1945. Он привез с фронта не медали, а живой «трофей» — шестилетнюю девочку. Моя мать пожалела сироту, а через 11 лет мы с «сестрой» заживо сожгли всю нашу семью одним поцелуем в сарае
Цветение яблонь
Последние лучи заходящего солнца золотили пыльную дорогу, ведущую к деревне. Артём шёл медленно, будто боялся спугнуть тишину этого вечера. Его тень, длинная и худая, скользила по придорожным травам. За спиной у него был потрёпанный вещмешок, а за руку он держал маленькую девочку, чьи босые ноги ступали осторожно, будто по горячим углям.
— Скоро, Кирочка, — сказал он тихо. — Вот за тем поворотом наш дом.
Девочка лишь кивнула, её большие глаза цвета неба после дождя смотрели куда-то вдаль, поверх крыш, за линию горизонта. Её светлые волосы, выгоревшие на солнце, были собраны в небрежный пучок, а платьице, когда-то синее, теперь походило на тусклое воспоминание о цвете.
И вот они вошли в деревню. Собаки лаяли неохотно, изредка. На пороге одного из домов сидела старуха и что-то щипала в миске. Увидев Артёма, она замерла, потом медленно поднялась и скрылась за дверью. Он шёл, и сердце его билось так, будто пыталось вырваться из груди.
Их дом стоял в конце улицы, под сенью старой раскидистой ивы. Сад за забором уже зарос бурьяном, но яблони у крыльца цвели, как и много лет назад. Артём остановился у калитки, отпустил руку девочки и долго смотрел на окна, за которыми мерцал свет.
— Подожди тут минутку, — попросил он Киру.
Девочка послушно присела на краю дороги, обхватив колени тонкими руками. Артём толкнул калитку. Скрип был таким же, каким он остался в его памяти. Он сделал несколько шагов по выбитой тропинке и вдруг услышал крик.
— Папа! Папка пришёл!
Из дома выскочил подросток, высокий, долговязый, с взъерошенными волосами цвета спелой ржи. Он замер на крыльце, уставившись на отца, потом снова крикнул, уже оборачиваясь вглубь сеней:
— Мама! Иди скорее!
Потом всё смешалось. Из дома выбежала женщина в простом домашнем платье, с мучной пылью на руках. Она остановилась, прижав ладони к щекам, потом бросилась вперёд, и Артём успел лишь раскрыть объятия, чтобы принять её вес, её слёзы, её беззвучный шёпот.
— Галя… Галина моя…
— Жив… Ты жив… — она повторяла это слово, как молитву, вжавшись лицом в его грудь.
Данила, их сын, стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть свои внезапно выросшие руки. Артём оторвался от жены, посмотрел на сына и обнял его тоже, чувствуя, как тот напрягся, потом расслабился и тихо хмыкнул.
— Вымахал, батя. Теперь тебе до подбородка.
— Мужик, — прошептал Артём, и голос его дрогнул.
И тут Галина заметила девочку у калитки. Она отстранилась, провела ладонью по лицу, смахивая слёзы, и посмотрела на мужа вопросительно. Артём вздохнул, поманил ребёнка. Кира медленно подошла, её глаза перебегали с лица Артёма на лицо Галины.
— Это Кира, — сказал Артём просто. — Ей шесть лет. Я привёз её с собой.
Галина молча смотрела на девочку, на её худые плечи, на платье, короткое и выцветшее, на босые ноги в пыли. В её глазах не было осуждения, только усталое недоумение.
— Откуда? — наконец спросила она тихо.
— Со станции. Заблудилась, или… не знаю. Местные говорили, родителей нет. Жила у какой-то тётки, потом скиталась. В детский дом… не решился везти. Подумал, может, здесь ей будет лучше.
— А если искать будут?
— Не будут, — твёрдо сказал Артём. — Уверен.
Галина подошла к девочке, присела перед ней, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Здравствуй, Кира. Меня зовут Галина. Можно тётя Галя.
Девочка молча смотрела на неё, потом её губы дрогнули.
— У тебя есть дети?
— Вот, — Галина кивнула на Данилу. — Данилка. И… будет ещё, наверное.
— А меня бить будете?
Слова прозвучали так тихо, что их едва расслышали. У Галины перехватило дыхание. Она посмотрела на испуганное личико, на синяк под глазом, который она не заметила сразу, и её сердце сжалось.
— Нет, милая. Не будем. Никто не будет тебя бить.
— Тётя Оля била. Говорила, я лишний рот. Потом я ушла. Жила с котом Мурзиком в старом сарае, но Мурзик пропал…
Галина закрыла глаза на секунду. Когда она открыла их, решение уже созрело, твёрдое и ясное.
— Пойдём в дом. Нужно тебя отмыть, накормить. Данила, принеси-ка воды, нагрей. И найдёшь что-нибудь из своего старого, пока я сошью ей платьице.
Данила нахмурился.
— Какое платье? У нас ткань только на мою рубаху осталась.
— Рубаху сошьём потом. Ступай.
Он что-то пробормотал себе под нос, но послушался. Галина взяла Киру за руку и повела в дом. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми, и девочка впервые за долгое время почувствовала, как напряжение понемногу покидает её плечи.
Поздним вечером, когда Кира, вымытая, накормленная и одетая в длинную рубашонку Данилы, заснула на лавке, обняв старую тряпичную куклу, Артём отправился к своему дяде, Семёну Игнатьевичу. Тот был председателем, и без его санкций ни один новый человек в деревне не мог обосноваться надолго.
Галина осталась одна. Она достала из сундука отрезанную ткань — нежно-голубую, с едва заметным узором. Прикинула на спящей девочке, стала намечать линии будущего платья. В голове её роились мысли, одна тревожнее другой. Откуда девочка на самом деле? Почему Артём так уверен, что её не ищут? Что-то в его глазах, когда он говорил о Кире, было сокрыто, какая-то тень, которой раньше не было.
Данила вернулся, хлопнув дверью. Увидел мать с тканью, и лицо его снова потемнело.
— Опять ей? Я же говорил, мне рубаха нужна.
— Рубаха подождёт, — спокойно сказала Галина. — Посмотри на неё. У неё ничего нет.
— У неё и не должно быть! Она чужая! Зачем он её вообще притащил? Теперь у нас своя чужачка на шее сидеть будет!
Горячая волна гнева поднялась в Галине. Она схватила полотенце, висевшее на спинке стула, и хлестнула сына по ноге.
— Молчать! Как ты смеешь так говорить? Разве я не учила тебя состраданию? Разве не говорила, что слабых нужно защищать, а не обижать?
Данила отскочил, глаза его вспыхнули обидой.
— Защищать своих! А она кто? Бродяжка какая-то! — И он выбежал во двор, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
Галина опустилась на стул, закрыв лицо руками. Усталость, копившаяся все эти годы разлуки, навалилась разом. Потом она вздохнула, откинула волосы и снова взяла ткань. Шов за швом, стежок за стежком — в этом ритме была какая-то отчаянная надежда на нормальность.
Артём вернулся затемно. В доме пахло хлебом и сушёной мятой. Кира сидела за столом и тихо разговаривала с куклой. Данилы не было.
— Документы дядя обещал сделать, — сказал Артём, снимая пиджак. — Через пару недель. Оформим как нашу. Если ты не против.
Галина посмотрела на него, потом на девочку.
— Я уже не могу быть против, — тихо ответила она. — Смотри на неё. Она уже часть этого дома.
Артём подошёл, обнял её за плечи, прижался губами к виску.
— Спасибо. Я знал… знал, что ты поймёшь.
— Но расскажи мне правду, Артём, — прошептала она так, чтобы не слышала Кира. — Всякую правду. Я чувствую, что ты что-то недоговариваешь.
Он замер, и его пальцы слегка сжали её плечи.
— Потом, Галочка. Всё расскажу. Когда время придёт.
Прошёл год. Яблони снова отцвели, уступив место зелёным завязям. Кира пошла в первый класс, таская за собой потрёпанный ранец и букварь. Она оказалась смышлёной и тихой, с жадностью впитывающей знания. А Галина в ту осень узнала, что ждёт ребёнка. Новость осветла дом изнутри, словно в нём зажгли лишнюю лампу. Артём светился, Данила хмурился ещё больше, а Кира с опаской и интересом трогала мамин живот, спрашивая, можно ли будет с малышом играть.
В январе 1947 года родилась девочка. Назвали её Анютой. Кира, теперь уже семилетняя, стала незаменимой помощницей — качала люльку, бегала за пелёнками, напевала странные песенки, которые, видимо, помнила откуда-то из своего туманного прошлого. Данила держался в стороне. Он по-прежнему называл Киру «чужачкой», правда, теперь уже не вслух, а только в своих мыслях. Ревность к новорождённой сестре смешалась со старой обидой на приёмную сестру, и он стал угрюмым, замкнутым.
Через два года в семье случилось новое прибавление — родился мальчик, которого назвали Тимошей. Дом наполнился криками, смехом, суетой. Страна медленно залечивала раны, жизнь налаживалась, и Галина, глядя на своих разновозрастных детей, чувствовала смутную благодарность судьбе, несмотря на усталость и вечную нехватку.
Данила рос, его подростковая обида превращалась в упрямую холодность. Он хорошо учился, помогал по хозяйству, но в его глазах не было тепла, когда он смотрел на младших. Галина пыталась говорить с ним, но все разговоры разбивались о каменную стену его молчания. Артём пробовал строгость, но это лишь отдаляло сына. Оба с надеждой ждали, что армия выправит его характер, научит ценить семью.
В 1950 году Данилу призвали. Провожали всей деревней. Он уходил, высокий и прямой, даже не обернувшись. Галина плакала, Артём сурово молчал, Кира сжала в руке платочек, который так и не решилась ему протянуть.
Три года пролетели в трудах и заботах. Кира превратилась в стройную девушку с глазами цвета летней грозы и длинной косой, отливающей золотом. Она училась на отлично, мечтала стать врачом и остаться в деревне. Анютка и Тимоша обожали её, а она отвечала им безграничной нежностью.
Данила вернулся летом 1953-го. Возмужавший, широкоплечий, с новой твёрдостью во взгляде. Он легко подхватывал Тимошу на плечи, кружил Анюту, привёз подарки. Но с Кирой… С Кирой он был вежлив и холоден. Избегал её взгляда, редко обращался напрямую, а если и говорил, то коротко и сухо. Она принимала это как должное — старая обида, что поделаешь.
Однажды весенним вечером 1956 года Артём, глядя в окно на резвящихся детей, сказал:
— Вырастают птенцы. Сколько лет пролетело…
— Пролетело, — вздохнула Галина. — И как-то слишком тихо стало. Даже скучаю по их крикам.
— Внуками скоро порадуют. Кире уже восемнадцать, пора о замужестве думать. Да и Даниле не мешало бы остепениться. Девок вокруг него виться вихрем, а он хоть бы что.
— У Семёновых, — задумчиво произнесла Галина, — тоже дети подходящего возраста. Александру двадцать один, парень работящий, серьёзный. А Лиде девятнадцать. Скромная, рукодельница. Может, свести как-нибудь? Неформально?
Артём хмыкнул.
— Мысль. У меня как раз именины через неделю. Позовём Семёновых с детьми. Посмотрим, что из этого выйдет.
Праздник удался. Стол ломился от угощений, пусть и скромных. Александр, высокий и тихий, весь вечер не сводил восхищённых глаз с Киры. Та, в новом платье, сшитом Галиной, сияла молодостью и каким-то внутренним светом. Лида, миловидная и застенчивая, краснела каждый раз, когда Данила, сидевший напротив, случайно на неё взглядывал. Но сам Данила был мрачнее тучи. Он почти не касался еды, пил воду и смотрел в окно, будто ожидая кого-то.
— Мама, всё было чудесно, — сказала Кира, вставая. — Но я обещала Насте помочь — у неё родители в город уехали, малыши на руках. Пойду, а то темнеет.
— Какая у тебя помощница растёт, — умилилась Марфа Семёнова, мать Александра и Лиды. — Золото, а не дочь.
— Гордимся ею, — улыбнулась Галина. — Хочет медицину изучать, в нашем селе потом работать.
— Я провожу, — неожиданно встал Данила. Его голос прозвучал резко, почти грубо.
— Не стоит беспокоиться, — мягко сказал Александр. — Я с удовольствием…
— Я сказал, я провожу, — перебил его Данила, уже надевая пиджак. — Нечего ей с парнями по темноте шляться.
Неловкое молчание повисло в воздухе. Галина смущённо заулыбалась.
— Ревнивый у нас защитник. Ну что ж, проводи, сынок.
Данила вышел, не глядя ни на кого. Кира, покраснев, кивнула гостям и последовала за ним.
На улице было прохладно. Данила шёл быстро, не оглядываясь. Кира едва поспевала.
— Данила, подожди! Что с тобой?
Он остановился так резко, что она чуть не врезалась в него. Повернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня.
— Что со мной? А что с тобой? Ты что, этого Александра в самом деле за мужа хочешь?
Она отступила на шаг, поражённая.
— О чём ты? Мы только познакомились…
— А глаза? Я видел, как ты на него смотришь. И он на тебя. Красивая парочка.
— Данила, ты нездоров. Иди домой.
— Нездоров, — он горько рассмеялся. — Да, нездоров. И знаешь чем? Тем, что не могу видеть, как другой мужчина смотрит на тебя. Как он думает о тебе. Как мечтает прикоснуться.
Кира замерла. Сердце забилось где-то в горле.
— Что… что ты говоришь?
— Говорю, что люблю тебя, чужачка! — вырвалось у него шёпотом, полным боли и ярости. — Люблю с тех пор, как вернулся и увидел, какой ты стала. Люблю так, что ночей не сплю. Люблю так, что готов убить любого, кто посмотрит на тешь! И это ужасно! Потому что ты мне сестра! По документам сестра!
Он схватился за голову, отвернулся. Кира стояла, не в силах пошевелиться. Потом медленно, очень медленно подошла и прикоснулась к его спине.
— А я… я люблю тебя с тех пор, как ты вернулся и впервые назвал меня по имени, а не «чужачкой». С тех пор, как увидела твои глаза, когда ты катал Тимошу на плечах. С тех пор, как поняла, что твоя холодность — просто страх.
Он обернулся. В его глазах бушевала буря — надежда, отчаяние, страх.
— Мы не можем… Люди…
— Мы не брат и сестра по крови, — прошептала она. — Мы просто Данила и Кира. Два человека, которые нашли друг друга в одном доме.
И тогда он сдался. Он притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, как тонущий цепляется за соломинку. Мир вокруг перестал существовать. Были только тёплый ветер, пахнущий сиренью, да стук двух сердец, выбивающих один безумный ритм.
С этого дня началась их тайная жизнь. Украдкой встреченные взгляды, случайные прикосновения в тесном пространстве сеней, быстрые поцелуи в тени сарая, когда все думали, что они там за работой. Они жили в двух мирах — в одном были братом и сестрой, в другом — влюблёнными, прячущимися от всего света.
Но тайное всегда становится явным. Маленькая Анюта, искавшая в сарае котёнка, увидела их. Девочка не поняла сути, но ощутила странность происходящего. Она рассказала матери.
Разговор произошёл вечером, когда младшие дети уже спали. Галина и Артём сидели за столом. Данила и Кира стояли перед ними, держась за руки.
— Мы любим друг друга, — сказал Данила, и голос его не дрогнул. — И хотим быть вместе.
Галина побледнела. Артём встал, лицо его стало землистым.
— Сын… ты не понимаешь, что говоришь. Это невозможно.
— Почему? Мы не родные. Кира — приёмная. Никакой крови между нами нет.
— Есть, — хрипло произнёс Артём. — Есть кровь. Она… она твоя сестра. Родная.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Галина смотрела на мужа, не веря своим ушам.
— Что… что ты сказал?
Артём опустился на стул, сгорбившись, будто под невидимым грузом.
— Правду. Ту правду, которую я скрывал одиннадцать лет. В 1939 году, когда я ездил в город на курсы… была женщина. Мария. От неё… родилась девочка. Я боялся потерять тебя, Галя. Боялся, что ты уйдёшь. Я помогал им деньгами, виделся с дочкой тайком. Потом война… Когда вернулся, Марии уже не было в живых. Девочка жила у её сестры. У той самой Оли, о которой Кира рассказывала. Я забрал её оттуда. Документы сделал через дядю. И привёз сюда, как найдёныша.
Галина молчала. Слёзы текли по её лицу, но она не издавала ни звука. Данила стоял, сжав кулаки, его лицо исказила гримаса отвращения — к отцу, к ситуации, к самому себе.
— Значит, дядя Семён знал?
— Знал. Просил молчать.
— И икону… ту, семейную, с золотом… ты продал не на плуги, как говорил… а им?
Артём кивнул, не в силах поднять глаза.
Галина встала. Она подошла к Кире, взяла её за подбородок, посмотрела в её глаза — такие чужие и такие родные одновременно.
— Доченька моя… прости нас. Прости этого глупого, трусливого мужчину и меня, которая ничего не видела.
Кира не плакала. Она смотрела на Данилу, и в её взгляде была такая боль, что Галине захотелось закричать.
Данила резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Они слышали, как его шаги затихли в ночи.
На следующее утро пришёл друг Данилы, Витька, и передал, что Данила уехал в город, устроился на завод, жить будет в общежитии.
В доме воцарилась ледяная тишина. Кира замкнулась в себе, перестала выходить из комнаты. Артём ходил как приговорённый. Галина пыталась быть опорой для всех, но силы её были на исходе.
Через неделю пришло письмо от Данилы. Короткое, сухое: «Жив. Работаю. О маме беспокоюсь. Отец мне не отец».
Галина заплакала, но это были слёзы облегчения. Он жив. Остальное… переживут.
А потом в комнату вошла Кира. Бледная, с тёмными кругами под глазами, но собранная.
— Мама, папа… я приняла решение. Я выйду замуж за Александра. Он делал мне предложение. Я… согласна.
— Дитя, не нужно! — вскричала Галина. — Не ломай свою жизнь!
— Моя жизнь уже сломана, — тихо сказала Кира. — Может, с Александром я смогу построить новую. Он хороший человек. А вы… вы будете знать, что я под надёжной защитой.
Свадьбу назначили через месяц. Галина с болью в сердце помогала готовиться, шила подвенечное платье, пекла каравай. Кира была спокойна, почти безэмоциональна, будто готовилась не к празднику, а к долгому путешествию.
За неделю до свадьбы, когда Кира примеряла платье в своей комнате, на улице раздался шум подъехавшей телеги. Голоса. Один из них заставил её сердце остановиться.
В сенях стоял Данила. А рядом с ним — немолодая уже женщина с усталым, недобрым лицом. Кира узнала её мгновенно. Тётя Оля.
— Что… что вы здесь делаете? — прошептала она.
— Мы привезли правду, — сказал Данила. Его глаза горели. — Настоящую правду.
Артём и Галина, услышав голоса, вышли из кухни. Увидев женщину, Артём остолбенел.
— Ты? Как ты смеешь сюда приходить?
— Сами позвали, — буркнула Ольга. — Вернее, ваш сын притащил. Нашёл меня, допросил с пристрастием. Ну что ж, расскажу, раз уж начала.
И она рассказала историю, которая перевернула всё с ног на голову. Историю о том, как её сестра Мария действительно ждала ребёнка от Артёма, но тот родился мёртвым. Как в той же палате лежала юная девушка, приехавшая учиться из далёкого села и отчаянно боявшаяся гнева семьи. Как Мария, не желая терять Артёма, уговорила ту девушку отдать ей новорождённую дочь. Как врачи, получив взятку, закрыли глаза на подмену.
— Младенца она тебе подсунула, дураку, — с усмешкой сказала Ольга, глядя на Артёма. — Думала, ты к ребёнку привяжешься, к ней вернёшься. Не вышло. А потом она умерла, а девочка мне в руки попала. Чужая кровь, чужая душа. Зачем она мне? Но деньги на неё государство платило… Вот и держала, пока не сбежала.
Когда она закончила, в доме стояла гробовая тишина. Потом Кира медленно опустилась на стул. Она смотрела на свои руки, будто впервые их видя.
— Значит… я никто. Ничья.
— Ты наша, — твёрдо сказала Галина, подходя и обнимая её. — Ты наша дочь. И всегда ею была. Кровь не имеет значения.
Данила смотрел на Киру, и в его глазах была буря — облегчение, надежда, безумная, непозволительная надежда.
Ольга, поняв, что её миссия окончена, и здесь ей не рады, неловко выскользнула за дверь.
Ночью в доме никто не спал. Рано утром Галина зашла в комнату к Кире. Кровать была пуста. На подушке лежала записка: «Простите. Мы уезжаем. Любим вас. Ваши Данила и Кира».
Артём вскипел было гневом, но Галина остановила его, положив руку ему на плечо.
— Пусть едут. Они заслужили своё счастье. Нашли его в таких дебрях… Не нам их осуждать.
Через две недели пришло письмо. В нём была фотография. Данила и Кира стояли на фоне белой стены какого-то здания — вероятно, загса. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, в руках — пучок полевых ромашек. Он — в чистовой рубахе, с серьёзным, но спокойным лицом. Они не улыбались, но из их сцепленных рук, из того, как она слегка склонилась к его плечу, веяло таким миром и тихим счастьем, что у Галины навернулись слёзы.
На обороте было написано: «Мама, папа. Мы обвенчались. Живём пока в городе, но мечтаем вернуться. Я счастлива. Как и обещала. Ваша дочь Кира».
А под этим, другим, более размашистым почерком: «И ваш сын Данила. Простите нас. И друг друга».
Галина положила фотографию на стол, подошла к окну. На дворе стояла золотая осень. Яблони, посаженные ещё её дедом, гнулись под тяжестью румяных плодов. Скоро нужно будет собирать урожай, варить варенье, сушить фрукты. Жизнь продолжалась. Со своими потерями, обретениями, горькими ошибками и нежданными радостями.
Она обернулась к Артёму, который молча смотрел на фотографию, и взяла его руку. В его глазах стояла боль, но также и благодарность — за то, что она здесь, за то, что прощает, за то, что их дом, переживший столько бурь, всё ещё стоит, и в его окнах по-прежнему горит свет.
— Пойдём, — тихо сказала Галина. — Пора кормить детей. Анютка уже третью минуту зовёт, а ты не слышишь.
Они вышли во двор, где резвились младшие, где пахло дымком и спелыми яблоками, где жизнь, вопреки всему, цвела пышным, неуёмным цветом. А вдали, за полями, за лесом, в большом городе, двое молодых людей начинали свою историю — долгую, сложную, но свою. И в этом был высший смысл и тихая музыка мира, который, несмотря на все раны, продолжал вращаться, даруя своим детям шанс на любовь и прощение.
