Тень виноградной лозы
Она появлялась из своего сарайчика медленно, словно нерешительная тень, отрываясь от тонких фанерных стен, которые служили ей единственной опорой в этом мире. Каждое движение давалось с трудом, скрипом суставов и тихим стоном уставших мышц. Тело, некогда сильное и привыкшее к труду, теперь было немощным и дряблым, а сознание временами уплывало в туманные дали, сдавая под натиском лет и невзгод. Её звали Ава.
Ветер в тот день был беспощаден. Он хлестал по сплетениям виноградной лозы, оплетающей двор густым, почти осязаемым ковром, и листья, изумрудные и бархатистые, беспомощно трепетали, словно умоляя о пощаде. Длинные, тонкие побеги, свисавшие с ржавых железных арок, размахивали в воздухе, как руки потерявшей рассудок танцовщицы, — гибкие, но лишенные воли. Гроздья, ещё маленькие и твёрдые, бились друг о друга с тихим, почти металлическим звоном, напоминая Аве массивные изумрудные серьги в ушах принцессы из старой книжной иллюстрации — той, что бежала по бесконечным залам дворца, спасаясь от своей судьбы.
Весь двор утопал в этом естественном зелёном соборе. Рядом с виноградом, на старой черешне, скукожились отжившие свое ягоды, похожие на засохшие капли крови. Бок о бок с ней другое дерево — раскидистый инжир, под лопастными, шершавыми листьями которого разбухали, впитывая солнце и влагу, сочные плоды, готовые вот-вот лопнуть от сладости. Прямые, тяжёлые лучи палящего феодосийского солнца лишь местами пробивались сквозь эту природную сень, ложась на закатанный в цемент пол двора причудливыми, вечно мельтешащими пятнами. Солнце, умытое солёной водой Черного моря, уже высоко поднялось над горизонтом и принялось за свою ежедневную работу — выжимать из земли и камней последние соки. Уже печёт.
Сваренная час назад овсяная каша на воде, точно остыла. Ава, цепляясь морщинистыми пальцами за шершавые стены и спинки старых, замызганных кресел, расставленных по двору, как немые свидетели её одиночества, начала свой неспешный, мучительный путь к столу под навесом. Там она оставила свой скромный завтрак остывать. Думала, полежит пятнадцать минут, даже не прикрыла эмалированную кастрюльку крышкой, чтобы быстрее остыло. А задремала в кресле, и сон, крадучись, унёс с собой целый час её жизни.
— Ах вы ж, черти косоглазые! Уже влезли! — досадливо, с надтреснутой, старческой хрипотцой пробурчала Ава, заглянув в кастрюльку.
Хозяйские коты, упитанные и наглые, успели съесть добрую половину её каши, оставив на дне глубокие выемки от своих лоснящихся морд. С негодованием, в котором смешались голод и беспомощная ярость, Ава окинула двор взглядом и почти сразу обнаружила одного из разбойников. Полосатый толстун сладко дремал на соседнем навесе, растёкшись на теплой жести, как на перине.
— Ух ты ж, проклятый! Чтоб ты свалился оттуда и лапку себе отшиб! — погрозила она ему немощным, сведенным артритом кулаком.
Кот лишь лениво разлепил один свой фосфоресцирующий жёлтый глаз, равнодушно скользнул им по фигуре старухи и с блаженным пренебрежением погрузился обратно в сладкий сон, полный мышиных погонь и сметанных рек. Ему не было дела до её голода.
Делать нечего. Сил, чтобы сварить новую порцию, у неё не оставалось. Да и крупа была на исходе — на дне холщового мешочка зияла жалкая горстка. Ава взяла ложку и принялась доедать то, что оставили ей коты. В голове мелькнула мысль: а выходила ли уже хозяйка, Марфа, пить свой утренний чай? Та всегда звала её составить компанию, своего чая у старухи не было. И сахару тоже. Не было ничего, кроме кочана капусты, мешка мелкой молодой картошки, купленной по скидке, и той самой коробки дешёвой овсянки. Внук, Елисей, привозил ей продукты раз в неделю, по субботам, отрывая от своей скромной зарплаты. Тем и жила.
Когда окончательно потеплело, она сняла эту лачугу во дворе за пять тысяч в месяц. Сумма, вычитаемая из её пенсии, казалась астрономической. Этих халуп, слепленных на скорую руку из того, что было, — горожане бы назвали их «из спичек и желудей» — у хозяйки Марфы во дворе было штук девять. Просто каморки с кроватями и тумбочками, без всяких изысков, с общей летней кухней, душем и туалетом под открытым небом. Все они сейчас пустовали. Туристы нынче стали взыскательными, им подавай отели со всеми удобствами, запертыми в личном номере. Не пустовал лишь первый этаж основного дома, который Марфа на постоянной основе сдавала одной семье — он был полностью оборудован под квартиру. Да пара комнат на втором этаже, где жила сама хозяйка и где были все те блага, о которых Ава могла лишь мечтать.
Ава сидела за столом и безучастно смотрела на двор. Так она могла просидеть час, а то и два. Заняться ей было нечем. Дальше этого цементного пятачка, оплетенного зеленью, её ноги уже не могли ступить. Внезапно тишину разорвало жалобное, безысходное завывание. Это подавала голос хозяйская собака. Её заперли в закуте размером метр на два в самом глухом, тёмном углу двора. Абсолютно безобидное и доброе животное, но Марфа её не любила и никогда не выпускала, оправдываясь: «Она уж привыкла, ей там лучше». Весь собачий закут, прилегавший к сараю, был заколочен досками, затянут сетками, обложен старым хламом и оброс диким кустарником. Ничего, кроме серых, облезлых от времени досок, ржавой пустой миски и собственных экскрементов, не видела эта собака по кличке Роза. Вчера утром Ава вылила ей в грязную посудину остатки своего четырёхдневного борща. У старухи давно сложилось стойкое впечатление, что хозяйка не кормит пса. Даже воды у животной не было.
Взяв свою жестяную кружку с водой, Ава поплелась по узкому, заросшему проходу между лачугами и буйным садом, чтобы проведать свою единственную подругу.
— Роза, девочка, ты уже ждёшь меня, да? Моя ж ты хорошая, умница, — заговорила она ласковым, сиплым шёпотом. — А почему борщ не доела, а? Не понравился?
Собака сидела у самой калитки, мела по земле пушистым хвостом и преданно смотрела на Аву выцветшими от тоски глазами. Тело её было черно-белым, с обильной проседью, очень лохматым и приземистым. В миске валялось несколько алых от свёклы кусочков картофеля и капусты. В полуметре — засохшие собачьи фекалии, источающие тяжёлый, сладковато-горький запах. Ава посюсюкалась с Розой ещё минутку, потом, без страха, отодвинула грубый железный засов и вошла в вольер, чтобы налить свежей воды в другую, не менее грязную миску.
— Вот такая жизнь у нас с тобой, Розочка. Твоя судьба предрешена — испустить дух в этом гадюшнике. А я… я даже представить не могу, где встречу свой конец. Может, на скамейке в парке, а может, в подъезде чужого дома, — голос её дрогнул.
Внезапно внимание Авы привлекло оживление на летней кухне. Молодая девушка, заселившаяся вчера вечером с мужем и маленьким ребёнком, грела чайник на газовой плите. Нос Авы, чуткий к любым запахам, уловил божественный, пьянящий аромат свежесваренного кофе с молоком. Нет, она не попросит. Ава никогда и ни у кого не попрошайничала. Гордость, оставшаяся от прошлой жизни, не позволяла.
— Я вам не помешаю? — вдруг сама обратилась к ней девушка. — Просто мои ещё спят, не хотела греметь посудой на нашей кухне, чтоб не разбудить.
— Нет, нет, детка, мне никто не мешает, — закивала Ава, — делайте тут что хотите. Я вот просто посижу.
Она присела на краешек скамейки за столиком напротив. Девушка тем временем залила кипятком растворимый кофе из красивой баночки.
— Это ваш сахар? Можно я одну ложечку возьму? — девушка приподняла скромную жестяную сахарницу Авы. — Не хочу в дом возвращаться, ребёнок спит.
— Конечно, конечно, милая, — просияла старуха. — Берите, что хотите, мне ничего не жалко.
На самом деле сахара там оставалось от силы три ложки. Ава берегла его как зеницу ока, подслащивая свой скудный рацион лишь изредка.
Девушка, свежая, румяная, ещё вся в дымке утренней сонливости, присела напротив Авы с большой чашкой ароматного напитка. Она с удовольствием отпила большой глоток. Ава непроизвольно сглотнула слюну.
— Вы давно здесь отдыхаете? — миролюбиво, просто чтобы поддержать беседу, спросила девушка.
— Отдыхаю… — горько хмыкнула Ава, и в глазах её мелькнула тень былой боли. — Я, милочка, тут живу. Снимаю эту комнатушку, — она небрежно, почти с презрением махнула рукой в сторону своей фанерной двери, которую со стороны двора почти полностью скрывали заросли винограда и плетистых роз. — А Феодосия — мой дом с самого рождения. Я здесь коренная.
— А, я поняла, — догадалась девушка, пытаясь быть тактичной, — у вас, наверное, квартира в городе, просто на лето сняли домик, чтобы побыть на природе, подальше от суеты, да?
Ава вновь хмыкнула, на этот раз слегка закатив глаза. Нет, эта девочка из другого мира, она не поймёт.
— Нет у меня ни квартиры, ничего, родная. Только внук есть, Елисей, двадцать девять лет ему. Больше никого. Муж… муж ещё давно, в лихие годы, продал нашу квартиру и всё пропил. До последней копейки. Сам к другой ушёл, такой же горькой пьянице. А меня с маленьким внуком на улицу выставил. Так и живём мы с ним, кочуем из угла в угол. Как цыгане, только без песни.
Девушка замерла с чашкой в руках, её лицо вытянулось от шока.
— Какой ужас… И давно вы так… кочуете?
— Ох, давно, милая. Такое ощущение, что уже целую вечность. Полжизни точно. Мне уже девяносто годочков исполнилось.
— Да неужели! — воскликнула девушка. — Значит, это ещё со времён Советского Союза?!
— Да, да, наверно, — машинально кивнула Ава, плохо соображая в датах. — В двухтысячном он квартиру и продал.
— Извините… но СССР распался в девяносто первом… — тихо, чтобы не обидеть, поправила её девушка.
— Ах, ну значит после. Сейчас, говоришь, 2023-ий? Значит, двадцать три года мы с внуком без крыши над головой. Без своего угла.
— А ваша дочь? Или сын? Родители вашего внука? — не удержалась девушка.
Глаза Авы помутнели, она отвела взгляд в сторону, к беспомощно трепетавшим на ветру листьям винограда.
— Нет никого. Никого больше нет. Только мы одни с Елисеем. Только мы.
Девушка была окончательно ошарашена и постеснялась расспрашивать дальше. Тягостное молчание повисло между ними, разбавленное лишь пением птиц и отдалённым шумом моря.
— А пенсия у меня… девять тысяч двести, — вдруг снова заговорила Ава, словно спохватившись. — Вот как можно прожить на такую пенсию, а? Пять тысяч отдаю за съём этой конуры. Ещё почти три тысячи на таблетки уходят. Внук тоже у меня мало зарабатывает. Комнату снимает с другом. Привозит мне продукты раз в неделю, по выходным. Купить я себе ничего не могу. Вот, — она полезла в карман старенького халата и достала смятые купюры, — сто пятьдесят рублей есть, храню их на самый чёрный день. Вдруг приспичит.
— А зимой? — голос девушки дрогнул. — Здесь же зимой не прожить… Это ведь летнее жильё…
— Не знаю, — простонала Ава, и в её глазах появилась абсолютная, леденящая пустота. — Ничего не знаю. Я все пороги оббила у наших чиновников. Ходила, унижалась. Они говорят, не положено мне жильё, слишком большая пенсия. Двенадцать тысяч — это, оказывается, считается повышенная пенсия! Вот так!
— Вы же сказали, что у вас девять двести… — растерянно проговорила девушка.
— Разве? — Ава на мгновение задумалась, будто пытаясь вспомнить саму себя. — Это раньше такая была. Сейчас двенадцать. Повышенная! — в её голосе прозвучала горькая ирония.
Девушка с сомнением посмотрела на сморщенное лицо старухи, на её потухшие глаза. В душе что-то ёкнуло — жалость, смешанная с неловкостью и каким-то смутным недоверием.
— Хотите кофе? — suddenly предложила она, желая разрядить обстановку и сделать хоть что-то доброе. — Я вам сейчас сделаю.
— Ой, не откажусь! — живо, почти по-молодому встрепенулась Ава. В её глашах вспыхнул искорки былого оживления. — Я кофе люблю. Очень. Давно не пила по-настоящему.
— Сидите, сидите, я всё сама. С молоком?
— Да, родная, с молоком. И сахара… пол ложечки, если можно.
С того дня молодая семья стала потихоньку подкармливать старуху. «Борщ у нас остался, поешьте? А тут пюре с котлеткой, нам уже не надо. Салат свежий, огурчики с грядки, возьмёте?» — раз, а то и два в день спрашивала её новая постоялица, Светлана.
— Я всё ем! Абсолютно всё! — радовалась Ава, и её лицо расплывалось в беззубой улыбке. — Я сорок пять лет, милая, проработала в столовой, привыкла к простой еде. Только год, как не работаю. После семидесяти, когда уже без дома осталась, стала за бабульками ухаживать, сиделкой. И хоть бы одна одинокая попалась, чтобы квартиру мне отписала в благодарность! Нет! У всех наследники объявлялись, как вороны! Знаете, как обидно!
Светлана понимающе кивала, подкладывая ей в тарелку лишнюю ложку салата. Ей было бесконечно жалко эту сломленную жизнью женщину, но одновременно что-то настораживало, что-то мутное и неоднозначное сквозило в её рассказах и жалобах. То ли это была старческая немощь, уже оплетённая паутиной маразма, то ли глубокая обида на мир, исковеркавшая душу, — сложно было определить.
— Я своё кофе здесь оставлю, на этой полочке, — как-то утром сказала Светлана, оставляя на общем столе почти полную большую банку дорогого растворимого кофе. — Вы пейте, когда захотите, не стесняйтесь. И сахар в вашу сахарницу я досыпала.
— Спасибо тебе, дочка, — прошептала Ава, и на мгновение её глаза оттаяли, в них блеснула неподдельная, детская благодарность.
Но доверие — хрупкая вещь. Через два дня от щедрого подарка почти ничего не осталось — на дне банки зиял лишь тонкий слой тёмных гранул. Кто-то без спроса щедро отсыпал себе: то ли сама хозяйка Марфа, то ли постояльцы с первого этажа — поди разберись. Ава же, как клялась потом, отмеряла себе совсем чуть-чуть, на две-три скромные кружки, а остальное спрятала про запас, на тот самый «чёрный день». Светлана, обнаружив это, молча возмутилась в душе. Горячее, слепое сочувствие моментально остыло, сменившись холодным разочарованием. Она забрала почти пустую банку обратно в дом. На какое-то время её сердце закрылось для старухи.
Наступил вечер. Воздух наполнился звонким, злобным писком. Комары кусались беспощадно, будто пытаясь высосать из мира последние капли радости. Ава, спотыкаясь, плелась от своей лачуги к летней кухне, цепляясь за холодные железные решётки, опутанные виноградной лозой. После недавнего короткого дождя сильно, почти осязаемо пахло морем — свежестью, йодом и свободой, которой у неё не было. Молодая семья как раз заканчивала ужинать на улице при свете горящей на столе свечи. Ава показала им небольшой пакетик с мелкой, землистой картошкой.
— Картошечки в мундирах отварю на ночь. Лечусь ею, — объявила она без предисловий. — У меня, знаете ли, поджелудочная болит. Раньше таблетками дорогущими спасалась, а тут мне друг внука, такой знающий, подсказал: к чёрту, говорит, таблетки! Нужно съедать ровно в два часа ночи несколько картошин, прямо в мундире, и всё как рукой снимет! Вот так-то! А я на таблетки последние деньги тратила.
Молодые люди, удивлённые столь резким началом диалога и не менее странной медицинской теорией, лишь иронично переглянулись.
— И как? Помогает ваш ночной картофель? — вежливо поинтересовался муж Светланы, Артём.
Ава с драматизмом приложила жилистую, исчерченную венами руку к груди, как перед принятием sacred клятвы.
— Три ночи уже ем — и ни разу не болело! Совсем! Вот она, сила-то природная! Не надо нам ваших химиков!
Пока Ава ждала у летней кухни закипания воды для своей целебной картошки, Светлана начала убирать со стола.
— Ава, может, макарон по-флотски хотите? У нас как раз порция осталась, муж наложил с запасом.
— Хочу! — обрадовалась старуха, и её глаза снова загорелись жадным, голодным блеском.
Пока она ела, стоя в дверях кухни, Светлана набралась смелости задать вопрос, который не давал ей покоя.
— Знаете, мне вот что интересно… Вы говорили, что муж ушёл к другой. А что с ним потом стало? — спросила она осторожно.
Ава уже наелась и теперь медленно, с наслаждением пила преподнесённый ей чай. Её взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те давние, запылённые годы.
— Пил он с той своей, пил… — начала она монотонно, без эмоций. — Пока совсем не скатился. В канаву. Дело было перед самым декабрём, после сильного дождя. В канаве этой лужа образовалась большая, грязная. Пролежал он в этой ледяной воде всю ночь. Через неделю умер в больнице. Врачи сказали — острое воспаление лёгких. Мы с внуком его и хоронили. Больше он никому не нужен был. Оградку скромную поставили на кладбище. Всё-таки семья. Как ни крути.
Она сказала это так просто и буднично, словно рассказывала о том, что картошка на рынке подорожала. В её голосе не было ни злобы, ни печали, лишь пустота долгой, изматывающей боли, с которой она сжилась.
Ветер снова хлестал по сплетениям винограда, но листья трепетали уже не так беспомощно — они стали гуще, темнее, налились силой. Лоза, свисавшая с арки, уже не болталась бесприютно в воздухе — удлинившись, она сумела прочно уцепиться за железные прутья и обвиться вокруг них с гибкой грацией юной змейки. Виноградины налились соком, потемнели и теперь отливали глубоким, почти чернильным фиолетовым цветом; они висели, плотно облепляя гроздья, словно драгоценные сапфиры в тяжелом ожерелье молодой королевы. По залитому в бетон двору, словно живые существа, дрожали и перебегали тени от густой, с жёлтой проседью листвы. Инжир побурел, раздулся и лопался от спелости. Солнце остановилось прямо над жестяной крышей навеса, наливая мир густым, горячим медом. Снова нещадно печёт.
Молодая семья уехала на рассвете, и двор вновь погрузился в гнетущее, пустынное молчание. Новые гости пока не заезжали. Светлана перед отъездом сунула Аве в руку пакет с продуктами — макароны, крупа, несколько банок тушёнки — и две тысячи рублей. «На первое время», — сказала она, избегая смотреть старухе в глаза. Пока лето, жить можно… терпеть можно. А что потом?
— Что же мне с осени-то делать, Роза? — тихо, почти шёпотом, спрашивала Ава у своей запертой подруги, просовывая пальцы сквозь щели в заборе, чтобы дотронуться до её лохматой головы. — Куда податься-то? Внуку и так тяжело меня тянуть. Я обуза для него. Мне, Розочка, одна юрист знакомая сказала, что добьётся… Представляешь? Добьётся встречи с самим губернатором! Да, да, насчёт жилья. Вот. Буду писать ему письмо. Буду ждать.
Роза сидела по ту сторону забора и, как казалось, улыбалась, высунув набок длинный розовый язык. Её хвост, пушистый и лёгкий, как метёлка, непроизвольно, по старой собачьей памяти, вилял, гоняя туда-сюда придорожную пыль и сухие травинки. Она ждала. Ждала чуда. И Ава ждала. Их обеих сплела одна и та же лоза — лоза надежды, свитая из колючей проволоки отчаяния. И пока она держалась, держались и они.
