«Мама говорила: «Не ходи по малину одна, там медведи» Июльский малинник, девичий смех и внезапная тень медведя перевернули ее жизнь. Спустя годы её судьба, искалеченная страхом и людской чёрствостью, неожиданно
Родники судьбы
Июльское утро дышало медовой теплотой, и даже воздух, казалось, был напоен ароматом нагретой солнцем хвои и спелых трав. У оконца небольшого, но крепкого дома, с резными наличниками, стояла Анисья, и в глазах ее плескалась бездонная, невысказанная тревога.
— Не отпущу, родная, рановато еще по лесным пажитям одной шастать. В чащобе и зверь неведомый может притаиться, и люди разные водятся — сердце у каждого потаенное, не разглядишь с первого взгляда.
— Маменька, милая, да я же не одна — с подружками нашими, вон сколь нас собралось! Все как на подбор, дружные, — голос Лизаветы звенел, как весенний ручей, чистый и упрямый.
Анисья прикоснулась ладонью к прохладному стеклу, всматриваясь в пеструю, движущуюся радость за окном. Девушки, в ярких, как полевые цветы, платках, перебрасывались смешинками, сжимая в руках лукошки, где под чистым полотенцем притаились скромные деревенские гостинцы. Ждали Лизу.
— Ну что, идти мне можно? Смеху-то будет, коли в мои-то шестнадцать весен малину собирать не благословят.
— Иди, иди, светик мой, все равно своего добьешься. Только не забирайтесь в самую чащу, и с девчонками не разлучайся, будь всегда рядом. Ох, судьбинушка-матушка, пригляди за дитятком, за кровиночкой единственной, — прошептала Анисья, и губы ее беззвучно дрогнули. Она проводила дочь долгим, пристальным взглядом, и сердце ее сжалось от внезапной, острой нежности. Выросла девка пригожей — стройной, как молодая рябинка, с лицом, будто озаренным внутренним светом. В памяти всплыли иные образы — суровое лицо мужа, с войны не вернувшегося, старшего сыночка, ушедшего следом в сорок четвертом и канувшего в безвестность. Вот и держалась дочь за живое, оберегала ее пуще зеницы ока, каждого входящего в дом меряла скрытым, материнским взором, пытаясь различить: добрый ли это человек?
Воскресный день был щедр на солнце и тишину. Сама природа, казалось, застыла в благоговейном ожидании — малина налилась соком, и каждая ягода, тугая и бархатистая, готова была упасть в ладонь от легчайшего прикосновения. Шумной, веселой гурьбой, словно стайка пестрых птиц, влетели девушки в лесную прохладу. Кусты, усыпанные рубиновыми россыпями, ласково шелестели листьями, будто приглашая под свою сень.
— Айда дальше, сестрицы, тут уж все обобрано, а вон там, на пригорке, целая поляна красным-красна! — раздался звонкий голос.
— Боязно как-то, мама наказывала не углубляться…
— Эх, робость твоя! Да тут рукой подать.
Девчата, поправив платки, двинулись гуськом, пробираясь меж стволов. И вдруг перед ними расстелился настоящий клад — кусты, гнущиеся под тяжестью спелых ягод. Дружный, восхищенный вздох прокатился по цепи, и тут же закипела работа: ловкие пальцы срывали малину, наполняя лукошки, а самые румяные, теплые ягоды тут же исчезали во рту, растворяясь сладким взрывом.
Лизавета, откинув за плечо тяжелую, темную косу, полностью отдалась простому, почти медитативному действу. Мир сузился до аромата нагретой листвы, жужжания пчелы и алых капель в корзинке. Она и не услышала сначала тревожный оклик. Потом он повторился громче, прерванный внезапным, леденящим кровь молчанием. Лиза оглянулась — подруг не было видно за густыми зарослями. И вдруг лес взорвался многоголосым, пронзительным криком: «Медведь! Медведь идет!» Потом — топот, треск ломаемых ветвей, испуганные визги.
Девушка замерла, пытаясь понять, откуда грозит беда. И в тот же миг перед ней, сокрушая кусты, выросла огромная, косматая туша. Зверь поднялся на задние лапы, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах вспыхнул нездешний, дикий огонь. Дыхание Лизаветы перехватило, сердце застучало где-то в горле, отчаянно и гулко. Руки сами собой вцепились в плетеное лукошко, как в единственный возможный щит. Внутри все окаменело, сковалось ледяным ужасом, даже голос пропал. Отступив на шаг, она вспомнила лицо матери, и тогда из самых глубин души вырвался тихий, прерывистый шепот:
— Возьми… возьми все… только отпусти… назад отдаю…
Лукошко упало к мохнатым лапам, и вдруг в ногах, будто из-под земли, возникла неведомая, животворная сила. Она развернулась и побежала, не чувствуя под собой земли, будто не сама бежала, а кто-то незримый нес ее над папоротниками и кочками. Лес мелькал зеленоватой мглой, пока впереди не показались знакомые спинки в ярких платках. Только тогда в груди разорвалось, и на свет родился пронзительный, исступленный крик:
— Мама-а-а!
Выбежали на опушку, когда деревня уже виднелась вдали. Половина корзинок была потеряна, в оставшихся ягод почти не осталось — рассыпали по дороге.
— Откуда он взялся-то? Говорили, мишки далеко, у Широкой пади водятся…
— А мы-то думали, малина наша, а он, выходит, раньше нас приметил угодья…
Девушки, тяжело дыша, переговаривались, сбившись в кучку. Лишь Лизавета стояла в стороне, белая, как первый снег, вся сотканная из тишины и неверия. Одной ей довелось заглянуть в пасть самой смерти, и теперь она не могла понять, какая незримая рука выдернула ее из той страшной пасти.
У самой околицы их встретили парни — кто постарше, кто помоложе, с загорелыми лицами и насмешливыми ухмылками.
— Что, красавицы, ветер в корзинках гуляет? — загоготал самый бойкий, Федька.
— А вы сами сходите, да встретьте косолапого — посмотрим, как запоете! — огрызнулись девчата.
Позади всех, понурив голову, шла Лиза. Ситецовая юбка запачкалась о траву, платок съехал на плечи, а густая коса растрепалась и рассыпалась по спине.
— Глянь-ка, мишка Лизке косу в косички заплел! — не унимался Федька.
— Замолчи ты, — тихо, но твердо произнес Прохор. Он был старше других, широкоплечий, с спокойным, серьезным лицом. — Совсем девка из сил выбилась, — сказал он, подходя к Лизавете. Он давно уже замечал ее, но не знал, как подступиться — казалась она ему существом из другой, хрупкой и недоступной реальности. — Дай руку, опереться надо.
— Сама дойду, — выдохнула она, едва шевеля побелевшими губами.
— Какая уж там сама… Еле на ногах стоишь. Давай я тебя донесу, хоть до первой избы. — И, не дожидаясь ответа, бережно подхватил ее. Она инстинктивно обвила его шею руками, а он понес легко, словно охапку душистого сена, не чувствуя тяжести.
— Пусти… увидят люди…
— Ничего, пусть видят, — он улыбнулся впервые, и в глазах его мелькнуло что-то теплое, почти родное. — Не придет сюда зверь, не бойся. — Он посмотрел на нее так пристально, будто хотел запечатлеть каждую черточку. — Молодая ты еще, совсем девочка. Подрастай, Лизавета, пока я службу отбывать буду. А вернусь — засватай. Если, конечно, не передумаешь.
Слова его прозвучали где-то очень далеко, не долетев до сознания, затуманенного страхом и бессилием. Она лишь кивнула, не в силах что-либо ответить.
— Родная ты моя, что же это с тобой приключилось? — запричитала Анисья, едва переступив порог. Лицо дочери было прозрачным, почти восковым, а ноги подкашивались. — Говори же, не томи душу!
— Там… в лесу… медведь…
Анисья ахнула, засуетилась, стала ощупывать дочь, ища раны или ссадины.
— Цела? Не ушиблась, когда бежала?
— Нет… просто испугалась… очень…
— Пройдет, милая, все пройдет. Сейчас молочка холодного принесу, из погреба…
— Не хочу, мама.
— Супцу, может, с картошечкой?
— Не голодна я…
Страх отступил через день, через два. Но что-то надломилось внутри. Аппетит так и не вернулся, Лизавета ела мало, словно крохами, и таяла на глазах, становясь все более хрупкой и невесомой.
Прохор до глубокой осени трудился на сплаве, а потом пришла пора прощаться — провожала его в армию мать, Акулина, женщина суровая и молчаливая, оставшаяся одна после войны. Одного лишь сына и имела.
Три года — срок немалый. Они промчались для одних как мгновение, для других тянулись бесконечной вереницей дней.
— Все, матушка, дома я, — Прохор стоял на родном пороге, а по его щекам скатывались материнские слезы, горячие и соленые. Акулина не могла насмотреться на сына, все гладила его по спине, по плечам, будто проверяя, цел ли, невредим ли.
— Как тут у нас? Говорят, леспромхоз теперь главный.
— Леспромхоз, сынок, работы — непочатый край. Только ты бы отдохнул сперва, в себя пришел.
— Да я и так отдыхаю, — он широко улыбнулся, окинул взглядом знакомый двор, подросшую черемуху у плетня. Запах свежеиспеченного хлеба и малинового варенья, стоявшего на столе, вдруг воскресил в памяти тот далекий день, испуганные глаза и легкий вес на руках. Всю службу он помнил это, хотел написать, да все откладывал — мол, мала еще. Вернусь, думал, если не замужем, — сразу под венец.
На улице проехала телега с доярками. Прохор подошел к окну — соскучился по этой простой, милой сердцу картине. И вдруг среди девушек мелькнул знакомый, давно хранимый в памяти образ: легкая поступь, темная коса, повязанный на плечах голубой платок. Сердце его стукнуло гулко и тяжело.
Нашел он ее на следующий день на ферме, на утренней дойке. Встал затемно, несмотря на уговоры матери поспать.
— Такая же, Лизонька, не изменилась ничуть, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно тихо. Она стояла, смущенно опустив глаза, тоненькая, как тростинка, лишь большие, темные глаза смотрели откуда-то из глубины. — Помнишь, как на руках тебя нес, от медведя спасал?
Девушка побледнела еще больше.
— Не то я сказал… забудь того зверя. Я к тому, что все три года думал об одном: коли не замужем, значит, мое счастье еще не уплыло. Пойдешь за меня, Лизавета?
— Нежданно-негаданно… даже слов не найду…
— Не ищи слов. В воскресенье со сватами приду, будь готова. Не откажешь? Полюбил я тебя с той самой встречи… — И он, легко, как тогда, вновь поднял ее на руки.
— Ой, девки, гляньте, невесту крадут! — засмеялись подруги.
— Молчите, сороки! Кого люблю, того и ношу, — крикнул им в ответ Прохор, а Лизавета спрятала разгоревшееся лицо у него на плече. — Сегодня же матери скажу.
Лиза вспомнила холодный, оценивающий взгляд Акулины и ничего не ответила.
— Да на тебя что, разум найден? — Акулина была вне себя. — На всю деревню девок, а ты эту тростинку выбрать изволил! Глянь на нее — ветром качнет, и нету. Ликом бледна, здоровьем слаба. Кой тебе в ней прок? С тех самых пор, как медведь напугал, и хворает, говорят.
— Может, и не богатырского в ней сложения, зато душа светлая. А силой я не обделен, нам хватит. Слышишь, мать, люба она мне, ой как люба!
Долго еще ворчала Акулина, припоминая, как Анисья по знахаркам возила дочь, да все без толку. Но Прохор стоял на своем, непоколебимый, как скала. Через неделю мать сдалась, вернее, отступила, дав согласие с видом оскорбленного достоинства.
— Смотри, дочка, нрав у Акулины Федосеевны крутой, не такую она невестку хотела видеть. Береги себя, — шептала Анисья, провожая дочь в новый дом.
— Ничего, мама, поживем — увидим. Обещал Прохор свой дом ставить, подождем малость.
Казалось Лизавете, что после лесного кошмара ничто уже не способно ее испугать. Но она ошибалась. Прохор пропадал на работе с утра до ночи, а Акулина не упускала случая уколоть, упрекнуть, придраться к любой мелочи.
— Чугун не отмыла, кто за тебя оттирать будет? Я, старая, что ли?
— Да я вчера чистила, матушка, это вы утром кашу ставили…
— Кашу? Не припоминаю. Не выдумывай, молода, а язычок уже востер.
Улыбки от свекрови не дождешься, только колючий взгляд да тяжелые вздохи, полные немой укоризны. Все терпела Лиза, потому что любила Прохора, и тот поначалу был ласков. А летом родилась дочурка, маленькая, теплая, пахнущая молоком и сном.
— Проша, давай Манечкой назовем?
— Марья Прохоровна, значит, — кивнул он, глядя на крохотное личико.
Акулина, развернув пеленки, фыркнула:
— Худющая, вся в мать.
— Она еще наберет, подрастет маленько…
— Ну-ну, посмотрим, — бросила свекровь и вышла, хлопнув дверью.
Ничто не смягчило ее сердца — ни рождение внучки, ни явная радость сына. «Ну и жена… проку с нее, как с козла молока. Привыкнет он к ней, а она, гляди, и вовсе того…»
Капля за каплей, день за днем яд сомнений и недовольства точил камень. Акулина все чаще намекала на хворь невестки, а та и вправду чахла, уставала, еле держалась. И Прохор, поддавшись этому шепоту, стал меняться — хмурился, отмалчивался, ласковых слов как не бывало.
— Плохо что ль с матерью жить? Она тебе и помогает, за двоих работает!
Уехал он как-то на месяц в тайгу, на заготовки. А вернувшись, не застал жены в доме. Собрала Лизавета свои нехитрые пожитки в узел, взяла на руки дочь и ушла к матери. Анисья, плача, помогала нести вещи.
— Говорила я… не по нраву ты ей пришлась. Ничего, весной в город поедем, к хорошему доктору, вылечим тебя.
— Если не придет за мной… увези меня отсюда, мама. Не смогу я здесь больше.
— Подождем немного, авось, одумается…
Но Акулина не успокоилась, пока не добилась своего.
— Вот и развязал ты себе руки, сынок. А посмотри-ка на Надежду, с Камариных дворов — девка статная, работящая. За тебя побежит, только дай знак. Не кисни, сама она ушла, не гнала я ее.
— Здравствуй, Прохор Игнатьевич, — Надежда, румяная, пышущая здоровьем, перегородила ему дорогу. — Помнишь, как в пятнашки гоняли, да ты мне косу из рук вырвал?
— Давно это было…
— А я помню, — сказала она с вызовом, глядя прямо в глаза. — Проводи до дому, коли свободный нынче.
Он взглянул на нее: невысокая, крепкая, с задорным блеском в глазах. Еще до армии она на него заглядывалась.
«А что, — подумал Прохор устало. — Раз ушла Лизавета, не век же одному маяться. Права мать — девка справная. Хозяйкой будет надежной».
Весть о новой женитьбе Прохора быстро долетела до Лизаветы. Приняла Акулина Надежду с распростертыми объятиями, прощая даже лень и строптивость. А та обнимала мужа, прижималась и шептала: «Не отпущу никуда». И сердце Прохора постепенно отходило, затягивалось бытовой пеленой. Он даже не заметил, когда Анисья с дочерью и внучкой бесследно исчезли из села. Растворились в бескрайних просторах области.
— К доктору тебе надо, доченька, сил нет смотреть, как ты таешь!
— Погоди, мама, пусть Манечка подрастет, не могу я ее оставить.
— Да я с ней посижу!
Лизавета прижимала к губам крохотные пальчики дочери и шептала: «Не захотел нас твой батюшка… так я тебя вдвойне беречь буду. Жизнь отдам, а вырастишь ты у меня счастливой».
— Так чтобы жизнь отдать, ее сперва поддержать надо! Лечиться!
— Ничего, крепка я еще…
— Ох, зачем я тебя тогда отпустила! Встреться тот медведь окаянный — и малины бы в жизни не захотела! Какая ж доля такая…
— Все прошло, мама. Забудем.
— Забыть-то забыла, а хворь-то осталась.
Новая жизнь начиналась трудно. Устроилась Лизавета учетчицей на ферму — грамотная была, со счетом дружила. Через год Машу в ясли пристроила, потом в садик.
— Дочка, слышала, в райцентре доктор новый появился, очень его хвалят. Съездили бы.
— Ладно, мама, съездим, — согласилась Лизавета, чувствуя, как с каждым днем силы покидают ее.
Районная больница встретила их белизной занавесок и тишиной коридоров. Доктор, мужчина лет тридцати пяти, в очках, поднял голову от бумаг.
— Вдвоем нельзя, проходите по очереди.
— Доктор, это дочка моя, очень худоба ее мучает, боли…
— Мама, подожди в коридоре, я сама.
— Нет, если мама, оставайтесь, — он указал на стул у двери. — Рассказывайте, что беспокоит.
Он расспрашивал долго и обстоятельно, задавал вопросы, казалось бы, не связанные с болезнью, и Лизавете пришлось рассказать и про медведя, и про былые страхи.
— Вот что, Лизавета Анисьевна, — сказал он наконец, снимая очки и протирая их. — С диагнозом торопиться не буду, но ясно одно: запускать нельзя. Поезжайте в область, к моему знакомому врачу. Он специалист отменный. Уверен, поможет.
— Как поехать? У меня дочка маленькая!
— А муж? Мама? Не с кем оставить?
— Мужа нет… с мамой оставлю, но надолго не могу…
— А если лечь придется? Болезнь не ждет. Не волнуйтесь, я вам помогу, организую.
— Спасибо вам, Константин Викторович, — стала кланяться Анисья.
— Не надо, пожалуйста, — мягко остановил он. — Обязательно поможем.
Врача звали Константин Викторович Леонтьев. Выглядел он старше своих лет — может, от усталости, а может, от той глубокой, непоказной ответственности, что читалась в его спокойных глазах. Через две недели он сам повез Лизавету в областной центр, лично представив коллеге.
Операция, к счастью, не потребовалась, но лечение предстояло долгое и серьезное.
— Теперь я от вас не отстану, — пообещал Константин Викторович, провожая ее до автобуса. — Буду контролировать каждый шаг. Ваше лечение.
— Спасибо… вы ведь в отпуске были, а потратили время на меня…
— А на кого же еще? Вы замечательная женщина. И дочка у вас, я слышал, умница.
Шли они медленно, и разговор как-то сам собой завязался непринужденный.
— А у вас семья есть, Константин Викторович?
— Был сын. Подросток уже. Живет с матерью, в другом городе. Мы… разошлись.
Лизавета остановилась, с трудом веря, что этот добрый, отзывчивый человек одинок.
— Как же так?
— Да ничего страшного. Бывшая жена — талантливый хирург, ее в столицу позвали. Карьера… Я же остался здесь. Доктор я, что называется, районного масштаба, — улыбнулся он без тени горечи.
— Два хороших человека… и разные дороги.
— Бывает. А вам, я слышал, досталась недобрая свекровь.
— Да… упрекала, что слаба здоровьем… А я и правда не всякую работу могу.
— Какая же это слабость — пережить такое и остаться доброй? Это сила, Лизавета. Большая сила.
Дома только и разговоров было о докторе Леонтьеве. Лизавета ловила себя на том, что все чаще вспоминает его тихий голос, внимательный взгляд, спокойную уверенность.
Анисья как-то, слушая дочь, вытерла слезу.
— Ты чего, мама?
— Да вот думаю… случись со мной что — и есть у тебя теперь надежный человек. Спокойна душа моя.
И Лизавета поняла, что это чувство — совсем не то, что было с Прохором. Не было бури, не было слепого обожания. Было тихое, глубокое понимание, доверие и та самая надежная опора, которой ей так не хватало всю жизнь.
А тем временем в родном селе жизнь шла своим чередом. Акулина смотрела на округлые формы Надежды и качала головой:
— Пора бы уже сынка родить, Прохор наследника ждет.
— Успеем еще, мама, не ваша забота, — отмахивалась та. — Я Людку на ноги поставлю сперва.
И вскоре грянула новая весть: Прохор с Надеждой решили строить свой дом. Акулина всплеснула руками:
— Да как же я одна-то останусь?
— Не ребенок маленький, справитесь, — резко отвечала Надежда. — Прежнюю-то невестку извели, теперь и до меня добрались?
— Не болтай! Сама ушла, хворая!
Разговор подслушал Прохор, стоявший в сенях. Сердце его сжалось от внезапной, острой боли.
— И ты, мама, хороша… Все суетилась, чтобы на Надежде женился. А теперь пожинай. И я… я дурак, не пошел тогда за Лизой, не вернул…
— Да где она теперь, с дочкой… Может, и в живых-то нет… А у тебя семья, хоть и с характером. Сыночка бы вам…
Но сына так и не родилось. Дочка Людмила росла, пошла в школу. А Прохор, глядя, как жена варит малиновое варенье, все чаще вспоминал тот давний день, испуганные глаза и легкость на своей руке. И тихую, исчезнувшую навсегда Лизавету.
Прошло тридцать лет. Место, где стоял дом Анисьи, заросло бурьяном и молодыми березками. И село поредело, будто усохло. Медведей в этих лесах уже не встречали, да и за малиной мало кто ходил — свои сады у всех были.
В областном доме культуры в тот день было многолюдно и торжественно. Награждали передовиков производства со всего края. Среди них была и Людмила Прохоровна Тетерина, доярка из совхоза «Лукьяновский». Сидела она, стараясь держаться с достоинством, и ловила на себе восхищенные взгляды земляков.
И не ведала Мария, сидевшая через несколько рядов, что рядом — ее сестра, никогда не виданная. Когда объявили Людмилу, Маша зааплодировала, уловив знакомое название села — оттуда были ее мать и бабушка. А потом назвали и ее саму — Марию Прохоровну Соколову, зоотехника. Идя по проходу, она почувствовала на себе пристальный взгляд той самой Людмилы.
В фойе, после церемонии, они нашли друг друга почти сразу, будто вела их какая-то незримая нить.
— Вы… из Лукьяновки? — неуверенно спросила Маша.
— Из Лукьяновки, — кивнула Людмила, и в глазах ее вспыхнуло что-то трепетное. — А я заметила… отчество у нас одинаковое. Девичья фамилия — Тетерина.
— И у меня… Тетерина. И мама моя оттуда, из ваших мест.
Так, заговорив, они просидели до самого конца концерта, забыв обо всем на свете. Узнали, что отец их, Прохор, умер пять лет назад от сердца. Что Акулина Федосеевна ушла раньше. Что у Людмилы своя семья, дети. И у Марии — тоже.
Расставаясь, обменялись адресами, пообещав писать. И в душе у каждой осталось странное, щемящее чувство — будто нашлась потерянная часть пазла, но вставлять ее в свою картину мира было уже некуда.
Дома, раздавая детям гостинцы, Маша рассказала все матери. Варвара (так теперь звали Лизавету, взявшую после замужества имя, данное при крещении) слушала молча, а потом тихо сказала:
— Ну, вот и все… Прохорушка… Силен был, да сердце, видно, не выдержало. Судьба.
— Мам, ты не расстроилась?
— Нет, доченька. Прошлое — оно как сон. Добрый сон, местами страшный. А у меня жизнь хорошая, настоящая. Если б не уехали тогда, не встретила бы я Константина. Спасибо ему, выходил меня, поставил на ноги.
Маша обняла мать. Константин Викторович стал для нее настоящим отцом, мудрым и любящим.
— Может, съездить тебе туда? Навестить сестру? — спросила Варвара.
— Нет, мама. Не тянет. Может, когда-нибудь… А сейчас у меня тут жизнь, семья, работа. Санька мой, ребятишки… Им и живу.
— Как знаешь, родная. Душа сама дорогу выбирает.
Вечером собрались все за большим столом: Маша с мужем Александром и детьми, Константин Викторович, их общий сын Иван, студент-медик, и старший сын Константина от первого брака Владимир с женой. Шумно, весело, тесно от смеха и разговоров.
Варвара, наблюдая за этой пестрой, счастливой картиной, вдруг поймала себя на мысли, что в сердце ее нет ни боли, ни обиды. Лишь тихая, светлая грусть по несбывшемуся и безмерная благодарность за то, что есть. Пройдя через страх, потерю и болезнь, она обрела то, что важнее страсти — глубокое, спокойное счастье, построенное на взаимном уважении, доброте и тихом, ежедневном труде души.
За окном спускался мягкий летний вечер, наполненный стрекотом кузнечиков и запахом скошенной травы. И казалось, сама жизнь, мудрая и неторопливая, текла здесь, в этой комнате, полной света и детского смеха, утверждая простую и вечную истину: самые прочные дома строятся не из бревен, а из любви и прощения, а самые светлые судьбы плетутся не из громких страстей, а из тихих, незаметных нитей доброты, терпения и веры в то, что после самой темной ночи всегда наступает рассвет.
