Она сожгла все письма с фронта, похоронила сестру заживо и забрала её мужа, пока та была в концлагере — но в 1945-м жена постучала в дверь, и пир во время чумы закончился
Лидия сидела на корточках под старой яблоней, прижав ладонь к губам, чтобы заглушить предательское прерывистое дыхание. Слезы текли беззвучно, оставляя на щеках соленые дорожки, смешиваясь с пыльцой, кружившей в теплом воздухе. Этот день, напоенный ароматом цветущих садов и громкими голосами, был для нее немым укором. Сегодня выходила замуж ее сестра Вера. А женихом был Алексей.
Она любила его долго и безнадежно, с тех самых пор, когда ей едва минуло шестнадцать, а он уже приходил в их дом, смешил Веру, и его смех звенел, как первый весенний гром. Лидия наблюдала из тени комнаты, ловила его взгляды, разгадывала улыбки, строя воздушные замки из случайно оброненных слов. Но он видел только Веру. Теперь он станет ее мужем. Весь мир казался Лидии огромной, гулкой пустотой, где не было для нее места.
Люди в селе говорили, шутя и всерьез, что свадьба в мае сулит лишь слезы. Вера лишь отмахивалась, кружась перед зеркалом в платье, которое их мама, Анна Степановна, шила долгими зимними вечерами. Платье было из тонкого батиста, а фата, пожелтевшая от времени, будто соткана из самого света. Вера сияла, и это сияние было таким естественным, таким правым, что Лидия чувствовала себя тенью, призраком на собственном празднике.
Она не пошла на венчание, сославшись на мигрень, и лежала, уткнувшись в прохладную наволочку, пока в доме царила праздничная суета, а потом — тихий, усталый разговор вернувшихся родителей. Когда сквозь тонкую стену донеслось смутное упоминание о первой брачной ноче сестры, Лидия вскочила и выбежала в сад, где густая сирень скрыла ее от всего мира.
Она избегала встреч с новобрачными весь следующий месяц. Когда Вера с Алексеем приходили в отчий дом, Лидия находила причины уйти — то в поле за цветами, то к реке. Вера, казалось, погруженная в свое новое счастье, не замечала отчужденности сестры или делала вид, что все в порядке.
А потом наступил июнь. Голос, прозвучавший из репродуктора на сельской площади, был сух и беспощаден. Мир, такой ясный и понятный, вдруг треснул, как тонкое стекло. В селе начались проводы. В конце июля пришла повестка и Алексею. Вера собралась ехать на вокзал в город, чтобы проводить мужа. Лидия, не говоря ни слова, пошла за ней. Ей нужно было увидеть его еще раз, запомнить каждый жест, каждый поворот головы — навсегда.
Перрон был похож на бурлящее море из серых шинелей и пестрых платков. Вера, бледная, но не плачущая, вцепилась в рукав Алексея. Лидия стояла чуть поодаль, и слезы текли по ее лицу безостановочно, горячие и горькие. Она не пыталась их смахнуть. Когда поезд, надрывно гудя, содрогнулся и пополз, унося в дымной дали любимые лица, Лидия почувствовала, как Вера нащупала ее руку и крепко сжала пальцы. Сестра шептала что-то, едва двигая губами.
— Ты молишься? — спросила Лидия глухо, когда шум немного стих.
— А разве можно не молиться теперь? — тихо отозвалась Вера. — Бабушка наша верила. Мама верит. Мне сейчас тоже нужна эта вера.
— Пустые слова, — Лидия сжала плечи, но руку сестры не отпустила.
— В такое время любые слова, дающие надежду, перестают быть пустыми, — сказала Вера еще тише. — Лида, я перееду к родителям. Ненадолго. Алексей просил.
— Зачем?
— Мне нужна помощь мамы. Свекровь совсем сникла, все плачет. Да и я… мне сейчас нелегко одной.
Лидия медленно повернулась к ней.
— Ты недомогаешь?
— Нет. Я жду ребенка, Лида.
Внутри у Лидии что-то оборвалось, упало в бездонную темноту.
— Алексей знает?
— Нет. Не хочу бередить ему душу там, на фронте. Надеюсь, к родам все кончится и он вернется. Сам возьмет на руки нашего сына. Или дочку.
Лидия лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На обратном пути они молчали, каждая погруженная в свои думы, свои страхи и свои надежды.
В саду, под присмотром деда, неуверенно, смешно переваливаясь, шагала маленькая кудрявая девочка. Ее назвали Милой. Она родилась в феврале сорок второго, в лютую стужу, и стала лучом света для всей семьи. В письмах Алексей, уже знавший о дочери, писал, что самое жгучее его желание — услышать, как она засмеется. Но война, казалось, растянулась в бесконечную, мрачную зиму.
— Лидия! Вера дома? — У калитки, размахивая пачкой писем, стояла почтальонша Клавдия.
— Дома. Что принесли?
— Письмо от Алексея. Сестре передашь?
Лидия взяла заветный треугольник. Вечером, как всегда, семья собралась у керосиновой лампы, и Вера, распечатав конверт, вдруг резко побледнела. Читала она шепотом, и из обрывков фраз стало ясно: ранение в живот, госпиталь где-то под Сталинградом.
— Жив, Вера, жив, — твердила Анна Степановна, гладя дочь по спине. — В госпитале — значит, бьется. Значит, будет жить.
— Я должна поехать к нему, — вдруг сказала Вера, и голос ее прозвучал странно твердо. — Увидеть. Убедиться своими глазами.
— Да ты с ума сошла! Как ты туда доберешься? Да и Милу на кого оставишь? — всплеснула руками мать.
— А может, мне поехать? — сорвалось у Лидии. Глаза всех уставились на нее. — У тебя ребенок…
— Ты? Зачем? — Вера с недоумением посмотрела на сестру. — Мила останется с вами. Я ненадолго. Только повидаюсь.
Как ей удалось выхлопотать разрешение, Лидия так и не узнала. Через три дня Вера уехала. Месяц прошел в мучительном ожидании. Наконец пришло письмо. Вера добралась, устроилась санитаркой в тот самый госпиталь. «Он слаб, но жив, — писала она. — Как только окрепнет, вернусь. Целую крепко нашу Милочку…»
Однажды вечером, укладывая спать племянницу, Анна Степановна тихо спросила:
— Лида, помнишь, когда то письмо пришло, ты вызвалась ехать вместо сестры. Почему?
Лидия замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Что за вопросы, мама? Он же нам как родной.
— Не как родной, — покачала головой мать. — Ты смотришь на него иными глазами. Давно?
Тишина в горнице стала густой, тягучей.
— Что я могла сделать? — вырвалось наконец у Лидии, и голос ее задрожал. — Да, любила. Люблю. Но он выбрал Веру. Что я могла сделать?
— Голубка ты моя несчастная, — вздохнула мать. — Выкинь эту думу. У него есть жена и дочь.
Но выкинуть было невозможно. Эта любовь пустила корни слишком глубоко.
Новое письмо от Веры повергло всех в шок. Она писала, что окончила курсы медсестер и останется на фронте, будет воевать рядом с мужем. Анна Степановна плакала, причитая о внучке, отец сурово молчал.
— Молодец она, — вдруг сказала Лидия, и все взгляды снова обратились к ней. — О Родине думает. Я бы тоже пошла.
— Не смей и думать! — вскричала мать. — Одну уже там не вижу… Не смей!
В ту же секунду в голове Лидии мелькнула странная, темная мысль. А что, если Вера не вернется? Но тут же, ужаснувшись себе, она отогнала ее. Сестра. Родная кровь. И, глядя в низкое небо, она прошептала: — Сохрани ее. Просто сохрани.
Полгода приходили письма с одного участка фронта. Потом пришло два письма сразу, из разных частей — Веру перевели. Командование решило, что муж и жена не должны служить вместе. А в январе сорок четвертого на ее имя пришла похоронка.
Горе сковало дом ледяным панцирем. Анна Степановна не выпускала из рук фотографию старшей дочери. Спустя несколько дней Лидия подошла к матери.
— Мама, я хочу кое о чем попросить. Мила… она же маму почти не помнит. Она меня… мамой зовет.
— По твоей же наущению, — устало заметила мать.
— А что плохого? Если бы Вера вернулась, я бы все объяснила. А теперь… Ребенку нужна мать. Когда вырастет — все расскажу.
— А ты не можешь быть просто тетей? Отец вернется, заберет ее…
Но в мае сорок пятого, когда над селом разлилась всеобщая, пьянящая радость, в душе Лидии затеплилась своя, тревожная и грешная надежда. Она ждала Алексея, строя планы, в которых она уже была ему женой, а Мила — их общей дочерью.
И он вернулся. Высокий, исхудавший, с глубокими морщинами у глаз. Увидев во дворе белокурую девочку, он замер, а потом опустился на корточки, широко раскинув руки.
— Милочка! Иди ко мне, я твой папа.
Девочка нерешительно подошла. Он поднял ее, прижал к груди, закрыв глаза.
— Теперь все будет хорошо. Будем жить с бабушкой и дедушкой…
— Я уже с ними живу, — серьезно сказала Мила.
— С другими. С моими родителями.
— А мама?
— Мамы с нами нет. Но мы будем ее помнить. Тетя Лида, наверное, рассказывала…
— Почему ты тетю Лиду тетей называешь? — удивилась девочка, оборачиваясь к стоявшей на крыльце Лидии. — Мама, ты разве не с нами?
Алексей медленно опустил дочь на землю. Его взгляд, тяжелый и вопрошающий, уставился на Лидию.
— Как это понимать?
— Я думала… ребенку нужна мать, — с трудом выдавила она.
— Ты думала? А мне было не дано решать? Ты в своем уме?
— Говорила я ей, — раздался голос Анны Степановны. — Не послушала. Здравствуй, сынок.
Алексей настоял, чтобы Мила переехала к нему и его родителям. Лидия, обезумев от отчаяния, пришла к нему через неделю.
— Она скучает. Зовет меня. Семен, люди что подумают, если я буду там жить? Без брака?
— Никто не предлагал тебе там жить.
— Но ты же видишь — она страдает! Женись на мне. Ради дочери. Я ее люблю. И тебя… я всегда тебя любила.
Он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья.
— Ты совсем спятила. У меня была жена. Твоя сестра.
Он ушел. Но семя сомнения, брошенное ею, упало в почву. Он вернулся через несколько дней, мрачный и неспокойный.
— Согласен. Но без всяких праздников. Только роспись. И жить будем в моем доме.
Для Лидии это была победа. Горькая, выстраданная, но победа. Родители, узнав, лишь молча качали головами. В тот же день в сельсовете поставили печати в паспортах.
Вечером она переступила порог его дома со своим узелком. Он сидел за столом, не глядя на нее. Ночью, когда она, смущенная и робкая, подошла к его кровати, он холодно сказал:
— Я женился на тебе на бумаге. Чтобы дочь была спокойна и люди не судачили. Больше мне от тебя ничего не нужно. Иди, ложись к Миле.
Удар был таким неожиданным и унизительным, что она онемела от стыда. Так началась ее замужняя жизнь — жизнь призрака в чужом доме. Алексей был вежлив, но непроницаемо далек. Милу он постепенно убедил, что Лидия — ее любимая тетя, но не мать. Надежда таяла с каждым днем, как апрельский снег.
Однажды, выглянув в окно, она застыла, и мир вокруг погрузился в мертвую, звенящую тишину. У калитки стояла Вера.
Она была неузнаваема — худая, с проседью в волосах, в поношенном платье, но живая. Алексей, не веря своим глазам, шагнул к ней, и они замерли в безмолвном объятии, а Мила с любопытством смотрела на незнакомую женщину. Лидия вышла на крыльцо, ноги были ватными.
— Как я рада… — начала она, но голос оборвался.
— Лида… а ты что здесь делаешь? — спросила Вера, и в ее глазах мелькнуло недоумение.
— Она здесь живет, — глухо произнес Алексей, не отпуская ее руки. — Она моя жена.
Тишина повисла тяжелым свинцом. Вера медленно отвела глаза от сестры к мужу и обратно.
— Но как… Я же писала. Письма…
— Никаких писем не было, — резко сказал Алексей, и его взгляд, полный внезапной догадки, впился в Лидию.
— Я писала из госпиталя. Потом, после того как нас освободили… Долго лечилась. Думала, вы все знаете.
— Никто ничего не знал. Мы получили на тебя похоронку.
Вера закрыла лицо руками. Потом опустила их и посмотрела на Лидию прямым, ясным взглядом.
— Ты была почтальоном. Ты получала мои письма.
Это была не вопрос, а приговор. Лидия не нашла сил солгать. Она лишь кивнула, глядя в землю.
— Убирайся, — прошипел Алексей. — Сейчас же. Ты мне не жена. Никогда не была.
— Я не дам развода! — крикнула Лидия, последний раз пытаясь ухватиться за призрак своего счастья.
— Развода не потребуется. Брак с тобой будет признан недействительным. У меня жива законная жена.
Он обнял Веру, отвел в дом, и дверь захлопнулась. Лидия осталась одна посреди двора, где уже падал вечерний сумрак.
Она ушла, куда глаза глядят, и оказалась на берегу реки. Вода текла спокойно и равнодушно, унося с собой прошлогодние листья и осколки ее сломанной жизни. Она увидела Петра, того самого, некогда неловкого ухажера, вернувшегося с фронта с орденом и новой, твердой осанкой. В порыве безумия она бросилась к нему, пытаясь обнять, но он мягко, но непоколебимо отстранил ее.
— Остынь, Лидия. Ты сама выбрала свою дорогу. Иди своей тропой.
И он ушел. А она осталась наедине с холодной водой, замочившей подол платья, и с леденящим пониманием всей глубины своей вины. Она украла не просто чужое счастье — она украла надежду, украла годы правды, пыталась украсть любовь и дочь. И осталась ни с чем.
На следующий день в сельсовете ей вернули паспорт с одинокой печатью. Она была свободна. Свободна от лжи, от иллюзий, от тяжести украденной жизни.
Эпилог пролетел над ее судьбой, как ветер над полем. Алексей и Вера, пройдя через все испытания, нашли друг в друге тихую, прочную гавань. Через несколько лет у них родился сын. Мила, узнав правду, долго не могла простить тетю, но с годами в ее сердце проросла горькая жалость. Лидия уехала в город, устроилась на завод. Вышла замуж за тихого, внимательного инженера, родила дочь, которую назвала Вероникой — в память о сестре, которую она так и не посмела попросить о прощении. Брак ее не был огненной страстью, но стал мирным пристанищем, берегом после долгого плавания в бурном море собственных страстей. Родители, видя ее искреннее раскаяние и новую, скромную жизнь, постепенно оттаяли.
Прошли годы. Лидия, теперь уже бабушка, часто сидела у окна своей городской квартиры, глядя, как играют на площадке внуки. Она научилась ценить тихий рассвет, звонкий смех ребенка, честность в мелочах. Она построила свою жизнь заново, кирпичик за кирпичиком, без фальши и украденных надежд. И когда весной ветер приносил запах сирени, она вспоминала тот далекий майский сад, ту девушку под цветущей яблоней, и тихо благодарила судьбу за жестокий, но необходимый урок. Жизнь, оказавшаяся длиннее войны и горше любой потери, все же дала ей шанс — шанс вырастить в своей душе не колючий чертополох зависти, а скромный, но стойкий цветок собственного достоинства. И в этом был ее тихий, личный мир.
