«Ты теперь уголовница, дорогая!» — эти слова, сказанные с ледяной ухмылкой, стали началом её кошмара. Предательство пришло из дома, а улика лежала в её собственной сумке
В предрассветной тишине театра было особенно слышно дыхание старых стен. Виолетта Арбенина стояла в центре пустой сцены, ее ладони лежали на бархате занавеса, впитывая вековую пыль. Она чувствовала это пространство кожей — каждый скрип половиц, каждый луч света, пробивающийся скрипучими окнами фойе. Это было ее царство, ее крепость и храм вот уже пятнадцать лет. Но в последние недели воздух здесь стал густым, тягучим, будто перед грозой. Коллеги перешептывались за кулисами, внезапно умолкая при ее появлении. Давление менялось.
В тот день все началось с неестественной предупредительности мужа. Арсений, обычно погруженный в газетные сводки бирж, сам накрыл утренний стол. Серебряный кофейник блестел, как на парадном приеме.
— Выпей, Виола, совсем ты побледнела в последнее время, — произнес он, но взгляд его скользил по поверхности вещей, не задерживаясь. — Кстати, Лидия просила заглянуть к ней до репетиции. Говорит, нужно обсудить будущее сезона. Твой мюзикл, кажется, под вопросом.
Виолетта медленно помешала ложечкой в чашке. Фарфор звенел тонко, почти музыкально, но в этом звоне слышалась фальшь.
— С каких пор художественный руководитель обсуждает репертуар с моим мужем, а не со мной? — спросила она, поднимая глаза. Глаза Арсения были пусты, как два полированных агата.
— Мы же одна команда, дорогая, — он отхлебнул кофе, отвернувшись к окну, за которым спал серый город. — Лидия беспокоится. Ты знаешь, место главного режиссера освобождается. Ты — естественный претендент, но и у нее есть свое видение.
Она не ответила. В гардеробной, собирая портфель с партитурами, она ощутила — баланс изменился. Едва уловимо, на вес нескольких нотных листов. Человек со стороны не заметил бы, но ее руки, годами взвешивавшие декорации и реквизит, помнили точный вес каждой вещи. Сумка была чуть тяжелее.
Припарковав машину в тени лип у заднего входа, Виолетта надела тончайшие шелковые перчатки — реликвию из прошлой жизни, о которой здесь не знал никто. Она расстегнула внутренний карман портфеля. Среди эскизов костюмов и пометок дирижера лежал небольшой конверт из плотной бумаги. Внутри — несколько бледно-розовых таблеток, похожих на леденцы.
— Статья о хранении, — тихо произнесла она, и слова повисли в затхлом воздухе машины. — Крупный размер. Без цели, конечно, но при желании можно пришить и сбыт.
Она не стала избавляться от находки. Голос из прошлого, строгий и четкий, приказал: «Фиксируй». Виолетта достала старый телефон, никогда не появлявшийся в театре, включила камеру. Запечатлела положение конверта, аккуратно извлекла содержимое и заменила его на безобидные витамины, купленные в аптеке по дороге. Настоящие же таблетты переложила в миниатюрную шкатулку из черного дерева.
Войдя в театр через потертую дубовую дверь, она сразу увидела их: Лидия и Арсений стояли у мраморной лестницы, о чем-то быстро беседуя. Увидев Виолетту, золовка широко улыбнулась, но глаза остались неподвижными.
— Виола, солнце мое! Наконец-то. Зайди в мой кабинет, нужно срочно поговорить. Всего на минуточку, — Лидия поправила жемчужное колье и поплыла в сторону административного крыла.
Арсений проводил жену долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни капли тепла — только холодный расчет шахматиста, видящего выигрышный ход.
В кабинете Лидии пахло старыми книгами и дорогими духами с нотой увядающих роз. На резном столе лежала папка с грифом «Секретно».
— Понимаешь, милая, — начала Лидия, садясь в кресло с видом мученицы, — по театру ходят неприятные разговоры. Будто бы ты используешь наши гастрольные маршруты для… скажем так, не совсем культурного обмена. Арсений в отчаянии.
— Арсений в отчаянии? — Виолетта опустилась на край стула, не выпуская портфель из рук. — От того, что я ночами пишу партитуры, или от того, что его долги в теневых клубах скоро станут достоянием прессы?
Лидия на секунду замерла, но тут же собралась.
— Не будь резка. Мы предлагаем тебе достойный выход. Подаешь заявление по состоянию здоровья, и мы забываем этот неприятный инцидент. Иначе…
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Арсений в сопровождении двух мужчин в строгих костюмах. Их осанка, сдержанные движения выдавали в них людей из органов.
— Прости, — голос Арсения дрожал от наигранной скорби, — я больше не мог молчать. Виолетта, я нашел это в твоем бюро… Побоялся сказать сразу… А потом увидел, как ты прячешь это в портфель.
Один из мужчин шагнул вперед.
— Подполковник Левин. Поступила оперативная информация. Прошу предъявить содержимое вашей сумки для досмотра.
Арсений сделал шаг вперед, и его лицо исказила торжествующая улыбка.
— Теперь ты в беде, дорогая! — почти прошептал он. — Не сопротивляйся, будет проще.
Виолетта посмотрела на подполковника, затем на мужа. Внутри не было страха — лишь ледяное спокойствие профессионала, наблюдающего за топорной самодеятельностью.
— Подполковник, — голос ее звучал ровно и глубоко, как виолончель, — я бы на вашем месте не спешила. Прежде чем осматривать мой портфель, вы должны знать: эта сцена записывается. На три независимых носителя.
Лидия побледнела. Арсений фыркнул, не понимая, что ловушка захлопнулась, но для него.
Левин замер. Рука, уже тянувшаяся к портфелю, остановилась. Упоминание записи в их кругу всегда было красным флагом.
— Какие записи? — Арсений нервно провел рукой по волосам. — Она блефует! Обыскивайте, там точно есть компромат!
— То есть ты, Арсений, видел, как я кладу нечто запрещенное в портфель, но вместо вызова полиции домой, дождался, пока я пройду через весь театр и окажусь здесь? — Виолетта чуть склонила голову. — Любопытная тактика. Хочешь прицепиться к «сбыту» на рабочем месте? Это уже серьезнее.
— Я… я был в шоке! Не верил! — Арсений отступил к книжному шкафу.
— Гражданка Арбенина, — Левин нахмурился, — ваши заявления — ваше право. Но у нас есть основания. Откройте портфель.
В углу кабинета Лидия судорожно теребила жемчужное колье. Она знала: если скандал коснется репутации театра, попечительский совет сметет их всех без сожаления.
— Показывай, Виола, — выдавила она. — Не усугубляй.
Виолетта медленно расстегнула замок. Движения ее были грациозны, как в медленном танце. Она извлекла тот самый конверт.
Арсений ринулся вперед.
— Вот! Видите? Розовые таблетки! Подполковник, действуйте!
Левин взял конверт, поднес к свету. Опытный взгляд отметил несоответствие — форма, цвет, текстура…
— Вы уверены, Арсений Дмитриевич, что это именно то, о чем вы заявили? — спросил он тихо.
— Абсолютно! — выкрикнул Арсений. — Она давно этим промышляет! Я молчал, пытался спасти семью!
Виолетта наблюдала за ним с холодным интересом ученого, видящего подтверждение гипотезы.
— Тогда у меня вопрос, — она достала из внутреннего кармана пиджака миниатюрный диктофон. — Почему на записи из нашей гостиной, сделанной сегодня на рассвете, ясно слышно, как ты говоришь Лидии: «Подбросил, она не заметит. Вызывай своих людей к десяти, пусть берут ее в кабинете»?
Тишина в комнате стала физически ощутимой. Лицо Арсения покрылось мелкими каплями пота.
— Это… подлог! — прохрипел он.
— Подлог — это твое существование, Арсений, — отрезала Виолетта. — Подполковник, таблетты в конверте — обычные витамины. Я заменила их, обнаружив «сюрприз». А настоящие… — она положила на стол черную шкатулку. — На них — отпечатки того, кто их упаковывал. И это точно не мои. Я много лет работала в отделе культурных связей при МВД, Арсений. Привычка к осторожности — вторая натура.
Левин изменился в лице. Упоминание ведомства подействовало безотказно. Он понял, что ввязался не в рядовую проверку, а в грязную интригу с подставой бывшего сотрудника.
— Подполковник, — Виолетта приблизилась к нему. — Предлагаю разумный выход. Вы составляете протокол, изымаете записи и эту шкатулку на экспертизу. Увидим, чьи там отпечатки. Арсения? Или, возможно, Лидии, которая на прошлой неделе посещала частную клинику, выписывая рецептурные препараты схожего состава?
Лидия вскрикнула.
— Я не прикасалась! Это Арсений принес! Он сказал, что все продумано!
— Молчи! — рявкнул Арсений, оборачиваясь к сестре. — Ты сама жаждала ее места! Ты и достала эту дрянь через своих поклонников!
Они закричали одновременно, обвиняя друг друга, забыв о присутствии остальных. Картина была классической: соучастники разваливались при первой же угрозе реальных последствий.
Виолетта стояла, скрестив руки. Она видела, как Левин достает блокнот. Его движения стали четкими, решение принято.
— Так, — его голос перекрыл шум. — Всем оставаться на местах. Лидия Семеновна, вызывайте службу безопасности театра. Но не для гражданки Арбениной. Для себя и брата. Будем оформлять заведомо ложный донос. И, кажется, здесь просматривается еще и организация провокации.
В этот момент в кармане Виолетты завибрировал телефон. Сообщение от председателя попечительского совета: «Виолетта, что за задержка? Меценаты из Вены ждут презентации нового сезона в Изумрудном зале».
Она взглянула на мужа, который теперь сидел, сгорбившись, похожий на сдувшуюся куклу. Жалкое зрелище.
— Презентация будет, — тихо сказала она, — но с неожиданными изменениями.
В коридоре послышались шаги — подходила охрана и вторая группа из органов.
Виолетта подошла к столу Лидии, взяла лист фирменного бланка.
— Пиши, Лидия. Заявление об отставке. По собственному желанию. Сию минуту. А ты, Арсений… — она посмотрела на него. — Ключи от особняка на стол. Те, что ты «забыл» вернуть вчера.
— Виола, прости, меня ослепила жадность, я вложился в провальный фонд… — он попытался схватить ее руку, но она отстранилась.
— Провальный фонд? — она покачала головой. — Ты поставил на ложную ноту, дорогой. И твоя партия окончена.
В дверь постучали. Трижды, весомо.
— Входите, — сказала Виолетта, поправив шелковый шарф.
Вошли двое сотрудников театральной охраны и еще двое в штатском. Арсений инстинктивно съежился.
— Подполковник Левин, — обратилась к нему Виолетта, игнорируя бормотание мужа, — передаю вам флеш-накопитель с записями домашнего видеонаблюдения и облачные доступы. Там зафиксирован момент, как Арсений вскрывает мой сейф с архивными материалами и изымает пустые упаковки от лекарств. Видимо, решил «дополнить» картину.
Лидия, чье лицо стало восковым, дрожащей рукой подписала заявление.
— Я… я лишь помогала брату, — прошептала она. — Он сказал, что ты разоряешь семью, что у тебя опасные связи…
— Ты помогала совершить преступление, Лидия, — Виолетта взяла заявление. — Злоупотребление служебным положением. Подполковник, проверьте телефон Арсения. Там переписка с персонажем под ником «Аптекарь». Думаю, вашим коллегам будет интересно проследить эту цепочку.
Арсений вскочил. В его глазах бушевала паника.
— Виолетта, нельзя! Мы же семья! Я исправлюсь, я…
— Семья? — она подошла так близко, что увидела каждый мелкий дефект его идеально выбритой кожи. — Семья — это те, кто поет в унисон, а не подстраивает фальшивые ноты, чтобы занять дирижерский пульт. Твои вещи уже ждут у служебного входа. Замки в особняке сменены. Помнишь, дом куплен на гонорары от моей первой европейской постановки до нашей свадьбы? Ты едешь не домой. Ты едешь разбираться с последствиями.
Когда щелкнули наручники, звук показался Виолетте финальным аккордом в диссонансной симфонии ее брака. Она смотрела, как Арсения уводят по длинной галерее портретов основателей театра. Лидия шла следом, спотыкаясь о собственные каблуки.
Час спустя в Изумрудном зале, под потолочными фресками с музами, Виолетта положила перед попечителями не только план нового сезона, но и детальный финансовый аудит, раскрывающий схемы присвоения средств, которые годами виртуозно выстраивали Лидия и Арсений. Они хотели не просто ее сместить — они пытались замести следы воровства.
— Вы знали? — спросил седовласый председатель, глядя на цифры.
— Чувствовала диссонанс. Поэтому три месяца назад начала собственное расследование. Старая привычка — доверять только фактам, а не нотам в чужой партитуре.
Поздним вечером она осталась одна в своей репетиционной зале. Тишина была густой, насыщенной, как после мощного финального аккорда. Она подошла к роялю, провела пальцами по клавишам, не нажимая. Сняла с шеи жемчужное колье — подарок Арсения на годовщину — и положила в футляр. На безымянном пальце остался бледный след от кольца, которое она сняла и оставила на краю фонтана в театральном дворе.
Ночь опустилась на город бархатным покрывалом. Виолетта стояла у высокого окна в пустом зрительном зале, глядя на огни, мерцающие, как рассыпанные бриллианты. Она ощущала не пустоту, а странное, щемящее освобождение. Годы попыток вписаться в чужую партитуру, сыграть роль «удобной» жены и смиренной коллеги, наконец, окончились. Эта игра в нормальность едва не стоила ей всего.
Она поняла: предательство — это не внезапный аккорд. Это тихая, подспудная какофония, которая зреет в мелких уступках, в проглоченных правдах, в отказе слышать собственный голос. Арсений не изменился в одночасье — он всегда был таким, просто она разрешила себе не видеть фальши за изящными манерами и дорогими костюмами. Теперь маски упали, и под ними не оказалось ничего, кроме пустого тщеславия и мелкого расчета.
Завтра начнутся судебные тяжбы, адвокаты Арсения будут выпрашивать снисхождение, а Лидия — выставлять себя жертвой. Но Виолетта знала: этот спектакль она доведет до конца. Настоящие профессионалы сцены не уходят — они просто меняют декорации, чтобы сыграть свою главную роль.
Она медпенно спустилась в пустой зрительный зал, прошла по проходу к самой сцене и поднялась на нее без лестницы, легко, как в молодости. Софиты были погашены, только дежурный свет синим призраком освещал гигантское пространство.
И тогда Виолетта начала танцевать. Без музыки, в тишине, нарушаемой лишь шорохом ее платья по старым половицам. Она танцевала историю своего освобождения — медленные, величавые па, стремительные повороты, легкие прыжки, от которых вздымалась легкая пыль. Это был танец для себя, для этих стен, для призраков всех, кто когда-то выходил на эти подмостки с открытым сердцем.
Когда она закончила, встав в позе, будто принимая незримые аплодисменты, с верхней галерки донесся одинокий хлопок. Потом еще один, и еще. Виолетта замерла, присмотрелась. На самом верху, в царстве теней, сидел старый сторож театра, Федор Савельевич, тот самый, что помнил еще ее первые шаги здесь. Он хлопал медленно, уважительно, как хлопают великим артистам после особенно пронзительного монолога.
Она сделала глубокий реверанс в его сторону, в сторону пустых кресел, в сторону своего прошлого и будущего. Потом выпрямилась, откинула волосы со лба и улыбнулась — впервые за много месяцев искренне и светло.
Завтра будет новый день. Новый сезон. Новая партитура, которую она напишет сама — без фальшивых нот и чужого дирижирования. А в душе, где недавно бушевала буря, воцарилась та особенная, звонкая тишина, что бывает только в театре перед поднятием занавеса — тишина, полная ожидания чуда.
И она знала: самое главное представление ее жизни только начинается.
