Забрала подругу из твоего курятника в грязных тапках и с лицом уставшей крольчихи — через шесть часов её муж рыдал у моих дверей, умоляя не возвращать эту королеву
Бледное осеннее солнце едва пробивалось сквозь пелену облаков, золотя пожухлую траву в палисаднике. София вытирала руки о холщовый фартук, глядя на знакомую машину, подкатившую к калитке. Из нее легко выпорхнула Эмилия, ее яркий шарф трепетал на ветру, словно бабочка.
— Ну, что, отпустишь свою супругу? — голос Эмилии, звонкий и уверенный, разнесся по тихому двору. — Всего на один день. Заберу помощницей по хозяйству, а верну твоей королевой.
— Какая еще помощница? — Виктор, муж Софии, оторвался от ремонта забора, смущенно потер ладонью щетину на щеке. — Эмилия, не смущай ты меня. Я и так-то…
— Софочка, ну что ты! Виктора моего сконфузила. — Эмилия обняла подругу, пахнувшую свежим хлебом и яблоками. — Я сама не слишком рвалась. Прожила столько лет без этих городских штучек, и сейчас красоту наводить — не самое необходимое дело.
— Во-первых, это не просто «штучки», а мое личное пространство, мой салон. — Эмилия сделала серьезное лицо, но в уголках ее глаз танцевали веселые искорки. — Во-вторых, я всю жизнь к этому шла, пробивалась, училась. Это теперь мой мир. Неужели я не могу пригласить самую дорогую подругу просто навестить меня в этом мире? А уж если что-то по душе придется… разве это плохо?
— Ладно, Миля, съезжу. — София махнула рукой, и в этом жесте была решимость, словно она соглашалась на далекое и рискованное путешествие. — Только, пожалуйста, не называй меня никакой помощницей. Неловко как-то, будто я в услужении.
— Да я же в шутку, чтобы развеять твою деревенскую серьезность! — Эмилия сияла, добившись согласия. Подруги выросли вместе в этом селе, сидели за одной партой, и каждая морщинка на лице Софии была ей знакомее городских улиц.
— Опять дома неспокойно? — спросила София тихо, уловив в глубине подругиного взгляда знакомую, давнюю тень. Эмилия с детства носила в себе это воспоминание: отец, вечно собравшийся уйти, и мать, цеплявшаяся за него из последних сил, словно за спасительную соломинку в бурном потоке. Потом отец смирился, остался, но жизнь не наладилась — лишь превратилась в череду горьких вечеров, шумных гостей и ледяного молчания, в котором девочка терялась, становилась невидимкой. В седьмом классе отец все же уехал, и мать погрузилась в пучину своего горя, словно забыв, что у нее есть дочь.
Тогда вторым домом для юной Эмилии стал просторный, пахнущий пирогами дом Софии. Мать подруги, Анна Петровна, уже не спрашивала, просто ставила на стол лишнюю тарелку, когда девочки, взявшись за руки, вбегали с мороза. Она пыталась говорить с матерью Эмилии, но та лишь заламывала руки, и слезы текли по ее щекам беззвучно, смывая все слова, все попытки утешения.
После девятого класса Эмилия уехала. У нее не было ни одного настоящего, нового платья. Анна Петровна как раз заказывала портнихе наряд для выпускного вечера Софии, и та, не отстававшая, выпросила сшить абсолютно такое же для подруги.
— Как ты живешь-то с такой добротой, дочка? — вздыхала мать, но мерки с Эмилии сняла, и через неделю принесла сверток с платьем из нежного голубого ситца в мелкий белый цветочек.
— Пусть будут одинаковые, — убеждала София. — Все равно нас вместе в них никто не увидит. Ты же в городе, а я тут десятилетку заканчивать буду.
Эмилия стояла перед треснувшим зеркалом в их старой комнате, кружилась, отходила, подходила вновь, и платье развевалось вокруг нее легким облаком.
— Знаешь, о чем я подумала? — прошептала она. — Давай сфотографируемся вместе, в этих платьях. В городе я всем скажу, что ты моя сестра. Родная.
Софии не нужно было ничего объяснять. Вся жизнь подруги, с ее тихими драмами и безрадостными вечерами, была перед ней как на ладони. И все эти годы она, сама того не осознавая, держала Эмилию за руку — делилась не только сладостями, принесенными отцом с базара, но и теплом своего дома, своим безмятежным детским счастььем, словно делясь с ней солнечным светом, которого у той так не хватало.
Пролетело более двух десятилетий. Жизненные пути подруг, как две реки, разошлись в разные стороны. Эмилия, выучившись на парикмахера, медленно, шаг за шагом, взращивала в себе мастерство. Из прилежной ученицы она превратилась в виртуоза, чьи руки чувствовали и форму, и текстурру, и самую сокровенную суть волос. Мечта о крошечной, но своей парикмахерской жила в ней, как живительный родник. Годы упорного труда превратили эту мечту в реальность — теперь она была хозяйкой «Сада Афродиты», небольшого, но невероятно уютного салона, который уже обрел свой круг преданных клиенток.
Иногда она навещала родное село, где у матери теперь был новый, спокойный муж. Но большую часть времени проводила в доме у Софии. Единственное, что она могла сделать для подруги здесь — это подровнять кончики волос. Предлагала стрижку, укладку, но София лишь отмахивалась:
— Да куда мне? На свинарник с такой прической? Не трать свое искусство, дорогая, я и так обойдусь.
София после школы не стала поступать в институт, хотя училась блестяще. Она просто влюбилась — сильно, безоглядно — в Виктора, соседского парня с ясными глазами и твердыми руками, и окунулась в созидание своего гнезда. Ей нравилось возиться с детьми, вышивать занавески, обустраивать дом, который они с мужем строили буквально своими силами. Она, не боясь работы, месила раствор, штукатурила стены, и ее серые от цемента руки не знали усталости, потому что каждый кирпич был наполнен любовью и надеждой.
Казалось, построят дом — и заживут. Но дом потребовал хозяйства, хозяйство — сил, и жизнь закружилась в бесконечном круговороте забот: куры, поросята, огород, заготовки. Они не бедствовали, но и спина не разгибалась от рассвета до заката.
София растворилась в этом потоке, отдав всю себя детям, мужу, земле. И Виктор трудился не покладая рук. Они вросли в эту жизнь корнями, и не мыслили иной. Эмилия же, как птица, звала ее в свой мир:
— Давай я не тут тебя постригу, а в салоне. У меня там чудесная девушка по маникюру работает, волшебница.
София разглядывала свои руки, покрытые сеточкой мелких царапин и следами земли.
— Да вроде ничего… сойдут и так.
— У тебя от природы красивая форма ногтей, — мягко настаивала Эмилия. — Но им, как и всему живому, нужен уход. Ну доверься же ты мне наконец!
— Миля, да разве в доверии дело? — улыбалась София. — Я тебе, как самой себе, верю. Просто… напрасно это все. Я без этих новшеств прекрасно себя чувствую. Ну, скажи, кому это нужно?
— Тебе. Именно тебе. Ты посчитала, сколько верст исходила по своему хозяйству? Сколько раз вымыла посуду? Твои ноги заслуживают отдыха, а руки — нежности. Решено — ночую у тебя, а завтра с первыми лучами солнца увозлю тебя с собой.
— Нет-нет, не надо! Я как-нибудь сама на автобусе приеду, или Виктор подбросит, если в город по делам.
— Не верю. Сколько раз обещала. В этот раз не отвертишься.
И вот теперь они сидели втроем за ужином, и было объявлено, что София едет к Эмилии. Виктор не был против — надо, так надо. Но Эмилия, для верности, задала свой полушутливый вопрос, чтобы окончательно разрушить последние сомнения подруги.
Виктор не просто отпустил — он предложил свою помощь.
— Если задержишься до вечера завтра — позвони, приеду, встречу.
— Да ладно, — улыбнулась София, глядя на Эмилию. — Ты тут с Лилей повозись, а то она с танцев поздно придет. Я на автобусе спокойно доберусь. Завтра вернусь.
Салон «Сад Афродиты» встретил Софию неярким, но теплым светом, тихой, обволакивающей музыкой и сложным, изысканным букетом ароматов: кофе, дорогой косметики, лаванды и еще чего-то неуловимого, праздничного.
— Вот он, мой маленький мир, — с гордостью произнесла Эмилия, пропуская подругу вперед. — Сегодня я сама займусь тобой. Полная программа: от кончиков пальцев на ногах до самых макушечных волосинок. А твоя задача — ничего не делать. Только отдыхать и, наконец, почувствовать себя центром вселенной.
И София почувствовала. Впервые за долгие годы она позволила себе просто лежать с закрытыми глазами, пока ее ноги погружались в теплую, ароматную воду, а умелые руки мастера по маникюру творили свое волшебство. Потом был долгий, расслабляющий массаж, согревающий каждую уставшую мышцу, и процедуры для лица, после которых кожа дышала и сияла. А потом за работу взялась сама Эмилия. Она расчесывала, стригла, укладывала волосы Софии с такой сосредоточенной нежностью, будто создавала не просто прическу, а произведение искусства. В ее движениях не было суеты, только любовь и глубокое понимание.
— А теперь — ко мне, — объявила Эмилия, когда все было закончено. — И ни слова возражений.
— Конечно, к тебе, — тихо согласилась София, и в ее голосе звучала глубокая, бездонная благодарность.
Вечер они провели на просторной кухне Эмилии, где пахло корицей и свежесваренным кофе. В гостиной дочь Эмилии смотрела с отцом фильм, доносялся смех и обрывки реплик. А подруги сидели за столом, и между ними стояла та самая тишина, которая бывает только между самыми близкими людьми — насыщенная, доверительная, теплая.
— Спасибо тебе, Миля, — сказала София, отодвигая пустую тарелку с домашним пирогом. — Объелась, как никогда. Ты всегда умела меня накормить.
И это была правда. Каждый визит к Эмилии превращался в маленький пир, словно та бессознательно отдавала долг за те школьные бутерброды, которые София когда-то делила пополам, за ту тарелку супа, что всегда ждала ее в доме подруги.
— Это тебе спасибо, — совсем тихо ответила Эмилия. Софии показалось, что глаза подруги блестят особенно ярко. — Мы все кружимся в этой карусели дней. А иногда так хочется остановить мгновение, просто посидеть и вспомнить что-то по-настоящему светлое. Софочка, ты для меня и есть самое светлое воспоминание. Если бы не ты… даже думать не хочу. Помнишь то платье, голубое, в цветочек?
— Как же не помнить! — оживилась София. — У меня свое где-то в сундуке лежало, потом Лиля его на лоскуты изрезала, на уроки домоводства.
— А мое — вот, — таинственно улыбнулась Эмилия и вышла из кухни. Она вернулась с аккуратно сложенным платьем. — Смотри, какими мы были-то! Тоненькие, как былинки. И талии… неужели они у нас такие были?
— Да мы и сейчас не раздались, — рассмеялась София, касаясь мягкой, чуть выцветшей ткани. — Ты и вовсе стройная, как кипарис.
— И фотография у меня есть, где мы в них, — сказала Эмилия, осторожно поглаживая ткань.
— И у меня сохранилась! — воскликнула София. — В альбоме, между страницами. — Она помолчала, ловя свое отражение в темном окне. — Знаешь, мне нравится. И прическа, и все. Такое чувство, будто я не просто помыта и причесана, а… обновлена. Изнутри. А этот массаж… это как будто сбросила с плеч двадцать лет тяжести. Ты волшебница. У тебя действительно золотые руки.
— Приезжай чаще. Мой салон, мой дом — всегда для тебя открыты. Как подарок, который ты можешь сделать себе самой.
Домой София возвращалась на вечернем автобусе. Эмилия с утра снова уложила ей волосы, легко коснулась щек румянами.
— Если не получится повторять — не беда. Главное — помни это ощущение, — просила она, провожая подругу до остановки. — Ты у меня самая близкая, самая добрая и, поверь, самая красивая. Красота — она не в городе и не в селе, она внутри. Ее просто нужно иногда выпускать на волю. Так что приезжай. Часто.
Дома ее встретила Лилия. Дочь обняла мать, потом отшатнулась, удивленно разглядывая.
— Мам… от тебя пахнет чем-то… райским. Ты у тети Эмилии была? Ты какая-то другая. Сияющая. Мам, постой, не двигайся, я просто хочу на тебя смотреть!
— Что я, экспонат в музее? — смутилась София, но на щеках у нее вспыхнул румянец, который не был следствием косметики.
Вскоре с работы вернулся Виктор. Обрадовался, увидев жену. Сначала не понял, что изменилось. Но новая, мягкая укладка волос, какой-то особый блеск в глазах… Он пригляделся. Когда Лилия вышла из комнаты, он осторожно, как хрупкую драгоценность, обнял Софию.
— Ты… необыкновенная. Это все еще моя жена? Взгляд какой-то новый… глубокий. И что это вы там с Эмилией делали, что ты вернулась… будто из сказки?
— Летала, — прошептала она ему на ухо и рассмеялась, легкомысленно и молодо. — В ее саду красоты была. Наводила лоск.
— Ух… — он крепче прижал ее к себе. — Да ты… прямо королева. Нет, не так. Ты — моя жена. А сегодня ты просто напомнила мне и себе, что моя жена — она всегда и есть королева. Просто иногда трону забывает об этом.
София откинула голову и с наигранной важностью посмотрела на него:
— А мое величество спрашивает: кормлены ли подданные поросята? Несут ли яйца куры-несушки?
— Все в полном порядке! — отрапортовал Виктор, и в его глазах играли веселые искры. — Сегодня Лилю немного к порядку приучал, пусть больше помогает. А сам баньку доделывал. Но тебе туда — ни ногой. У тебя теперь иное предназначение — сиять и править.
— Правильно, — кивнула София, прижимаясь щекой к его грубой рабочей рубашке. Он не видел, как по ее лицу растекается тихая, счастливая улыбка. — Лилию пора приучать, а то я все жалею. И за «королеву» спасибо.
В этот момент в окно заглянула последняя алая полоска заката, осветив комнату теплым, прощальным светом. София закрыла глаза, и перед ней снова встал образ Эмилии — не хозяйки салона, а той самой худенькой девочки в голубом платье. И она мысленно, от всего сердца, послала ей слова, которые были больше, чем просто благодарность: «Спасибо, сестричка. Ты нашла и открыла ту дверцу, за которой я сама себя немного позабыла. И теперь, кажется, я снова дома. И в этом доме — и мой огород, и мой Виктор, и Лиля, и ты с твоим «Садом». И все это — мое. И все это — прекрасно».
А за окном спускался мягкий осенний вечер, неся с собой покой и обещание того, что завтра будет новый день, в котором красота — не привилегия, а естественное состояние души, расцветающее даже на самой суровой почве, если ее вовремя поливать заботой и дружбой, вечной, как сад, что цветет в сердце.
