Сожгла свою свёкровь в 1941-м. Не спичкой, а её же ненавистью. Мы с мужем сбежали от неё на фронт — и это была лучшая в жизни эвакуация
Тень от бревенчатой стены падала густая и прохладная. Алевтина опустилась на перевернутое корыто, смахнула с влажного лба платок и закрыла глаза. Воскресный покой был обманчив; выходной всегда оказывался длиннее и труднее будней. С рассвета — полы, печь, тяжелые ведра с колодезной водой, а после — бесконечные грядки. Теперь же предстояло убрать весь лук, перебрать и связать его в косы. И над всем этим — незримое, но ощутимое присутствие Агнии Петровны.
Свекровь с первого дня встретила ее молчаливым холодом. Это была ревность, глубокая и жгучая, матери, отдавшей сыну-последышу всю свою нерастраченную нежность. Владислав был младшим, долгожданным, названным в честь деда-чапаевца. Агния Петровна растила его для себя, а он привел в дом чужачку. За глаза она звала ее не иначе как «та», ворча на судьбу и несправедливость дочерям. Те лишь переглядывались, зная крутой нрав родительницы, и по-доброму жалели молодуху, успевшую вовремя создать свои семьи.
Молодые верили, что со временем лед растает. Они были так счастлины друг с другом в своей маленькой комнатке, что думали — этого света хватит, чтобы осветить и другие углы большого дома. Но Агния Петровна лишь крепче сжимала уста в тонкую ниточку, находя новые поводы для укоров. Ее излюбленной присказкой было: — Порядок знаю я. Годы мои — что дороги, по ним шла, потому и ведать должна.
Мечтали они уехать, начать свое хозяйство. Однако случилась беда — родительский дом Алевтины, что в соседней деревне, поглотил пожар. Отец с матерью нашли пристанище у младшей дочери, в тесной избе, где семеро ребятишек звенели, как маков цвет.
Детей у Алевтины с Владиславом не было, хотя семейная жизнь перешагнула уже за второй год. Свекровь, бросая косые взгляды, шептала что-то о бесплодной яблоне.
— Алевтина! Где пропадаешь? — донесся из-за угла резкий, привычный окрик.
— И минуты покоя, — тихо выдохнула девушка, отряхивая подол заплатанного ситцевого платья. — Я здесь, Агния Петровна. Что нужно?
— Чем занята-то?
— Передышку брала.
— Какую еще передышку? — руки уперлись в широкие бока. — С чего усталость-то? Утро ясное, день светлый.
— Кажется, я не на лавке сидела с утра. Руки не знали покоя.
— И-и, замаялась, голубка, — голос зазвенел фальшивой жалостью. — Трех человек белье постирать да щи наварить — разве труд? Забава. А я в твои годы — двое ребятишек на руках, хозяйство, да муж на побегушках. Вот где работа настоящая была, — указательный палец взметнулся к небу. — Ты бы силой своей девичьей дорожила, коль дитя не сподобилась дать, так хоть в доме усердие показывай. Лук не забыла?
— Помню. Половину убрала уже.
— Пойдем, так уж и быть, подсоблю.
Алевтина внутренне сжалась. Теперь не будет тихого часа на огороде под жужжание шмелей, под собственное тихое напевание. Вместо этого — непрерывный поток замечаний. Молча вздохнув, она взяла плетеный короб и двинулась к грядкам. Чтобы не слышать язвительных комментариев, она ушла в себя, в воспоминания о ласковых руках матери, о запахе яблок в их старом саду. Ловко выбирая из рыхлой земли упругие луковицы, она складывала их ровными рядами.
К вечеру, обрезая сухие перья на крыльце, она наблюдала, как солнце, словно расплавленный мед, растекается по краям неба.
— Владь, — прошептала она поздно ночью, прижавшись щекой к мужниному плечу. — А если бы нам свою избу поставить?
— Сам о том же думал. С лесозаготовки предложение поступило — трактористом на год. Хотел сказать, да не знал, как ты отнесешься… Часть расчета лесом взять можно. Пятистенок сложить.
— Год… Это долго. Остаться мне тут одной с матерью твоей… Тяжело.
Владислав задумчиво смотрел в темноту, потом обнял ее крепче.
— Вместе поедем. Повара везде нужны. Завтра к председателю — прошение писать.
До самого рассвета строили они воздушные замки: где дом поставят, как окна на солнце выведут, каким будет огород.
Но утро принесло горькое разочарование. Председатель, суровый мужчина с усталыми глазами, покачал головой.
— Владислава отпустить могу, по разнарядке. А тебя, Алевтина, нет. Кто здесь работать будет? У каждой своя забота, каждая при своем месте. Не по своей воле решение принимаю.
Обратная дорога молчаливой была. Слезы катились по щекам Алевтины, горячие и соленые.
— Милая, не плачь. Откажусь от поездки. Как-нибудь сами…
— Нет! — она резко обернулась, глаза ее блестели. — Поезжай. Год как-нибудь переживу. Это же только год…
За вечерним столом Агния Петровна устроила представление: хваталась за сердце, голосила о черной неблагодарности. Но дети знали эти театральные приемы. Когда слезы не возымели действия, гнев обрушился на Алевтину.
— Мама, вини не ее, а себя, — тихо, но твердо произнес Владислав.
— Себя? Я? Это она в голову тебе всякие глупости вбивает! Отдельный дом захотела, старуху мать бросить!
— Мама, хватит. Дай срок — ровно год. Пересмотри свое отношение к моей жене. Вернусь — либо мир в доме будет, либо мы уйдем. Решение за тобой.
Почти год прошел с той поры. Письма, пахнущие лесом и тоской, летели туда и обратно. Агния Петровна притихла, избрав тактику демонстративного молчания. Она перемывала уже чистое белье, подметала заново вымытый пол, громко вздыхала, но не говорила ни слова. Алевтине было легче дышать. Еду она ела молча, причмокивая, порой прося добавки, но ни разу не похвалив. Слова сына, видимо, запали в душу.
А потом грянула беда, перевернувшая все жизни. Война. Страх за Владислава, который должен был вот-вот вернуться, стал вечным спутником. Он приехал в августе, а через неделю пришла повестка.
— Поеду с тобой в военкомат, — заявила Алевтина без тени сомнения.
— Опомнись! Ты куда?
— С тобой. Мне здесь больше нечего держаться.
В кабинете начальника, пропахшем махоркой и краской, она неожиданно для себя произнесла:
— Товарищ военком, а мне в его часть можно? Поваром или санитаркой. Мать меня кое-чему научила.
— Ира, замолчи! — Владислав был в ужасе.
— А почему, собственно, нет? — военком, седой полковник, пристально взглянул на нее. — Рвение похвально. Детей нет? Будет вам направление.
Выйдя на улицу, Владислав не сдерживался:
— Что ты наделала? Зачем?
— Владя, я год по тебе сохла. И теперь отпустить не могу. Если суждено, то вместе. Дело сделано.
Агния Петровна, узнав, заломила руки. Про невестку не спросила ни разу, лишь на прощание, сжав губы, бросила:
— От работы домовой сбежать решила. Ну что ж, дай бог, чтоб там пригодилась.
Ангел-хранитель, казалось, взял их под свое крыло. Владислав был дважды ранен, Алевтину лишь слегка оцарапало осколком. Она варила кашу на полевой кухне, а в перерывах между боями перевязывала раненых, вспоминая материны уроки. Ее ценили, уважали. В конце сорок третьего ей вручили награду «Отличный повар». Потом прислали помощника, веселого узбека Рашида, и она сосредоточилась полностью на санчасти.
Однажды в жестоком бою Владислава тяжело ранило в живот. Не помня себя от ужаса, но с удивительной четкостью в движениях, она оказала первую помощь, погрузила его на повозку и под огнем погнала лошадь к дальнему госпиталю. Врачи потом сказали: еще минут пятнадцать — и все было бы кончено.
Очнувшись, Владислав написал матери длинное письмо, подробно описав, как жена спасла ему жизнь. В ответ, кроме пожеланий здоровья сыну, пришла и записка на отдельном клочке, корявым почерком: «Алевтина. Спасибо тебе за сына моего. Как мать тебе благодарна. Возвращайтесь целыми. Берегите друг друга.»
Эти простые слова Алевтина читала, сидя на барачной койке, и слезы текли сами собой, смывая года накопленной горечи.
Владислав вернулся в строй, а в апреле сорок пятого Алевтину стала мутить по утрам. Пожилая чешка, врач в прифронтовом госпитале, развела руками и улыбнулась: — Вы, милая, на третьем месяце. Будите отца.
— Как же я не заметила-то? — ахнула Алевтина.
— Других забот хватало, — обнял ее Владислав, и в его глазах светилась новая, трепетная надежда. — Войне конец, а у нас, милая, начало.
Домой они вернулись с победой, с наградами на груди, с огромной тайной. Идя по знакомой дороге, они держались за руки, и казалось, что даже воздух родного края пьянит от счастья и покоя.
Во дворе они застали Агнию Петровну. Та сидела на лавке с соседкой и, жестикулируя, о чем-то оживленно говорила.
— Твои-то где?
— Писали из Германии. А теперь тишина, месяц весточки нет.
— Мой-то с сорок третьего в пропащих числится. Не надеюсь уж.
— Ты молись! Я вот за своих молюсь. За всех.
— И за невестку? Брось!
— И за нее. Пусть и не сноха мне по душе была, но человек. И сыну жизнь отдала. Две медали у нее… Ладно, пойдем щи хлебать, наварила.
— А нам-то нальешь? — шагнув во двор, громко спросил Владислав.
Свекровь ахнула, и лицо ее расплылось в беззубой улыбке. За столом они рассказывали о пережитом, а Агния Петровна кивала, не отпуская сыновней руки.
— Слава богу, что вернулся.
— Только я? — сын поднял бровь.
— Ну и… что Алевтина с тобой. Тоже хорошо. Отдыхайте. Завтра родню созовем.
Алевтина встала, чтобы выйти, и вдруг побелела, схватившись за рот. Она выбежала в сени.
— Владя! Да что это с ней? От моей стряпни? Да я щи на совесть варила! — возмутилась свекровь.
— Мама, щи чудесные. Просто Аля… она в положении нашем.
Агния Петровна замерла, будто не расслышала.
— Как? В каком?
— Ребенка ждем. Хотели сказать, да ты с порога опять…
— Сын… — голос ее дрогнул. — Да я… Я просто… Ты весь в ней, для тебя она первая, а я, мать-то, на задворках.
— Мама, что за ерунда? Разную любовь меришь одним аршином. Я вас обеих люблю, каждой по-своему. Сильно.
Агния Петровна смотрела на него широко раскрытыми глазами, и что-то в них надломилось, отступило. Она молча вышла во двор, намочила у кадки край платка и, вернувшись, протянула Алевтине.
— Держи, милая. Утрись. Пойдем, я тебе мятного отвару приготовлю, мне в свое время помогало.
И Алевтина, все еще бледная, взяла платок и послушно пошла за ней, впервые за долгие годы чувствуя не тягость, а осторожную, почти неловкую заботу.
Родился мальчик, нареченный Василием. Бабушки, забыв былые распри, наперебой давали советы, спорили о пеленках и прикорме.
— Владя, отношения вроде наладились, а уежать хочется по-прежнему, — призналась как-то Алевтина.
— Поздно, — усмехнулся муж. — Лес-то мы твоим родителям отдали, на дом новый. И поверь, от бабушкиной опеки никуда не деться. Терпи, ладная. Все наладится.
Однажды, проходя мимо открытого окна, Алевтина услышала привычный перезвон сплетен. Агния Петровна с той же соседкой сидели на лавке.
— А невестка-то твоя?
— С ребенком возится.
— И мы с ребятами управлялись. Негоже тебе, старухе, на речку с бельем таскаться.
— Устает она… Малый-то крикливый, Васенька, весь в отца. Я ее раньше… Не ценила. Думала, отнимает. А она и белье отстирает так, что снег белее, и в избе чистота, и стряпает… Я бывало, язык проглочу, а похвалить скуплюсь. Глупая. Если б лаской ее встретила, может, и не сбежала бы она тогда на войну от меня, не томилась бы одна. Ладно, Зин, пойду, помогу Васю искупать, череду заварю, комары его искусали.
Алевтина отступила от окна, и сердце ее наполнилось тихим, светлым теплом. Она вошла в избу как раз в тот момент, когда свекровь доставала из чулана заветный мешочек.
— Может, ромашкой лучше? — осторожно спросила она.
Агния Петровна привычно уставила руки в боки.
— Я старше! Я лучше знаю, что младенцу подходит!
— А я мать! — вдруг парировала Алевтина, и в глазах ее играли искорки. — И я лучше знаю, что моему сыну нужно.
И тогда Агния Петровна не нахмурилась, а рассмеялась, и смех ее был уже не колючим, а мягким, грудным.
— Ну раз так, давай ни тебе, ни мне — заварим и то, и другое. Вдвоем.
—
Земля, политую потом и слезами, рано или поздно посещает благодать. Агния Петровна нашла в себе силы попросить прощения, открыто и без оговорок. И с удивлением обнаружила, что сын стал ближе, а в доме, где воцарился мир, стало светлее и просторнее. Она поняла, как много времени потратила на выстраивание ненужных стен, за которыми оставалась в одиночестве.
А когда у Алевтины и Владислава родились еще две дочки и сын, Агния Петровна стала их главной и самой неутомимой нянькой. Она отгоняла от невестки любую напасть и любую дурную молву, став ее самым верным защитником. Вся ее нерастраченная, кипучая энергия ушла в сад, где под ее руками цвели яблони, и в песни, которые она пела внукам долгими летними вечерами.
И сад этот, разбитый их общими руками на краю деревни, стал лучшей метафорой их жизни. Из разных, на первый взгляд несовместимых саженцев — терпкой рябины, сладкой яблони, могучего клена — выросла удивительная гармония. Корни их сплелись под землей, поддерживая друг друга, а кроны, касаясь ветвями, создавали общую, надежную тень, под которой так хорошо мечталось, смеялось детворе и тихо шептались, вспоминая прошлое, уже поседевшие Алевтина и Владислав. В этом саду не было места для сорняков обиды; здесь цвел только мир, выращенный терпением, политый слезами и согретый поздним, но таким ярким солнцем взаимного понимания.
