1937 г. Кулацкая дочь пошла на сделку с жирным слизняком из НКВД, продав серьги «слезы ангела», чтобы вытащить мужа-болтуна, и что из этого вышло через 20 лет, когда эти серьги надевала на свадьбу дочь того самого чекиста
Конец тридцатых годов прошлого столетия. Золотая осень раскинулась над притихшей деревушкой, утопающей в багрянце листвы и прохладной синеве речного простора. Воздух, чистый и прозрачный, словно хрусталь, был напоен запахом прелой листвы и дымка из печных труб.
— Маргарита, Маргари-и-ита! — звонкий, пронзительный голос, полный тревоги, разрезал послеобеденную тишину.
Женщина, сидевшая на завалинке с вязанием в руках, вздрогнула. Отложив клубок, она медленно поднялась, смахнула с темной юбки невидимую пылинку и вышла за калитку.
— Что случилось, Ульяна? Ты кричишь так, будто мир перевернулся.
— Хуже, Риточка, хуже всякого пожара! — соседка, полная женщина с заплаканными глазами, тяжело дышала, прислонившись к плетню. — Петр твой, Господи, прости, совсем ум потерял! Такие речи завел… Такие слова говорил!
— Успокойся. Говори по порядку. Где сейчас мой Петр? Вы же с Данилой вместе в город отправились. Почему он один не вернулся?
— Так я же и пытаюсь тебе объяснить! Язык-то у него… Язык его ненасытный! А что теперь с ним будет? Как же малыш-то твой без отца? Ох, горе-то какое…
— Перестань, Ульяна. Заходи во двор, садись и рассказывай все как было, с самого начала.
Ульяна, всхлипывая, проследовала за хозяйкой и опустилась на грубую скамью под старой яблоней, ветви которой были усыпаны румяными плодами.
— Продали мы все, что везли, собрались уже в обратный путь. И тут подходит к нам милиционер, местный, с виду важный такой. Начал говорить, что, мол, товар наш не совсем по норме, бумажки проверить надо. Данила мой, он же тихий, мирный, сунул ему в руку несколько бумажек — отстань, мол. А твой Петр… Твой Петр как вспыхнет! Вытащил из телеги бутыль с водой, глотнул, да как заговорит на всю площадь! Что, мол, мы, деревенские, горбом все выносим, страну на своих плечах тащим, а такие, как этот, только карманы набивать мастера… И пошло, и поехало. Народ собрался, слушает. А тот милиционер — аж побагровел весь. Схватил Петра за ворот и поволок. «Антисоветская пропаганда», — кричит. И ведь прав, не следовало Петру так горячиться! Теперь не миновать ему срока… А вы-то с ним, Риточка, из бывших… Из зажиточных. Клеймо на вас, как говорят.
— Ульяна, слушай меня. Ты сама из семьи мельников, вся твоя родня с Волги. Да и пол-поселка тут такие же. Что же, всех теперь под одну гребенку?
— Не всех, конечно. Но язык надо держать за зубами. Кто громче кричит, того и слышнее.
Маргарита резко развернулась и зашла в дом. Сердце билось часто-часто, будто птица в клетке. Она взглянула на старинные стенные часы с маятником. До последнего плота через реку оставалось чуть больше двух часов. Если успеть, можно добраться до города до темноты. Мысли путались, но решение созревало мгновенно — нужно ехать.
Она слишком хорошо понимала, что грозит ее мужу, пылкому и непокорному Петру. Ей ли не знать…
Ее детство закончилось в один миг, в далеком двадцать шестом. Семья, где царили достаток и любовь, была растоптана. Отца, владельца небольшой текстильной лавки, забрали ночью и больше она его не видела. Мать с ней и младшим братом отправили в этот уральский поселок. Дорога, холодная и бесконечная, забрала брата — он не пережил ту зиму. Мать, сломленная горем, угасла через полгода на новом месте, словно свеча на сквозняке. Десятилетнюю Маргариту приютила соседка, Анисья Тихоновна, такая же переселенка, с сыном Петром. Дети, выросшие вместе в нужде, но не в бедности духа, со временем стали мужем и женой. А год назад у них родился сынок Антошка. Петр всегда был как весенний ручей — быстрый, шумный, неудержимый. Его прямоту и горячность она любила, но теперь именно они обернулись против него. Что делать? Она вспомнила соседа, старого Трофима, чьего сына за хранение семейных икон осудили на долгие годы. А слова, сказанные публично… Это куда страшнее.
Она подошла к сундуку, откинула тяжелую крышку. Среди скромного скарба искала платье поформеннее для города. Рука наткнулась на маленькую, обитую потертым бархатом шкатулку. Сердце сжалось. В ней покоилось самое сокровенное — серьги матери. «Слезы ангела». Отец заказал их у знаменитого мастера к их серебряной свадьбе. Мать сберегла их через все круги ада, прошептав перед смертью дочери: «Это — душа нашей семьи. Только в час самой крайней нужды…» Час пробил. Но как это провернуть? Рука сама сжала бархатный футляр. Действовать нужно быстро, пока дело не обрело официальный ход.
Она отправилась к председателю сельсовета, Семену Игнатьевичу, мудрому и доброму человеку, пользовавшемуся уважением. Выслушав ее, он долго молчал, попыхивая трубкой.
— Может, вы со мной поедете, Семен Игнатьевич? У вас в городе знакомства…
— Нет, дочка. Не могу. Дело это темное, опасное. Сам влететь могу. А за Антоном присмотрю, если что… Ты уверена в своем решении? Это огромный риск.
— Риск. Да. Но еще больший риск — смотреть со стороны и ничего не делать. Я должна попытаться. Пока не поздно.
— Тогда не мешкай. А Ульяне с Данилой я настрого накажу — пусть языки на замок.
Оставив сына на попечение председателя, Маргарита отправилась в путь. Плот медленно скользил по холодной, свинцовой воде, унося ее от родного берега. В городе, найдя нужное здание, она вошла в него с таким чувством, будто шагала в ледяную воду.
— Мне нужно видеть начальника. Дело неотложное, — сказала она дежурному, молодому милиционеру с насмешливым прищуром.
— Какое еще дело? Излагай.
— Личное. Только начальнику.
— Гражданочка, не умничай, — он грузно поднялся со стула.
В этот момент из кабинета в глубине коридора вышел мужчина лет пятидесяти, плотный, с внимательным, усталым лицом.
— В чем дело, Степанов?
— Да вот, Тихон Васильевич, баба какая-то к вам ломится.
Тихон Васильевич оценивающе посмотрел на Маргариту, затем кивнул.
— Проходите.
Кабинет был простым, с большим письменным столом. Он сел, жестом приглашая ее говорить.
— Я Маргарита Сергеевна Воронова. Жена Петра Воронова, которого сегодня задержали на базаре.
— А, тот самый краснобай… Ну и что вы от меня хотите?
— Я верю, что произошло недоразумение. Не может наш справедливый закон карать человека лишь за горячие слова, сказанные в сердцах. Он кормилец, у него маленький сын…
— Закон суров, но это закон. Ваш муж сеял смуту. Такие речи разъедают устои. А что с ним будет — решит суд.
Маргарита окинула взглядом кабинет. Семен Игнатьевич говорил: «Ищи слабость, но не показывай страха». На пальце у начальника блеснуло простое обручальное кольцо.
— А если… если он возместит ущерб? Принесет публичные извинения? И уплатит положенный штраф? Лично, чтобы больше не тревожить органы?
— Штраф? — Тихон Васильевич усмехнулся. — Да что с вас, деревенских, взять?
— Например, вот это, — ее голос звучал тише, но твердо. Она развернула платочек. В лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь окно, бриллианты вспыхнули холодным, ослепительным огнем. — Это фамильные серьги. «Слезы ангела». Их заказывали у Фаберже. Не стекло, а настоящие алмазы.
— Откуда у вас такие ценности? — в его глазах мелькнуло что-то, помимо подозрения.
— Мать сберегла. Думаю, вашей супруге они могли бы понравиться, — она сделала паузу, глядя прямо на него.
— Вы рискуете, гражданка Воронова. Если это подделка…
— Это не подделка. Я готова отвечать.
Он взял одну серьгу, поднес к свету, покрутил. Жадно, почти по-детски.
— Ладно. Я проверю их у эксперта. Если все чисто — мужа вашего освобожу «за недоказанностью». Но если обман… Сами понимаете.
— Тогда одну серьгу я оставлю вам на проверку, а вторую заберу. Для уверенности.
— Не доверяете? — он приподнял бровь.
— А вы мне? — впервые она позволила себе легкую, почти неуловимую улыбку.
Он хмыкнул.
— Хитроваты вы… Что ж, от дочери известного московского коммерсанта иного и не ожидаешь.
Выйдя на улицу, Маргарита прислонилась к холодной стене. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Вся ее храбрость была тонким щитом, треснувшим теперь вдребезги. Назавтра она вернулась и отдала вторую серьгу. Тихон Васильевич был краток:
— Через три дня будет дома. Нужно оформить бумаги, чтобы все выглядело… правильно.
— Я верю вам. Благодарю.
Как же она ненавидела этот момент — отдавать память о матери в жадные, чужие руки.
— Мама, прости… — шептала она, глядя в низкое свинцовое небо. — Но иного выхода нет…
Когда Петр, осунувшийся и бледный, переступил порог дома, она бросилась к нему, и слезы облегчения текли сами собой. Радость была горьковатой, но бесконечно сладкой.
— Понимаешь, чего стоили твои слова? — говорила она позже, обнимая его. — Петя, умоляю, будь осторожней. Больше у меня ничего нет, чтобы выкупить тебя.
— Жадная гнида! — он с силой ударил кулаком по столу.
— Петр! Если бы не его жадность, тебя бы уже не было здесь. Гордыня — плохой советчик. Давай жить. Тихо. Для себя, для сына.
Сорок третий год ворвался в их жизнь черным вестником. Похоронка лежала на столе, как обугленный осколок мира. Маргарита, ставшая вдовой в тридцать два года, сжимала в руках потрескавшуюся фотокарточку. После той истории Петр словно подменился: стал молчаливым, замкнутым, часто пропадал по вечерам. Она списывала на усталость, на тяготы жизни, пока однажды не увидела, как он в сумерках разговаривает у колодца с юной соседкой, Капитолиной, дочерью того самого Данилы. В ее смехе, в его смущенной улыбке было что-то такое, от чего сердце Маргариты сжалось ледяным комом. Она пыталась говорить, но он отмалчивался, уходил в себя. А потом грянул сорок первый, и он ушел на фронт с другими мужчинами поселка. На пристани, среди плачущих женщин, стояла и Капитолина, и ее глаза, полные слез, были прикованы только к нему.
Через несколько недель поползли слухи: Капитолину, у которой стал заметен ребенок, родители выгнали из дома. Приютила ее Анисья Тихоновна, свекровь Маргариты. «Не могу же я ее на улицу, дитя моего сына носит!» — оправдывалась она, не глядя в глаза невестке. Обида, горькая и едкая, как дым, въедалась в душу Маргариты. Она видела, как растет маленькая Василиса, как светится счастьем Капитолина, и чувствовала на себе колючие, любопытные взгляды односельчан. Они ждали развязки этой драмы. Но развязкой стала похоронка.
— Маргарита-а-а! — за пристанью послышался надрывный плач. Это голос Анисьи Тихоновны.
— Тише, мама, тише. Заходите, — беззвучно шевеля губами, впустила она свекровь.
— Как жить-то теперь, дочка? Как?
— Не знаю, — честно ответила Маргарита. — Не знаю…
— И Василиска отца не узнает, и Антошка безотцовщиной… — причитала старуха.
При имени Василисы в Маргарите вскипела старая боль.
— Семен Игнатьевич говорил, мог бы нас в город отпустить, вернись Петр живым. Так что дочка ваша Капитолина отца своего бы так и не увидела.
— Жестока ты, Риточка.
— Жестока? — голос ее сорвался. — А он, изменяя мне? А она, зная, что он женат? Разве это не жестокость?
— Вам бы теперь объединиться, а не враждовать… Дети-то брат и сестра.
— Никогда! — вырвалось у нее. — Все только и ждут этого цирка! Нет!
Она выбежала из дома и почти бегом добралась до дома председателя.
— Семен Игнатьевич! Не могу больше! Отпустите в город! Умоляю!
Старик, глядя на ее искаженное горем лицо, тяжело вздохнул.
— Вьешься, как плющ… Ладно. Шел уже разговор. Специальности у тебя нет, значимость для колхоза небольшая… Можешь уехать. Скажешь всем — на учебу. На медсестру. И язык на замок. Забудут скоро.
Через два дня она с девятилетним Антоном покидала поселок. Анисья Тихоновна плакала в голос, но Маргарита не оглядывалась. Каждый взгляд на тот дом, где росла Василиса, причинял ей нестерпимую боль.
Пятьдесят шестой год застал Маргариту в небольшом городке, где она работала старшей медсестрой в терапевтическом отделении. Антон вырос, отслужил, поступил в политехнический институт. Смотря на своего двадцатидвухлетнего сына, строгого, сдержанного и удивительно доброго, она чувствовала тихую гордость. Его характер был не в отца — лишенный безрассудной горячности, он был надежен, как скала. Лишь одно омрачало ее — у него не было девушки. Он отшучивался: «Всему свое время, мама. Хочу найти одну-единственную».
И вот однажды он вернулся с сияющими глазами.
— Готовься, мама. Завтра приведу ту самую.
И он привел ее. Людмила. Стройная, с ясными серыми глазами и тихой, светлой улыбкой. Она была скромна, немного застенчива, и Маргарите она понравилась сразу. За чаем выяснилось, что девушка — круглая сирота, воспитанная тетей. «Родители умерли рано, я их почти не помню», — просто сказала она.
Позже, листая альбом, Людмила вдруг замерла, уставившись на свадебную фотографию матери Маргариты.
— Какая красавица… И серьги какие необыкновенные.
— «Слезы ангела», — тихо отозвалась Маргарита. — К сожалению, они не сохранились.
Лицо Людмилы на мгновение омрачилось, но тут Антон неожиданно встал на одно колено и протянул любимой скромное колечко. Все засмеялись, зааплодировали, и этот момент навсегда запечатлелся в памяти Маргариты как начало новой, счастливой главы.
За две недели до свадьбы Людмила, заметно волнуясь, осталась с Маргаритой наедине.
— Полина Андреевна… У меня тоже есть серьги. С бриллиантами. Они называются «Слезы ангела». Я не знала, как вам сказать… Их мне оставила мама.
Маргарита почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Откуда? — едва выговорила она.
— Мой отец… он был начальником районного отдела милиции. Его осудили за взятки, когда я была маленькой. Мама говорила, его оклеветали. Она сохранила кое-что из вещей… Эти серьги среди них. Я всегда думала, они просто красивые… А теперь… не могла же быть пара таких одинаковых?
Перед глазами Маргариты встало усталое лицо Тихона Васильевича. Она сделала глубокий вдох.
— Я сдала их тогда в ломбард. Наверное, твои родители их выкупили. Случайное совпадение.
Она не могла разрушить мир девушки, выросшей с верой в невиновность отца.
— Я хочу вернуть их вам. Они по праву ваши.
— Нет, милая. Теперь ты — наша семья. И эти серьги ты передашь своей дочери. Так и должно быть.
На свадьбе, среди гостей, Маргарита заметила юную девушку, лет пятнадцати, с невероятно знакомыми, ясными глазами. Антон, увидев ее взгляд, смущенно объяснил: «Мама, это Василиса. Моя сестра. Мы общаемся… Она сейчас в училище тут, в городе». Мир на мгновение замер. Но, глядя на робкую, похожую на Петра девушку, Маргарита не почувствовал прежней обиды. Лишь щемящую нежность.
А через несколько месяцев после свадьбы в их больницу в тяжелейшем состоянии поступила молодая женщина с инфарктом. Это была Капитолина. Маргарита дежурила в ту ночь, когда сердце той остановилось. И она же держала в своих объятияях рыдавшую, потерянную Василису, гладила ее по волосам и шептала утешительные слова, которых сама когда-то так ждала и не дождалась.
Она забрала осиротевшую девочку к себе. Сначала на время, потом — навсегда. Варя (как она теперь ее называла) стала частью их семьи, младшей сестрой для Антона, дочкой для Маргариты, любимой тетей для его детей — маленького Егора и Светланы.
Эпилог.
Прошли годы. «Слезы ангела», бережно хранимые Людмилой, однажды снова увидели свет — в день свадьбы Василисы. Девушка, выросшая в любви и заботе, стояла перед зеркалом, и в ее ушах сверкали те самые бриллианты. Маргарита, поправляя фату, смотрела на нее и видела в ее чертах не боль прошлого, а свет будущего.
Она часто думала о причудливых путях судьбы. Ювелирное украшение, отданное в час отчаяния, совершило полный круг, чтобы вновь объединить разорванные когда-то нити. Оно прошло через жадность, страх, потерю и, наконец, вернулось как символ не столько богатства, сколько непреходящей семейной связи, прочнее любой драгоценности.
Вечерами, когда в их большом доме собирались все: Антон с Людмилой и ребятишками, Варя с мужем и маленькой Машенькой, Маргарита сидела в своем кресле у окна. За окном медленно падал снег, укутывая город в белую, чистую пелену. Она смотрела на смеющиеся лица, на переплетение поколений, и в ее сердце, пережившем столько бурь, воцарялся глубокий, невозмутимый покой. Жизнь, подобно реке, принимающей в себя и чистые родники, и мутные потоки, в конечном счете несла свои воды к спокойному, светлому морю. И в этой тихой, сияющей глади отражалось главное сокровище — не бриллиантовый блеск, а теплый, живой свет домашнего очага, который ей удалось сберечь и передать дальше. Сквозь все бури и зимние стужи, этот огонек продолжал гореть — ровно, неугасимо и вечно.
