«Выкормыш» — вот как бабка меня звала. Старуха планировала, выгнать меня из дома, чтобы освободить место для «нормальной» невестки и «настоящих» внуков. Но я, выжившая в тылу, не дала себя в обиду — моя месть будет тихой, женской и беспощадной
Осенние листья памяти
Сентябрьский воздух 1945 года был густым и сладким, как перебродивший яблочный сок. Вероника сидела на задворках дома, прислонившись спиной к теплым от последнего солнца бревнам. На ее коленях пристроился тощий полосатый котенок, урчащий тихой, прерывистой трелью.
— Мирон, Мирон, один ты меня не упрекаешь, один ты слушаешь мои глупости, — шептала она, запуская пальцы в его колючую, как осенний репейник, шерстку.
— Опять сама с собой в полголоса беседуешь? — из-за поворота выплыла, словно корабль на полных парусах, фигура бабки Агафьи. — Или опять этой твари молока отливаешь?
— Ни с кем, бабушка. Просто Мирон ко мне пришел. Может, пустим его в сени? Ночью уже холодно…
— Еще чего не хватало! Шерсть по всем углам, да и накорми его чем? Сама знаешь, какой запас у нас. Поди-ка лучше сестре помоги, за Тимофеем пригляди.
Вероника тихо поднялась и пошла к избе. Слово «нахлебница», привычное, как утренний кашель, снова повисло в воздухе. Соседи говорили, что повезло девочке, не в приюте росла. Вероника не знала, что такое везение, ибо сравнивать было не с чем. Ванька Седов, что два года провел в детском доме, рассказывал такое, что мурашки бежали по спине. Так что пусть лучше Агафья ворчит, пусть деревянной ложкой по лбу стучит, пусть обзывает — все равно это казалось меньшим из зол.
Тетка Марфа иногда за нее заступалась, и за это Вероника готова была носить ей воду хоть из дальнего колодца. В тихие вечера, когда Марфа напевала своему четырехлетнему Тимофею колыбельные, Вероника, притаившись за занавеской, закрывала глаза и представляла, что этот нежный, чуть хрипловатый голос принадлежит ее матери. А когда песня затихала, в темноту возвращалось горькое осознание пустоты: никто не поправит на ней одеяло, не погладит по волосам.
Мать Вероники, Арина Львовна, угасла в конце сорок первого, словно свеча на сквозняке. Отец, Виктор Семенович Мельников, к тому времени уже воевал. Девочку взяла к себе Агафья, мать Виктора. От нее-то Вероника и узнала историю своего появления в этой семье: Виктор женился на женщине с ребенком на руках, а теперь она, Агафья, вынуждена растить «чужую кровь», пока этот нескончаемый ужас не закончится. Вся ее любовь доставалась родному внуку Тимофею, сыну дочери Марфы. Сельчане же видели лишь благое дело — приютила сироту, не дала пропасть. Мало кто замечал, как согнулась под тяжестью работы девочка.
Марфа была добра, но усталость съедала ее целиком, не оставляя сил даже на собственного сына, не то что на племянницу. И вот сейчас, собираясь на ночную смену, она попросила Веронику присмотреть за мальчиком.
До самого вечера Вероника возилась с Тимофеем, строя крепости из палочек и камушков. Они как раз сели за скромный ужин, когда дверь с шумом распахнулась. На пороге стояла соседка, тетка Дарья, вся сияющая.
— Агафьюшка! Новость! Прямо с пылу, с жару!
— Какая еще новость? Картошка у тебя не сгнила? — буркнула Агафья, не отрываясь от миски.
— Да брось ты! Мой Степан из города вернулся, говорит, по всему городу ликование! Все! Закончилось! Победа!
— Чего победила? — Агафья замерла с ложкой на полпути ко рту.
— Да очухайся ты! Наши! Победили! Скоро мужики домой потянутся! Ох, и заживем!
Секунда тишины повисла в избе, а потом Агафья будто скинула с себя десять лет. Она вскочила, обняла Дарью, закружила ее, а потом отстранилась, всматриваясь в сияющее лицо соседки.
— Не врешь? Честное слово?
— Солнце на небе вру, а я — никогда! В городе народ на улицах, песни, пляски…
— Дарья, а настойка у тебя осталась?
— Как же без нее!
— Так чего ждем? Идем, надо до дна!
Марфа улыбнулась, глядя, как две пожилые женщины, обнявшись, выходят за порог. Потом она повернулась к Веронике, и в ее глазах мелькнула теплая искорка.
— Вот и отец скоро вернется. За тобой.
— Скорее бы, — прошептала девочка, и в груди что-то сладко и тревожно сжалось. Она мечтала вернуться в тот маленький домик на окраине села, где прошло ее раннее детство. Но больше всего ей хотелось услышать правду. Она надеялась, что Агафья лжет. Надежда теплилась слабым огоньком. И все же она понимала: будь она родной внучкой, разве обращалась бы с ней бабка так сурово? Но даже если Виктор подтвердит худшее, он для нее навсегда останется отцом.
Поздно вечером, укладываясь на жесткую лежанку, Вероника услышала приглушенный разговор из горницы. Агафья вернулась от соседки.
— Вот приедет Виктор, надо ему хорошую жену подыскать. Порядочную, работящую. Мне правнуков нянчить надо.
— Мама, ты права, ему хозяйка нужна. И Настеньке мать не помешала бы.
— Вероника… Из-за этой ноши ни одна с руками не возьмет. Кому охота чужое дитя растить? Где таких простаков, как мой сын, найдешь? Знаешь что, попрошу-ка я его, чтоб определил ее в хороший интернат. Что поделать, коли ни одной кровной родни у нее не осталось? Я бы и сама… но знаешь, за нее доплату дают, да и Виктор запретил. А теперь… Новую жизнь начинать надо: свою хозяйку, своих детей. Вот так и скажу.
— Мама, не вмешивайся, — тихо, но твердо сказала Марфа. — Пусть Виктор сам решает. Он же ее с двух лет растил.
— Нарешал он тогда, десять лет назад! А вот Глафира Семенова все про него расспрашивает, мы с ней разговоры разговаривали. Как приедет, она тут как тут.
— Глафира? Та, что в конторе работает?
— Она самая. Нравился ей всегда Виктор, да он Арину выбрал. Думаешь, она захочет дитя соперницы воспитывать? Ни за что! Вот мы втроем его и уговорим.
— Втроем? — удивилась Марфа.
— Ну, ты же с нами?
— Нет. Без меня. Не мое это дело.
— Ну, как знаешь. Мы и сами справимся.
Разговор стих, скоро в избе воцарился сонный покой, но Вероника лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, по которому прыгали отсветы луны. Страх, холодный и липкий, заползал в самое сердце. Нет, отец не такой. Он не отдаст. Но сомнения грызли, как голодные мыши.
И вот он вернулся. Высокий, с проседью у висков, в гимнастерке, от которой пахло дорогой, ветром и чем-то неуловимо чужим. Но его руки были теми же сильными руками, что качали ее когда-то, а в глазах, несмотря на усталость и новую суровость, жила прежняя доброта.
Она бросилась к нему, и он подхватил ее, закружил, прижимая к груди так крепко, что захватило дух.
— Выросла моя девочка! Совсем большая! Красавица, вся в мать! Наверное, ухажеры уже засматриваются?
— Что ты говоришь, какие ухажеры! — фыркнула Агафья, но тут же расплакалась и прильнула к сыну.
Весь тот день Вероника не отходила от отца ни на шаг. Вопрос вертелся на языке, но задавать его было страшно. Не время.
— Сынок, останешься? Постелю тебе на своей кровати, а сама к Дарье уйду. Твой дом надо привести в порядок, три с лишним года пустовал…
— Мама, не надо. Мы с Вероникой через пару дней в город переезжаем. Мне там должность предложили. Буду служить дальше.
— Что? — лицо Агафьи исказилось. — Какой город? Какая служба? Ты только вернулся! Не пущу!
— Мама, успокойся. Не на фронт же. Буду часто приезжать. Все уже решено.
Агафья запричитала, но Виктор знал — буря скоро утихнет.
А Вероника таяла от счастья. Не будет Глафиры Семеновой, не будет детского дома.
— Папа, а Мирона можно с собой взять? — спросила она на следующее утро, увязывая нехитрый скарб.
— Мирона? А кто это? — удивился Виктор.
— Котенок, мой. Я его подкармливаю. Бабушка не пускала в дом. А если мы уедем, он пропадет.
— Ладно, забирай своего найденыша, — усмехнулся Виктор.
Вероника вздрогнула, и лицо ее померкло.
— Что такое? Я что-то не то сказал?
— Меня бабушка так называла. Нахлебницей. И… найденышем.
Виктор замер.
— Что ты сказала? Повтори.
— Говорила, что я вам чужая, что вы меня из милости кормите…
— Почему? У тебя есть я. Да, мамы нет, но ты не чужая, — проговорил он сквозь зубы, и в его глазах вспыхнул гнев. — Кто тебе такое внушил?
— Бабушка. Она все рассказала. Папа, правда, что ты женишься и отдашь меня в интернат?
Лицо Виктора стало каменным.
— И это она тебе сказала?
— Тете Марфе.
Он резко развернулся и вышел во двор. Вероника слышала приглушенные, но гневные слова. «Дочь… Никогда… Кто позволил… Молчать должна была…». Агафья что-то оправдывала, потом просила прощения. Он не мог долго сердиться на мать, но строго приказал, чтобы больше ни одного обидного слова в адрес девочки он не слышал.
Держа в одной руке корзинку с мурлыкающим Мироном, а другую руку доверчиво вложив в сильную ладонь отца, Вероника шагала по пыльной дороге, ведущей к вокзалу и новой жизни.
1947 год.
Весеннее солнце 1947 года ласково грело подоконник городской квартиры. Вероника аккуратно вычесывала из густой шерсти взрослого уже Мирона репьи, принесенные с прогулки во дворе пятиэтажки.
— Вот так, дружок, теперь ты снова красавец. Нельзя ходить таким растрепанным, — шептала она, а кот жмурился от удовольствия.
Раздался звонок. На пороге стояла незнакомая молодая женщина с чемоданом и сеткой-авоськой. Она улыбалась чуть смущенно.
— Ты Вероника Мельникова?
— Да.
— Виктор Семенович — твой отец?
— Да. А вы?
— Ох, значит, я правильно дошла. Меня Элеонорой зовут. Твой отец уехал на несколько дней по делам, не успел тебя предупредить. Попросил меня присмотреть за тобой, пожить тут.
Вероника не удивилась. Отец иногда отлучался. Но на четыре дня — впервые. Зачем прислали незнакомку, если она и сама справлялась?
Элеонора оказалась поварихой из части. Она ворковала над опустевшими полками, жалела Веронику, что та питается всухомятку, и тут же, как по волшебству, из своей авоськи явила на свет банку с борщом, от которого на всю кухню разлился душистый, забытый аромат домашнего уюта.
Эти четыре дня пролетели как один теплый, насыщенный миг. Элеонора не только готовила невероятно вкусные вещи, но и учила Веронику премудростям ведения хозяйства, рассказывала смешные истории, и от ее присутствия квартира наполнилась светом и каким-то мелодичным звоном, которого так не хватало все эти годы.
Виктор вернулся в сияющую чистотой квартиру, где пахло свежей выпечкой и жизнью. Он был ошеломлен.
— Элеонора, это волшебство. Вы кудесница.
— Да бросьте, — краснела она. — Просто руки помнят.
С того дня Элеонора стала частой гостьей. Она приходила два-три раза в неделю, и с ее приходом в доме расцветала весна. Вероника с радостью училась у нее всему, а отец… Отец стал чаще улыбаться, напевать под нос старые песни, и в его глазах, таких уставших, снова появилась искра жизни.
Через три месяца Вероника заметила особые взгляды, которыми обменивались отец и Элеонора, тихие разговоры, прерывавшиеся при ее появлении. Сердце девочки сжалось от предчувствия. Однажды она напрямую спросила Элеонору, та покраснела и кивнула.
— Вы с папой… Он сделал вам предложение?
— Да. Ты не против?
— Нет, конечно, — честно ответила Вероника, и в ту же секунду внутри все похолодело.
Страх, этот старый, знакомый червь, проснулся. Он зашевелился, когда Вероника, случайно подслушав разговор Элеоноры с болтливой соседкой на лестнице, услышала: «…она же скоро из гнезда выпорхнет…». Слова были оброшены невзначай, но для испуганной души девочки они прозвучали как приговор. Бабкины предсказания, казалось, сбывались.
И когда в следующий визит Элеонора завела разговор о предстоящей свадьбе, страх взял верх над разумом и благодарностью.
— Папа говорил, что вы прекрасная хозяйка, — начала Вероника, глядя в стол. — Что вы ему очень подходите. Что вы… в бедрах широкая, детей легко родите. Ему наследник нужен.
Элеонора побледнела.
— Что? Он… он так сказал?
— Он всегда так говорит, когда хочет жениться, — лгала Вероника, сплетая воедино обрывки чужих разговоров и собственные страхи. — До вас была Глафира, да она в деревне не захотела жить. Потом еще одна… Ему не жена нужна, а хорошая домработница. Он маму одну любил.
Лицо Элеоноры стало безжизненным.
— Я думала… все иначе, — прошептала она. — Я хотела семью. Настоящую.
— А пирог? Мы же тесто поставили…
— Приготовишь сама. Я тебя всему научила.
И она ушла. Стук ее каблучков затих в подъезде, оставив после себя гулкую, стыдную тишину. Вероника чувствовала себя ужасно. Она совершила подлость, предала того, кто принес в их дом тепло. Но страх быть брошенной, оказаться лишней, был сильнее.
Отец, не найдя Элеонору ни в части, ни по общежитиям, впал в отчаяние. Он не пил прежде, но теперь пустая бутылка и сизый табачный дым стали его вечными спутниками. Он угасал на глазах, и с каждым днем Веронике становилось все мучительнее смотреть на это. Ее собственная ложь душила ее.
Через месяц, когда Виктор в очередной раз не явился на службу, к ним домой пришел его сослуживец, майор Громов. Увидев состояние Виктора, он отвел Веронику в сторону.
— Дочка, что здесь происходит? Он словно с поля боя, весь израненный.
И тогда, под суровым, но понимающим взглядом майора, Вероника выложила всю правду, рыдая от стыда и отчаяния.
— Глупая девчонка, — покачал головой Громов, но в его голосе не было злобы. — Одной нафантазировала, другая, не разобравшись, сбежала, а мужчина гибнет. Ладно. Приходи завтра, я адрес ее деревни узнаю. Исправляй, что натворила.
Адрес был вручен ей на следующий день. Деревня оказалась недалеко. Самое страшное было впереди — признание отцу.
Она сделала это вечером, когда он, потухший, снова потянулся к бутылке.
— Папа, не надо. Мне нужно тебе все сказать.
И она рассказала. О своем подслушанном разговоре, о страхе, о бабкиных словах, о той лжи, что оборвала счастье.
Он долго молчал, смотря куда-то мимо нее, а потом спросил тихо и устало:
— Зачем, дочка? Разве ты не знала, что ты для меня самое дорогое? Я с двух лет держал тебя на руках. Ты моя кровь, моя душа. Чужая? Да я и думать забыл про это.
— Мне было так страшно… — всхлипнула она.
— Где она теперь?
— Я знаю. Мы найдем ее.
Через два дня они ехали на попутной телеге в соседнюю деревню. Дом Элеоноры нашли легко. Виктор остался у калитки, а Вероника, собрав всю свою смелость, вошла во двор.
Разговор был трудным, полным слез и недоумения. Но когда Вероника, захлебываясь, объяснила все — свои детские страхи, бабкину злобу, отчаянную ложь — лед в глазах Элеоноры начал таять.
— Какой же ты еще ребенок, — сказала она мягко. — «Выпорхнешь из гнезда»… Я же о твоем будущем говорила! О том, что ты вырастешь, пойдешь учиться, свою семью создашь. Разве это плохо?
Потом она вышла за калитку и увидела Виктора. Они стояли, смотря друг на друга через пропасть недопонимания и боли. И тогда он сделал шаг, один-единственный, но в нем была вся тоска прошедших недель.
— Вернись, Эля. Поедем домой.
— Виктор, не так крепко… Нельзя.
— Почему? Я тебя обидел?
— Нет. Просто… надо бережнее. Я жду ребенка. Нашего.
—
Прошлое не прощается легко, но оно может быть переосмыслено. Виктор и Элеонора не стали винить девочку, поняв, что корень зла пророс в другом огороде. Агафья, получив от сына суровое, но справедливое письмо, замолчала. Не сразу, но постепенно в их редких встречах появилась осторожная, скуповатая теплота.
Элеонора родила сына, назвали его Артемом. Через два года на свет появилась дочь Лидия. Вероника любила их не как сводных, а как самых родных существ на свете. Она видела, как отец молодел, глядя на свою жену, как в их доме снова зазвучал смех, и понимала, как была слепа, поддавшись старому страху.
В девятнадцать лет Вероника вышла замуж за молодого инженера и уехала в другой город. Провожая ее на вокзале, Виктор крепко обнял дочь и сказал: «Помни, твое гнездо — здесь. Куда бы ты ни улетела». Элеонора, держа за руки Артема и Лиду, просто улыбалась, и в ее улыбке не было ни капли упрека.
Годы текли, как тихая река. Вероника сама стала матерью. И однажды, качая свою новорожденную дочь, глядя на ее беспомощные пальчики, вцепившиеся в ее палец, она с внезапной, ослепительной ясностью поняла ту простую истину, которую когда-то не могла вместить ее детское сердце. Любовь не измеряется кровью. Она измеряется тем, сколько света ты готов отдать, сколько тепла сохранить и сколько прощения найти в себе. Семья — это не просто общая фамилия или родословная. Это тихая пристань, которую строят из доверия, заботы и взаимного прощения день за днем, год за годом. Это выбор души, а не долг крови.
Старый кот Мирон дожил до глубокой кошачьей старости, мирно почив на теплой печке в доме Виктора и Элеоноры. А в сердце Вероники навсегда остался тот осенний день, когда она, держа за руку отца и неся в корзинке доверчиво мурлыкающий комочек тепла, сделала свой первый шаг из тени страха — навстречу свету, который, как оказалось, ждал ее все это время. И этот свет, преломляясь через годы, радости и потери, стал тем самым прочным, неярким, но вечным сиянием, что зовется счастьем. Счастьем быть любимой, быть нужной и, вопреки всему, найти свое место под солнцем, которое одинаково греет и своих, и, как выяснилось, ничуть не менее своих — найденных.
