестничную площадку, не хлопая дверью. Та тихо закрылась с мягким щелчком, отсекая целую эпоху. Спускаясь по лестнице, Валерия чувствовала, как с каждым шагом тяжесть с ее плеч словно тает, превращаясь в легкий пар, который растворялся в прохладном вечернем воздухе. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Артёма: «Вернись! Принеси еще воды! И другое средство! Я не могу выйти! Это саботаж!»
Она улыбнулась, легким движением пальца отправила номер в вечную темноту заблокированных контактов. Затем, после секундного раздумья, та же участь постигла и номер Марины с четвертого этажа. Пусть теперь женщина «тонкой душевной организации» проявляет свое сочувствие на практике, если, конечно, осмелится пересечь порог этой квартиры в ближайшие сутки.
У подъезда, в сиянии мокрого асфальта и отраженных в лужах фонарей, ее ждала машина. Водитель, мужчина в летах с добрыми глазами, кивнул ей.
— Куда путь держим, барышня?
— Просто вперед, — тихо ответила Валерия, садясь на мягкое сиденье. — Просто вперед, пока не кончится этот дождь и не выглянет утро.
Она знала, что впереди — бесконечные формальности, разговор с юристом, поиск нового жилья. Но этот вечер, этот тихий, уверенный уход под аккомпанемент отдаленного грома, принадлежал только ей. Где-то высоко над землей, в красивой, но душной квартире, одинокий человек оказался наконец лицом к лицу с самим собой, лишенный всех масок и зрителей. И в этой вынужденной изоляции, может быть, впервые за много лет, ему придется слушать лишь тишину и голос собственной совести. А Валерия ехала сквозь ночной город, где огни, расплываясь в дожде, казались далекими звездами, и каждая из них обещала новую, еще не написанную главу. Дорога впитывала в себя прошлое, оставляя позади лишь легкий след, который вот-вот смоет чистый, апрельский ливень.
