1984. Её продали за калым. Отец выдал замуж насильно, муж грозился отобрать сына, свекры хотели выгнать из дома, а невестка оказалась хитрой жадной: Она всех пережила, всех переиграла и забрала себе чужого ребенка в качестве трофея
Клубы дыма вились к потолку сельского клуба, смешиваясь с запахом лампового света и звонким смехом. Лейла кружилась в вихре танца, её разноцветные оборки юбки взлетали, словно крылья уставшей бабочки. Рядом, захлёбываясь от счастья, подпрыгивала её подруга Сания. Музыка лилась из старого проигрывателя, заполняя каждую пядь пространства радостью, которую девушки ловили жадно, как глоток прохладной воды в зной.
И вдруг — будто ледяной ветер ворвался в душное помещение. В дверном проёме, как тень от высокой горы, застыл её отец, Ильдар. Его лицо, обычно спокойное и мудрое, было высечено из камня, а взгляд, тяжёлый и неумолимый, настиг Лейлу среди веселящейся толпы. Он медленно, словно отмеряя такт совсем иной, суровой музыки, покачал головой.
— Сания, отец пришёл, — выдохнула Лейла, и её голос, ещё секунду назад звонкий, стал тихим и плоским.
Она покорно направилась к выходу, чувствуя, как взгляды друзей провожают её с сочувственным любопытством. Ильдар никогда не поднимал на неё руку, но молчаливый укор в его глазах был тяжелее любого наказания.
Едва тяжёлая дверь захлопнулась за ними, поглотив музыку, как голос отца рассек тишину ночи.
— Лейла, что за представление? Разве подобает дочери уважаемого человека вести себя словно забубённая ветреница?
— Папа, ну что такого? Все же танцуют. Скучно же сидеть в четырёх стенах, когда вся молодёжь здесь.
— А мысли о чести семьи? О твоём будущем? Люди смотрят, судят. Не только тебя, но и наш род.
— Да все здесь свои! Все меня с пелёнок знают. Дочь Ильдара и Диляры. Никто дурного не подумает. Взгляни — там и Гюльчатай пляшет, и дочь Рустама. Все мы выросли вместе.
— Мой запрет остаётся в силе. Домой. Сейчас же. У нас с матерью есть что тебе сказать.
Они шли по тёмной улице, и Лейла чувствовала, как старые стены её маленького мира смыкаются вокруг. Отец, её ясноглазый, добрый отец, читавший ей в детстве сказки, вдруг стал чужим и непреклонным. Они переехали сюда, в это русское село, из далёкого аула, спасаясь от нужды, но привезли с собой целый свод невидимых, но прочных законов. И теперь эти законы душили её мечты.
Во дворе их ждала мать. Диляра стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и её лицо, обычно мягкое и усталое, было напряжено.
— Доченька, сердце моё за тебя обрывается. Куда это ты запорхала, с кем кружишься?
— Мама, да ведь вечер только начался…
— Для хорошей девушки вечер начинается у домашнего очага. В дом. Садись.
За столом, под мерцающим абажуром, Лейла взяла в руки румяное яблоко, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Ильдар сел напротив, его взгляд был твёрд.
— Положи. Не к лицу жевать, когда решается судьба. Слушай. Старейшины нашли тебе мужа. Арсен Каримов. Сын достойных людей. Дом крепкий, хозяйство большое. Парень работящий, на железной дороге служит. Родители его рады породниться с нами. Ты — наша единственная жемчужина, и они это ценят.
Лейле показалось, что воздух в комнате вдруг стал густым и вязким. Она не могла вдохнуть.
— Папа! Нет! Ты же говорил, что я могу учиться! Хочу в педагогическое, хочу детей учить, в нашей школе! Там учителей не хватает! Я не хочу замуж!
— Желания твои теперь в стороне. Мы с матерью одни, внуками пора порадовать душу. А ты ведёшь себя как перекати-поле. Решение принято. Через неделю сваты будут.
— Дед… он меня никогда не считал за свою. Только двоюродных хвалит! Какого жениха он мне подобрал? Я не пойду! Лучше убегу!
— Убежишь? Попробуй. До той поры из дома ни шагу. С матерью будешь готовить приданое. Всё.
Ильдар вышел, оставив после себя гулкую тишину. Лейла повернулась к матери, в её глазах стояли слёзы немого вопроса.
— Дочка… не упрямься. Семья хорошая. Парень видный, я его видела…
— Но я не люблю его!
— Любовь придёт. Это и есть счастье — свой угол, уважение, дети.
Счастье… Для Лейлы это слово звучало как приговор. Несколько дней она бросалась на отца с мольбами и протестами, но он был неумолим, как скала. Тогда, отчаявшись, она бросила ему вызов: выйдет замуж, но они её больше не увидят. Ни её, ни будущих внуков. Ильдар лишь усмехнулся, сухо и беззвучно: «Посмотрим». И она дала себе страшную клятву — сдержать слово любой ценой.
Прошёл год. В небольшом, аккуратно подметённом дворе дома Арсена Лейла вытирала руки о фартук. Утренняя тошнота стала её постоянной, незваной спутницей.
— Тебе к врачу сходить надо, — сказал Арсен, наблюдая за ней с порога. В его голосе не было тревоги, лишь констатация факта.
— Желудок что-то расстроился, — пробормотала она, отводя глаза.
— Желудок? — он коротко усмехнулся. — Нет, Лейла. Ты в положении.
От этого прямого, лишённого нежности утверждения её бросило в холод.
— Нет… только не сейчас…
— Как это — «нет»? — его голос загремел, потеряв намёк на спокойствие. — Ребёнка от меня не хочешь?
— Я учиться собиралась… какой ребёнок…
— Знаешь что? Я долго терпел. Учись — пожалуйста. С подругами гуляй — ладно. От хозяйства отказался, всё родителям отвёз, потому что тебе некогда. Но этот ребёнок будет. Поняла? Это не обсуждается.
Она смотрела на него с вызовом, в котором таилась беспомощность. Она вышла за него назло отцу, и вот уже год держала обет молчания — ни шагу в родительский дом. Арсена она не полюбила. Его откровенные гулянки с деревенскими девчатами оставляли её равнодушной. В его отъезды она дышала полной грудью.
— Что ты сделаешь? Привяжешь?
— Узнаешь. Завтра к врачу. Если подтвердится — ни о какой учёбе речи не будет. Надоело. Родишь — и будь что будет. Ребёнка мои родители вырастят. А ты… будешь свободна.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лейла опустилась на табурет и заплакала тихими, безнадёжными слезами. Почему сейчас? Зачем?
Через два дня в дом въехала свекровь, Наиля. Арсен сказал, что мать приедет помочь по хозяйству, пока он в рейсе. Лейла покорно кивала, храня ледяное молчание. Сентябрь окрасил клёны во дворе в багрянец, а в доме царил мороз. Наиля, женщина мудрая и наблюдательная, видела пропасть между молодыми, но не лезла с расспросами. Беспокоило её другое — почему невестка не навещает своих, почему сваты не ездят друг к другу. Лейла отмахивалась: ссора, пройдёт.
Лейла прижала к груди свёрток, завёрнутый в мягкое одеяло. Маленький Айдар спал, его крошечные пальчики сжимались во сне. Сердце, ещё недавно каменное от обид, растаяло, превратилось в тёплый, трепетный родник. Как она могла не хотеть его? Как смела думать о нём с досадой? Теперь он был её вселенной.
В палату вошёл Арсен. Без лишних слов взял сына на руки.
— Айдар. Его зовут Айдар.
— Я думала… можно Даниилом. Чтобы легче среди русских сверстников было.
— Тебе всё равно, как его звать. Ты ведь отказывалась от него.
— Я была неправа.
— Решение остаётся в силе. После выписки сын поедет к моим родителям. А мы… разведёмся. И не вздумай что-то затеять. Помни, кто мой дядя.
— Это твоё решение. Я воспитываю сына. В нашем доме.
— Значит, возвращаешься? Будешь послушной женой?
— Возвращаюсь. С сыном. Буду слушаться.
Он кивнул, удовлетворённый, и вышел. Лейла прижалась щекой к головке сына. Ради этого тепла, ради этого дыхания она готова была на всё. Даже на ложь. Она знала силу и связи его семьи. Остаться без ребёнка — для неё это было равносильно смерти. Возвращаться к родителям? Нет. Она сдержит и перед ними своё страшное слово.
Дома её ждало неожиданное собрание. Родители мужа, её отец и мать… Арсен всех позвал. Когда Ильдар, с глазами, полными надежды и вины, протянул ей тонкую золотую цепочку — «для внука», — она отшатнулась, как от огня.
— Отдай матери. Мне от вас ничего не нужно. И вообще, вы засиделись.
Ильдар опустил руку. Без слов поняв всё, он тихо позвал Диляру, и они ушли, постаревшие за один вечер на десять лет.
Пять лет пролетели в бесконечном круговороте труда. Арсен, едва Айдару исполнилось три, завёл коров, птицу, расширил огород. Лейла тонула в работе, но была благодарна хотя бы за то, что муж оставил её в покое. После рождения сына между ними была лишь ледяная пустота. Слухи о его похождениях её не касались. Вся её нежность, вся её жизнь была отдана Айдару.
Однажды, выливая ведро помоев свиньям, она услышала на улице визгливый, знакомый голос соседки Варвары.
— Лейла! Лейлочка! Горе-то какое! Сиротинушка бедный!
Ледяная игла пронзила сердце. Она выбежала за калитку.
— Чего орёшь? Что случилось?
— Да не со мной… Арсен-то твой… на работе… несчастье… током…
Мир поплыл перед глазами. Она не помнила, как добежала до сельсовета, как её посадили в машину, как ехала в город на страшное опознание. Всё смешалось в туманной, тяжкой массе.
После похорон прошло полгода. Жизнь, казалось, текла по накатанной колее, только тише, пустее. Оформив пенсию по потере кормильца, Лейла понимала — этого мало. Злость на покойного мужа вспыхивала с новой силой — он лишил её профессии, возможности твёрдо стоять на ногах.
— Лейла, молочка не продашь? — соседка заглядывала в калитку.
— Заходи.
Молоко расходилось, но оставалось ещё много. Однажды соседка предложила:
— А творог не делаешь? Молоко у тебя отменное. Глафира, помнишь, в город возит — совсем на поток поставила.
Мысль упала на благодатную почву. В следующее воскресенье Лейла отправилась в райцентр с корзиной творога, сметаны и яиц. Через два часа корзина была пуста, а в её кармане лежали первые, самостоятельно заработанные деньги. В её душе, долго спавшей, что-то дрогнуло и начало медленно прорастать.
Но покой оказался хрупким. Как-то к ней зашла Наиля.
— Негоже бабе одной с ребёнком жить. Не по-людски.
— Я вдова. Я справляюсь.
— Пойми, дочка. Сын был один. Внук — единственная наша кровинка. Отдай нам Айдара на воспитание. Или переезжай к нам. Так будет правильно.
— Нет.
— Что значит «нет»? Ты смеешь перечить?
— Айдар — мой сын. И жить я буду так, как сама решу.
— Пожалеешь. Только смотри потом, не плачь…
Когда дверь закрылась, Лейла поняла — её не оставят в покое. Они будут бороться за внука. И у них больше прав, больше сил. В её душе созрело отчаянное, твёрдое решение. Она больше не позволит кому бы то ни было вершить её судьбу.
Прошло пятнадцать лет. Лейла сидела в уютной гостиной своей городской квартиры, накрывая стол к ужину. За окном шумел вечерний город, совсем не похожий на тишину её родного села. Айдару сегодня исполнялось двадцать. Как быстро мчится время… Она вспомнила свой побег. Продажа дома тайком, через доверенных людей, комната в общежитии в чужом райцентре, первые письма родителям без обратного адреса… «Начинаю новую жизнь. Не ищите. Когда-нибудь вернусь».
Она выжила. «Челночница» девяностых, потом продавщица на рынке, теперь — владелица небольшого, но своего бутика. Пять лет назад она наконец приехала к родителям. Простила отца, увидев его седые виски и дрожащие руки. Уговорила мать, овдовевшую, переехать в город. Диляра купила небольшую квартиру неподалёку, оформив её на внука. Что стало со свекрами, Лейла не знала и знать не хотела.
Сейчас она ждала Айдара с его девушкой, Гульнарой. Милой, скромной татарской девушкой, будущим врачом. Лейла всей душой прикипела к ней и втайне надеялась скоро услышать о свадьбе.
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть от предвкушения. Но на пороге вместе с Айдаром стояла не Гульнара. Высокая, ярко одетая девушка с капризно оттопыренной губой и вызывающим взглядом.
— Приветик! — протянула она, разглядывая прихожую.
— Здравствуйте, — с усилием выговорила Лейла. — Проходите.
Айдар, избегая её взгляда, повёл девушку в гостиную.
— Мама, это Кира. Моя девушка.
Лейла отвела сына в сторону.
— Что это значит? А где Гульнара?
— Мы расстались. А Кира… она совсем другая. Живая. И, мам… она ждёт ребёнка. Мы поженимся.
Мир рухнул во второй раз. Гул в ушах, сжавшееся сердце. Она не помнила, как вышла из квартиры, как бродила по парку, как плакала на холодной лавочке. Весь её страх, всё её предчувствие — сбылось. Она видела в этой девице пустоту и расчёт, которые когда-то, может, угадала бы и в себе самой, будь чуть мудрее.
Последовали тяжёлые месяцы. Ссоры, ультиматумы. Айдар, требуя ключи от бабушкиной квартиры, оформленной на него. Её горькие слова: «Содержать вас не буду». Его гордый уход. Потом — страшный звонок среди ночи от Киры: «Где ваш сын?» Долгие поиски, звонки в больницы… и наконец — леденящий душу голос в трубке: «Примите наши соболезнования…»
Её мальчик. Её Айдар. Нашли у банкомата. Грабитель, удар, нелепая, дикая смерть. Жизнь остановилась, превратившись в чёрно-белую картину нескончаемой боли.
— Лейла Наилевна, это соседка Вероника. Киру увезли в роддом.
— Спасибо.
После похорон сына Лейла пыталась наладить хоть какой-то контакт с несостоявшейся невесткой, но та была холодна и неприступна. Соседка же шепнула как-то, что к Кире ходит какой-то молодой человек. Лейла заплатила врачу в роддоме, чтобы та сообщила о рождении. Девочка, три с половиной килограмма.
А на следующий день, поднявшись проверить квартиру сына, она встретила у дверей того самого парня.
— Вы к кому?
— К Кире. Я… её друг.
— Она в роддоме. Я — мать Айдара.
Парень, не сказав ни слова, развернулся и сбежал вниз по лестнице.
В роддоме Лейла была безжалостна.
— Здравствуй, невестушка. Как внучка? Полгода после смерти Айдара не прошло. Ты ему не жена. Квартира отойдёт мне. Но не волнуйся — заберу вас к себе. Будем втроем жить.
— А меня вы спросили?
— У тебя есть выбор? К парню своему пойдёшь? Мишу, кажется, зовут?
Кира, побагровев, сдалась. Всё выложила. Встречалась с двумя одновременно. Миша уехал на Север, а тут Айдар с его перспективами. Думала, после свадьбы всё устроится. Кто ж знал… А Миша вернулся, узнал о ребёнке.
— Так сразу к нему не пошла? — холодно спросила Лейла.
— Кто лишней квартирой побрезгует? Будь вы нормальной… — Кира зло рассмеялась. — Ладно. Чёрт с вами. Надоели. Пишите адрес Мишки, забирайте свою квартиру и оставьте меня в покое.
Лейла вышла на улицу. Последняя надежда — что хоть частичка сына осталась в этом мире, в этой девочке — рассыпалась в прах. Пустота поглощала её. Она шла, не видя дороги, и мир вокруг потемнел. Голоса, руки, подхватившие её… потом — больничная палата. Инфаркт. «Выживет», — сказал врач. Но зачем?
После выписки, ещё слабая, она брела к остановке. И вдруг увидела её. Гульнару. Она шла, катя коляску, её лицо было печальным и усталым.
— Гульнара? — голос Лейлы прозвучал хрипло.
Девушка вздрогнула, остановилась. В её глазах мелькнул страх, боль, а потом — покорность судьбе.
— Лейла Наилевна… Вы… как?
— Выписали. А это… чей ребёнок? Сестры?
— Мой.
— Твой? Но как? — Лейла почувствовала, как земля уходит из-под ног по-новому, странно.
— Ваш сын сломал мне жизнь. Хотя… и я сама виновата. Он сказал, что любит другую. Удерживать ребёнком не стала. Отец выгнал из дома… Сестра приютила. Ничего, справлюсь. Только… Айдару не говорите. И вам рада, приходите когда хотите… но его… никогда не прощу.
— Айдара больше нет. Его убили в апреле.
Слёзы хлынули из глаз Гульнары, тихие и горькие.
— Простите… я не знала… А у той… кто родился?
— Девочка. Но не от Айдара. — Лейла сделала шаг вперёд, её сердце бешено колотилось. — Гульнара… а мальчик… он похож?
Девушка молча откинула край одеяльца. И Лейла увидела личико. Тёмные, чуть раскосые глаза, знакомый разрез губ, ямочка на подбородке… точь-в-точь как у Айдара в младенчестве. Как у неё на самой старой, затертой фотографии.
— Артём. Его зовут Артём, — тихо сказала Гульнара.
Лейла упала на колени перед коляской, не в силах сдержать рыданий. Не слёз отчаяния, а слёз очищения, слёз, которые наконец отмывали душу от многолетней горечи. Она подняла голову, взяла Гульнару за холодные руки.
— Прости моего мальчика. Прости нас всех. Пойдём со мной. Домой.
Она встала, взяла ручку коляски из ослабевших пальцев девушки и уверенно повела их вперёд — к своему дому, к теплу, к жизни, которая, оказывается, только сейчас обретала настоящий, глубокий смысл.
—
В квартире Лейлы теперь жили трое. Артём рос, и с каждым днём в его улыбке, в смехе, в упрямом взгляде Лейла находила всё больше черт своего сына и чего-то своего, глубоко забытого — надежды. Гульнара, сначала замкнутая и настороженная, постепенно оттаивала. Лейла помогла ей восстановиться в институте, сидела с внуком, напевая ему старые татарские колыбельные, слова которых вдруг вернулись из глубин памяти.
Однажды вечером, укладывая Артёма, Лейла достала из старого сундука тонкую, почти забытую вещь — свою девичью вышивку. Незаконченный узор, который она начала больше двадцати лет назад и бросила, посчитав ненужным. Она провела пальцами по гладкой, выцветшей ткани. А на следующий день купила новые нитки — алые, золотые, цвета весенней травы.
Теперь по вечерам, когда Артём засыпал, а Гульнара готовилась к занятиям, Лейла садилась у окна и вышивала. Стежок за стежком, узор за узором. Она вышивала не просто цветы и птиц. Она вышивала свою историю. Горечь утрат и радость обретения, холод разлук и тепло возвращённого дома. И понимала, что самое красивое полотно жизни не то, что соткано из ровных, предсказанных нитей, а то, где рядом с тёмными узорами печали соседствуют яркие всполохи любви, где обрывы одной судьбы терпеливо сшиваются нитями другой, создавая новую, уникальную, прочную ткань.
Артём, её внук, будет знать обе свои культуры. Будет говорить на двух языках. И, глядя на то, как он тянет ручонки к её вышивке, Лейла знала — она передаёт ему не просто красивый узор. Она передаёт ему умение создавать красоту из любого, даже самого сложного и запутанного рисунка судьбы. И в этом был высший смысл, самая красивая и долгожданная концовка её долгой дороги домой.
