Выбросил жену, как старую табуретку. История о мужике, который обменял теплые руки жены, запах домашнего хлеба и уважение в глазах сына на сладкие речи акулы в юбке и адский конвейер в ее сарае
Квартира была наполнена тишиной, густой и тягучей, как застывший мед. Виктор смотрел в окно, где ранний вечер медленно гасил краски дня, и понимал, что дальше откладывать нельзя. Его пальцы сжали ручку старой дорожной сумки, кожица на костяшках побелела.
– Лина, мне нужно уехать.
Она обернулась от раковины, медленно вытирая руки полотенцем. Капли воды сверкали на ее запястьях, словно крошечные осколки хрусталя.
– Уехать? Куда? На рыбалку с друзьями? Ты же говорил, в субботу.
– Нет. Не на рыбалку. Я ухожу. Совсем.
Полотенце в ее руках замерло. В воздухе повисло недоумение, чистое и ошеломляющее.
– Ты в своем уме? У нас взрослый сын, своя семья… Что люди скажут? Или… ты нашел кого-то другого?
– Возможно, это и так. – Голос его прозвучал приглушенно, слова давались с трудом, каждое было будто камень, который он перекатывал в горле. – Но дело не только в этом. Мы с тобой, Лина… мы уже давно не вместе. Мы существуем рядом, как две параллельные линии. Жизнь стала похожа на старую пластинку, которая заедает на одной и той же ноте.
– Виктор, что с тобой? Ты как будто из учебника по психологии заговорил. «Параллельные линии»… Разве между нами когда-нибудь были преграды? И разве любви выдают срок годности? Развод на ровном месте, без причины…
Он не выдержал, сделал шаг вперед. Тишина в комнате треснула, как тонкий лед.
– Причина есть! Она в этой тишине, Лина! В том, как мы молча ужинаем, в том, как ты читаешь книгу, а я смотрю в телевизор, не видя ничего. Мы стали призраками в стенах этого дома. Я задыхаюсь. Я больше не могу.
Она прислонилась к дверному косяку, и в ее глазах мелькнуло понимание — страшное и неотвратимое. Это не было его внезапной прихотью. Он действительно складывал в сумку свитера, пару старых книг, набор резцов для дерева в бархатном чехле. Все неброско, скромно, только самое необходимое.
– Машину я заберу. И гараж… там мои инструменты, незаконченные работы. Все остальное — твое. Делить нам нечего.
Лина смотрела на него, и ей казалось, что она видит сон. Прозрачный и нереальный. В этом сне ее муж, с которым она прожила три десятилетия, медленно превращался в незнакомца. И тогда из глубины памяти, спасаясь от оцепенения, всплыл образ. Не их счастливой юности, а более поздний, уютный и теплый.
Она вспомнила запах. Не духов и не пирогов, а свежей, чуть горьковатой стружки. Он заполнил квартиру десять лет назад, когда Виктор, оставшись на месяц без работы, вдруг вытащил с балкона дедовский верстак. Первой его работой был простой кухонный табурет из березовой плиты.
– Смотри, какая красота получилась, – говорила она тогда, обходя неуклюжее творение вокруг. Их сын Артем, совсем еще мальчишка, азартно крутил табурет, проверяя на прочность. – Настоящий мастер, Витя.
– Да что ты, – смущенно отмахивался он, но глаза светились. – Просто руки чесались что-нибудь сделать.
– Крепкий?
– На века.
– Тогда держись! – Лина, смеясь, вскочила на широкое сиденье и сделала несколько легких, вращательных па, раскинув руки, как балерина. Артем захлопал в ладоши. Виктор подхватил ее на руки, кружа посреди кухни, а запах дерева и ее духов смешивался в единый, упоительный аромат счастья.
За тем табуретом последовал стул с резной спинкой, потом полка для цветов. Соседи, увидев, начали просить сделать что-нибудь для дачи. Но на крупные заказы — кухни, гарнитуры — Виктор не соглашался. «Не мое, – говорил он. – Хобби должно оставаться хобби. Работа есть, дом есть, чего еще?»
Работа у него была в пекарне. Он развозил по городу теплый, душистый хлеб, и этот запах, казалось, навсегда впитался в его кожу, стал частью его. Он любил эти ранние рассветы, тишину спящих улиц, чувство легкой усталости к полудню. А вечерами — стружка под резцом, тихое поскрипывание дерева, рождение из грубого материала чего-то изящного и нужного.
Все изменилось, когда в его жизни появилась Элеонора.
Она пришла по рекомендации, желая заказать деревянную арку для зимнего сада. Женщина с осанкой балерины и пронзительным, оценивающим взглядом.
– Мне говорили, вы видите душу дерева, – сказала она, протягивая ему тонкую руку. – Я ищу именно такого художника.
Она жила в большом доме на окраине города. Когда Виктор приехал на замеры, Элеонора настаивала, чтобы он отдохнул, выпил кофе. Стол в гостиной ломился от угощений. Она говорила легко и много, о путешествиях, о современном дизайне, о возможностях, которые упускают талантливые люди, пряча свой свет.
– С такими руками вам нельзя крутить баранку, Виктор. Вы рождены для большего. Представьте себе собственную мастерскую… цех. Не тесный гараж, а просторное помещение, где можно развернуться. Я верю в вас.
Элеонора смотрела на него так, будто видела не скромного водителя, а великого скульптора. И в его душе, давно уснувшей и привыкшей к рутине, что-то дрогнуло. Ее слова были как ветер, надувший потухший парус. Он видел на горизонте тот белый огонек и ему отчаянно захотелось плыть.
Возвращаясь домой, к Лине, к привычному уюту, он чувствовал странную опустошенность. Разговоры не клеились. Он ловил на себе ее тревожный, вопрошающий взгляд.
– Ты какой-то подавленный, – говорила она. – Брось эти заказы, если устал. У нас все стабильно, нам хватает.
Он отводил глаза, бормотал что-то невнятное. А потом, в один из вечеров, прорвалось:
– Мне тесно, Лина. Тесно в этой жизни. Мы с тобой… мы катимся по рельсам, даже не глядя по сторонам. Наши чувства… они выцвели, как старое фото.
– Выцвели? – ее голос задрожал. – Это как? Что происходит?
– Происходит то, что я ухожу, – выдохнул он. И это прозвучало как приговор.
Он ушел с тяжелой спортивной сумкой и чувством, что отрезал от себя часть плоти. Больше всего он боялся не осуждения соседей, а холодного молчания сына. Артем был взрослым, но его молчаливое непонимание было страшнее любой ссоры.
Элеонора встретила его как долгожданного героя. Ее дом стал его пристанищем, а просторный сарай на участке быстро превратился в небольшой цех. Она вкладывала деньги, энергию, свои связи.
– Забудь про табуретки, дорогой! – восклицала она. – Время шкафов-купе, модульных гарнитуров, массового производства! Дерево — дорого, будем использовать МДФ, ламинат. Главное — скорость и поток!
Виктор, ошеломленный, пытался возражать. Он не умел работать «на поток», он любил водить резцом по текстуре дерева, чувствовать его сопротивление, его душу. Но Элеонора уже нанимала первых работников, закупала листы безликого прессованного материала. Его золотые руки стали частью конвейера.
Он вставал затемно и ложился за полночь. Перед глазами стояли чертежи, сметы, списки заказов. Запах древесной пыли и химического лака вытеснил аромат свежего хлеба и сосновой стружки. Иногда, засыпая на жестком матрасе в гостевой комнате, он видел во сне лицо Лины. Спокойное, без укора. И просыпался с щемящей тоской под сердцем.
Первая серьезная ссода произошла через полгода. Он не успевал к сроку сдать сложный гарнитур, материалы оказались бракованными.
– Я не могу творить чудеса! – в отчаянии крикнул он ей в цеху, сметая со стола горсть опилок. – Я не станок! Ты хотела художника, а получила измученного рабочего!
– Я получила нытика, который не справляется с возможностями! – холодно парировала Элеонора. – Все инвестиции — мои, все риски — мои. А ты только и можешь, что ностальгировать по своим дурацким табуреткам!
В его душе что-то надломилось окончательно. Он увидел в ее глазах не восхищение, а разочарование делового партнера. Он был для нее не Виктором, а неудачным вложением капитала.
Единственной нитью, связывавшей его с прошлым, стал шурин, Глеб. Они иногда встречались в маленьком кафе «У Леонида», где когда-то собирались семьями.
– Ну, как ты там, покоритель мебельных вершин? – по-доброму подтрунивал Глеб.
– Цех работает, – сухо отвечал Виктор, пытаясь придать голосу уверенность. – Заказы идут. А у вас как? Катя, дети?
– Все по плану. Только вот Лина… удивляет.
– Чем это?
– Да записалась в народный ансамбль. Танцует! Поет! Я в жизни бы не подумал. Катя говорит, просто расцвела. Вроде той частушки: «От мужа своего ушла — не огорчилась, на новую дорожку встала да удалилась». Что-то в этом роде. Я аж поразился, всегда тихоней была.
Виктор замер, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Его Лина? Танцует и поет частушки, когда его мир сузился до размеров конвейера? Он представил ее — легкую, улыбчивую, возможно, в ярком платье, — и в его груди сквозь толщу усталости и разочарования пробился странный росток… гордости? Или зависти?
– А про меня… спрашивает? – тихо произнес он.
Глеб покачал головой.
– Нет. Не спрашивает. Да она и не знает, что мы видимся.
Развязка наступила стремительно. После очередного срыва сроков, когда Элеонора бросила в сердцах: «Жалко, что я в тебя поверила!», Виктор просто вышел из цеха. Он сел в свой старенький седан и уехал, не взяв ничего, кроме того самого бархатного чехла с резцами.
Он снял крошечную комнату в старом доме на окраине. Сосед по коммуналке, вечно подвыпивший Сергей, сразу предложил «обмыть новоселье». Виктор, впервые за многие месяцы чувствуя леденящую пустоту, уже почти согласился. Но в дверь постучали.
На пороге стояла соседка снизу, Надежда, медсестра из районной поликлиники. За ее спиной робко выглядывал ее муж, Тимофей.
– Виктор Петрович, извините за беспокойство, – заговорила она с мягкой улыбкой. – Слышали, вы по дереву большой специалист. Не посмотрите ли наш кухонный стул? Ножка подломилась, а он у нас памятный, с первых лет совместной жизни…
Он хотел отказаться, но увидел в их глазах не расчет, а искреннюю надежду и простое человеческое доверие. Такое, какое было когда-то в глазах Лины.
– Давайте, – хрипло сказал он, забирая старый, потертый временем стул.
В тот вечер, склонившись над склеенной ножкой, выравнивая зазубрины, он впервые за многие месяцы почувствовал покой. Под пальцами оживало дерево, теплое, послушное, живое. Он работал не спеша, наслаждаясь каждым движением. И напевал себе под нос какую-то забытую мелодию.
Он нашел работу на небольшом хлебозаводе. Не водителем, а помощником пекаря. И снова его мир наполнился благоуханием горячего хлеба, уютным гулом печей. По вечерам он чинил мебель для соседей, делал простые, но прочные вещи. Деньги были небольшие, но их хватало. И главное — в его душе снова появилось тихое, почти забытое чувство — удовлетворение.
От Глеба он узнал, что у ансамбля, где занимается Лина, скоро большой отчетный концерт в городском Доме культуры. Идея созрела сама собой, тихо и настойчиво.
Зал был полон. Виктор стоял в самом конце, прижавшись спиной к прохладной стене. Он волновался, как юноша. И вот на сцену вышли они. Женщины в ярких, расшитых платьях. Среди них он сразу узнал Лину. Но это была не та Лина, которую он оставил в той тихой, печальной квартире. Это была другая женщина — легкая, сияющая, с высоко поднятой головой. Они запели — звонко, задорно, и зал взорвался аплодисментами. А потом пошли танцы. Стремительные, заводные, полные такой радости жизни, что она, казалось, искрилась в воздухе, как брызги шампанского.
Лина парила по сцене. В ее движениях была и грация, и неукротимая сила. Она улыбалась, и эта улыбка была обращена ко всему миру, а не в прошлое. Виктор смотрел, не дыша, и в его сердце, вместо ожидаемой боли, родилось чистое, светлое чувство. Не жалость, не раскаяние, а восхищение. Он восхищался ею. Она нашла в себе силы не сломаться, а расцвести. Она нашла свою музыку.
Когда концерт закончился, он прождал в тени у служебного выхода. Она вышла одна, все еще в концертном платье, накинув на плечи простой кардиган. В руках у нее был огромный букет полевых цветов от коллег.
– Лина, – тихо окликнул он.
Она обернулась. Удивление мелькнуло в ее глазах, но не испуг, не гнев. Просто тихое ожидание.
– Виктор. Ты здесь.
– Я был в зале. Ты была… невероятна. Потрясающа. – Он протянул ей небольшой, тщательно завернутый сверток. – Это… не цветы. Я не смею дарить тебе цветы. Это просто… на память.
Она взяла сверток, развернула бумагу. В ее ладонях оказалась маленькая, изящная шкатулка из полированной яблони. Крышка была украшена тончайшей резьбой — не цветами или орнаментом, а парящими в танце силуэтами. Она провела пальцами по гладкой, шелковистой древесине, ощущая тепло, вложенное в эту работу.
– Спасибо, – тихо сказала она. – Очень красиво.
Они стояли молча несколько секунд. Между ними лежала пропасть из прожитых порознь лет, обид, невысказанных слов. Но в этот миг не было ни боли, ни упреков. Была лишь тихая ясность и уважение к дорогам, которые каждый выбрал сам.
– Как ты? – наконец спросила она.
– Потихоньку. Работаю на хлебозаводе. Мастерю. Живу.
Она кивнула.
– Я рада. Иди, Виктор. Будь счастлив.
Он посмотрел на нее — эту сильную, прекрасную, незнакомую женщину — и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему, легко и свободно.
– Ты тоже, Лина. Танцуй.
Он развернулся и пошел по темной улице, озаренной фонарями. За спиной у него оставался свет сцены, музыка и женщина, которая когда-то была его жизнью. А впереди ждала тихая мастерская в гараже, запах стружки и хлеба, и долгий, неторопливый разговор с деревом, которое, как и он само, училось жить заново — не спеша, честно, принимая свои шрамы и сучки как часть неповторимой, ценной истории. И в этой тишине, под скрип резца, рождалась новая мелодия — простая, негромкая, но его собственная. И этого было достаточно.
