Её муж таскал всех баб в колхозе, включая лучшую подругу, но война дала всем по щщам: история про слезы у реки, секрет в письмах с фронта и новый шанс для тех, кто умеет ждать и не прощает подлость
Он услышал отдалённый, но чёткий стук копыт о твёрдую землю. Леонид отложил в сторону удилище, прислушался. Звук нарастал, и вскоре из-за поворота лесной тропы, огибавшей речной изгиб, вынесся вороной конь. Он летел, будто не касаясь земли, его грива развевалась тёмным пламенем, а в седле, слившись с ним в едином стремительном порыве, сидела женщина. Леонид узнал её с первого взгляда — это была Лидия. Он лишь успел вдохнуть, чтобы позвать её, но она уже промчалась мимо, оставив за собой лишь облако пыли и тревожное чувство в его душе. Он знал, куда она скачет. И знал, что сейчас у берега старой ивы вновь будут литься беззвучные слёзы.
Он не спеша пошёл вдоль воды, по едва заметной тропинке, которую знал с детства. Воздух был напоён запахом влажной земли и цветущего донника. Солнце клонилось к закату, окрашивая речную гладь в медные тона. Пройдя с полсотни шагов, он увидел привязанного к ольхе коня. Животное мирно щипало траву, лишь изредка беспокойно взмахивая хвостом. А затем донёсся звук, от которого сжалось сердце. Не крик, а скорее приглушённый стон, полный такой боли и беспомощности, что Леонид ускорил шаг.
Он нашёл её на самом краю обрывистого берега. Она сидела, подтянув колени к подбородку, и лицо её было скрыто в коленях. Плечи вздрагивали. Под ногой у Леонида хрустнула сухая ветка, но она не обернулась. Она знала, кто пришёл. Это место было их общей тайной с тех пор, как они, будучи детьми, строили здесь шалаш из ивовых прутьев. Неподалёку, в маленькой заводи, он теперь часто рыбачил, находя уединение от шумного мира и от своей доброй, но бесконечно говорливой жены Анфисы.
Он молча опустился рядом на траву, почувствовав её дрожь. Обнял её за плечи легко, по-братски, дав время собраться с мыслями. Тишина между ними была тёплой и понимающей.
– Снова? – наконец тихо спросил Леонид, и в его голосе прозвучала не злость, а бесконечная усталость. – Снова он?
Лидия кивнула, не поднимая головы. Потом вытерла лицо краем платка и откинула назад тяжёую, выбившуюся из косы прядь волос. На её скуле отчётливо проступал тёмный, свежий синяк. Леонид сдержал резкое движение, лишь пальцы его невольно сжались в кулаки.
– Это что? Он посмел поднять на тебя руку?
– Сама виновата, – прошептала она, и голос её был похож на шелест сухих листьев. – Не надо было лезть.
– Говори, Лида. Всё говори.
– Работу сегодня раньше закончили… Сено сложили в стога. Я решила зайти к нему, в тракторный сарай, сказать, что ужин буду раньше готовить. А он… – голос её сорвался, превратился в сдавленный шёпот. – За сараем, в тени. С Прасковьей. На самом сене…
Она снова закрыла лицо руками. Леонид смотрел на её согнутую спину, на тонкие запястья, и в нём закипала холодная, беззвучная ярость.
– Лида…
– Знаю! – она вдруг выпрямилась, и в её глазах, полных слёз, вспыхнул огонь отчаяния. – Знаю, что ты скажешь! Что пора жаловаться, стыдить, требовать собрание. Но как я могу? Как вынести на людской суд свой позор? Весь посёлок будет тыкать в меня пальцем! Я и так поперёк горла всем встала после того, как отца моего… – она не договорила, будто споткнулась о невидимое препятствие. – А в этот раз я пригрозила. Сказала, что пойду к Фёдору Семёновичу. Всё расскажу.
– И что же?
– Ударил. Рассмеялся. Сказал, что выговор ему – как слону дробина. А за бабьи сплетни – в тюрьму не сажают.
Леонид глубоко вздохнул, глядя на медленную реку. Вода несла прочь отцветающие белые лепестки черёмухи.
– Уйди от него. Прошу тебя. Тысячу раз просил.
– Уйти? – она горько усмехнулась. – И куда, Лева? Одна? Кто возьмёт в жёны дочь… дочь того, кого все теперь сторонятся? В анкетах же эта графа есть. Все пальцем тычут, шепчутся. А он… он теперь и вовсе потерял страх. На развод не подаст. Я ему как работница бесплатная. Удобно.
– Тогда я с ним поговорю. Сегодня же. По-мужски.
– Нет! – её пальцы вцепились в его рукав. – Не надо, Лева, умоляю. Всё равно не изменится. А зло потом на мне выместит. Ты же знаешь его.
– Тогда перестань обращать внимание. Взгляни на Надежду – её муж ветрен, как осенний лист, а она будто и не замечает.
– Не могу я так, – выдохнула она, и в этом выдохе была вся её измученная душа. – Я же люблю его. Как же так?
– Любовь? – Леонид тихо, но твёрдо покачал головой. – Это не любовь, Лида. Это недуг. Это рана, которая гниёт и не даёт тебе жить. С тех пор, как отца твоего забрали, ты и улыбнуться-то забыла. А он… он и слова ласкового не найдёт. Долго ли будешь так свою душу хоронить? Ладно. Отвязывай Вихра. Пойдём домой.
Они шли обратно вдоль реки медленно, под мерный цокот копыт коня, который послушно следовал за ними. Молчание их было не пустым, а тяжёлым, наполненным невысказанными мыслями. Леонид обдумывал каждое слово, которое бросит в лицо Геннадию, представляя себе его наглую усмешку. А Лидия думала о том, что Леонид и Анфиса – единственные огоньки в её погрузившемся во тьму мире. Они не отвернулись. Они делили с ней хлеб и горе. Может, и правда, пусть Леонид поговорит. А хуже уже не будет. Придёт ночевать к ним, как уже случалось…
Но все мысли разлетелись, едва они вышли на окраинную улицу. Над посёлком висел частый, тревожный звон – било в рельсу, созывая всех к дому председателя. Они побежали, подхваченные потоком встревоженных людей, и вскоре оказались на заплывшей грязью площади перед крепким домом Фёдора Семёновича. Толпа гудела, как встревоженный улей.
– Что случилось? – спросила Лидия, отыскав в толпе встревоженное лицо Анфисы.
– О, вы здесь… – та взглянула на неё, и всё сразу поняла по опухшим глазам и синяку. – Опять. Сердце опять рвёшь в клочья.
– Оно уже в клочьях. Говори, что происходит?
– Не знаю. Приезжал какой-то военный к Фёдору Семёновичу. Сейчас выйдет, скажет…
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел председатель. Поднятая рука заставила толпу смолкнуть. Но тишина длилась недолго. Слово «война», прозвучавшее сухо и чётко, было подобно удару грома. А потом раздался первый, пронзительный женский вой. И поползли по толпе причитания, шёпот ужаса, детский плач. Началась мобилизация.
Леонида забрали в числе первых – опыт финской кампании был нужен на передовой. Провожали его родители, Анфиса и Лидия. Он крепко обнял жену, потом задержал взгляд на подруге детства.
– Анфиса, не оставляй Лиду одну. Слышишь? Она теперь как сестра нам.
– Знаю, Лева, всё будет в порядке, – с усилием улыбнулась жена. – Если что – ко мне переедет.
– Может, к родителям уедешь на время? – спросил он, глядя на её слишком спокойное лицо.
– Нет. Я дома буду ждать. Наш дом будет ждать тебя. Мы с Лидой справимся.
Попрощавшись, Леонид отошёл, но вдруг резко развернулся и направился к трактору, стоявшему в стороне. Из кабины курил, наблюдая за проводами, Геннадий.
– Гена, слезь! – грубо постучал Леонид по железному борту.
– Чего тебе? – тот лениво выпустил струйку дыма.
– Сказать надо.
– А мне слушать не надо.
– Слушай и запомни, – Леонид пригнулся, и его голос стал низким и опасным. – Если с Лидой хоть волосок упадёт – я тебя найду. Даже с фронта найду. Понял?
– За своей бабой следи, – усмехнулся Геннадий. – А моя – моё дело. Ишь, рыцарь нашёлся. Иди-иди, тебя ждут.
Леонид сплюнул, повернулся и, уже не оглядываясь, зашагал к грузовику. Лидия же впервые последовала его совету – она сжала все свои обиды и слёзы в тугой комок и спрятала глубоко внутри. Боль никуда не делась, но она научилась не показывать её. Она притворялась равнодушной, плакала лишь у реки, подставляя лицо ветру, и шептала в небеса молитвы о Леониде, прося высшие силы уберечь его, вернуть живым.
Но в поведении Анфисы стало происходить что-то необъяснимое. Спустя месяц после отъезда Леонида на её лице появилось странное, затаённое оживление, а в глазах – отблеск какого-то внутреннего света, знакомого лишь тем, кто носит в себе новую, большую тайну.
Как-то раз Лидия не выдержала и спросила:
– Анфиса, Лева пишет? Как он?
– Письмо вчера пришло, – та ответила слишком быстро. – Передаёт тебе привет. Всё у него хорошо.
– А подробнее? Что пишет?
– Заходи вечером, сама прочитаешь.
– Неудобно как-то…
– Пустое. Заходи, посидим.
Вечером Лидия собралась в гости. Геннадий, наряжавшийся к выходу, усмехнулся, увидев, как она достаёт из погреба бутыль с рябиновой наливкой.
– Куда это?
– К Анфисе. Письмо от Левы читать будем, ответ сочинять.
– А, ну иди, – он вдруг передумал уходить, скинул пиджак и уселся на лавку крутить цигарку.
– Ты же собрался?
– Раздумал. Иди, только до темнаты вернись. Негоже жёнке по ночам шататься.
Лидия вышла, с досадой подумав о двойных стандартах. Вечер прошёл тепло, они написали длинное письмо, но Лидия заметила: ни строчки о тоске, ни слова нежности к мужу Анфиса не вписала. Спросить не посмела.
Она засиделась допоздна и вернулась домой затемно. Геннадий встретил её ворчливо, но она, под хмельком лёгкой наливки, лишь улыбнулась ему впервые за долгое время.
– Спокойной ночи, Геннадий, – мягко сказала она и закрыла дверь в свою комнату. Их спальни были разделены уже несколько недель.
Проснулась она до рассвета от крика петухов. Во рту пересохло. Выйдя в сени напиться, она не ощутила привычного храпа мужа за перегородкой. Его не было. Тревожная догадка кольнула сердце, но она подавила её. Утром, когда он вернулся бодрый и помятый, она спросила напрямик:
– Где был?
– Не спится – вышел, воздухом подышать.
– Всю ночь?
– А ты что, счётчик мне завела? Спать пошёл.
Она промолчала, но вечером того же дня в окно постучал председатель.
– Лидка, мужа где?
– Отдыхает. А что?
– Вещи собирать вели. Завтра в военкомат. Повестка.
Внутри у неё всё оборвалось. Геннадий, узнав, весь день метался, как зверь в клетке, а на закате снова исчез. Вернулся за полночь, курил на крыльце, глядя в чёрное небо. А она лежала в темноте и плакала, потому что, несмотря ни на что, боялась за его жизнь.
Проводив его на следующий день, она дала волю долго сдерживаемым рыданиям. В дом вошла Анфиса.
– Что разревнелась? Ты не одна такая.
– Убьют же его…
– Не накликай! – резко оборвала её Анфиса, но сама отвернулась, и Лидия заметила на её щеке блестящую слезу. Странно, когда уезжал Леонид, она не плакала.
Дни потянулись в томительном ожидании. Лидия писала мужу на фронт скупые, осторожные письма. Он отвечал редко, сухо, просил махорки. Леонид писал Анфисе чаще, и женщины вместе сочиняли ответы. Лидия каждый раз удивлялась холодноватому, почти деловому тону подруги.
Ближе к осени Лидия предложила:
– Давай ты ко мне переедешь. Вместе легче ждать будем.
– Нет, нет, – засуетилась Анфиса. – Мне здесь удобно. Да и дел много.
Истинная причина открылась позже, когда однажды ноябрьским днём Лидия, зайдя к подруге без предупреждения, застала её врасплох. Та метнулась к сундуку, что-то пряча. И в движениях её, в складках свободного платья угадывалась уже несомненная, округлившаяся тяжесть.
– Анфиса… Ты ведь… в положении?
Та покраснела, как маков цвет, и опустила глаза.
– Ну да… Чего уж.
– Да это же радость! Чего скрываешь-то? – Лидия искренне обрадовалась. Но в её душе зашевелился холодный червячок сомнения. Она принялась считать месяцы в уме.
Сомнения стали общим достоянием к весне. Ребёнок не спешил появляться на свет. Сроки, если отсчитывать от отъезда Леонида, давно вышли. В селе заговорили. Анфиса молчала, опустив глаза, и ухаживала за её тяжёлым, запоздалым материнством одна Лидия. Когда в конце апреля Анфиса наконец родила мальчика, названного Саввой, по всем подсчётам выходило десять лунных месяцев. Свекровь смотрела на невестку ледяными глазами.
Через несколько дней Лидия, качая люльку, не выдержала:
– Анфиса, скажи мне правду. Как сестре. Ребёнок… не от Левы?
Та молчала, стискивая край одеяла.
– Я никому не скажу. Клянусь.
– Не от него, – выдохнула Анфиса, и будто гора с плеч свалилась. – Отец… не Леонид.
– Кто же?
– Не важно. Только молчи. Ради всего святого, молчи.
– Но мать его догадывается…
– Пока война – промолчит. Не захочет смущать его душу. А после… я сама всё скажу.
Лидия вздохнула, глядя на безмятежное личико младенца. Какая-то часть её рвалась защитить честь друга, но другая – жалела эту женщину, сломленную своей же тайной.
Прошло два года. Савва рос смышлёным малышом. Лидия помогала, как могла. Письма на фронт писали вдвоём, создавая для Леонида иллюзию счастливого, пусть и далёкого, семейного очага. Геннадий тоже писал, спрашивая о сыне с неожиданной нежностью, и в Лидии теплилась слабая надежда, что война всё перевернёт, изменит его.
Однажды хмурым ноябрьским днём Лидия, налив в глиняный кувшин парного молока, пошла к дому Анфисы. Мальчик выбежал ей навстречу. Анфиса же сидела за столом, раскрасневшаяся, с лихорадочным блеском в глазах.
– Заболела, – просто сказала она и закашлялась. Кашель был глухой, раздирающий.
Так началась болезнь, не отпускавшая её неделю. Жар не спадал. Деревенский фельдшер разводила руками и шептала Лидии о воспалении, о необходимости везти в город. Анфиса металась в бреду, и однажды, склонившись над ней, Лидия отчётливо расслышала в потоке бессвязных слов имя: «Гена… Милый… Прости…»
Когда кризис миновал, и больная на миг пришла в себя, Лидия, подавая ей воду, спросила тихо:
– Анфиса. Что между тобой и Геннадием? Почему ты звала его?
Та посмотрела на неё прозрачными, ушедшими вглубь себя глазами.
– Варя… Я, кажется, не выживу. Слишком тяжело. Покаяться надо…
– О чём ты?
– Савва… Он Геннадьев сын. Прости меня.
Удар был настолько оглушающим, что на миг в ушах у Лидии зазвенела тишина.
– Как?.. Как ты могла? Ты же знала…
– Я не любила Леонида, – слова лились тихо, монотонно, будто заученная исповедь. – Думала, люблю… а потом поняла – нет. А когда он уехал… Гена… он был со мной другим. Нежным. Смешным. Жаловался, что и его брак – ошибка. Мы были двумя одинокими душами в пустоте. В ту ночь перед его отправкой… я и зачала. Стыд пожирал меня. Ты была такой доброй ко мне… а я…
Лидия отшатнулась, словно от огня. Она села на лавку, не чувствуя под собой опоры. Предательство подруги вплелось в клубок с предательством мужа, создавая невыносимую, удушливую картину. Она смотрела на угасающую женщину, и в ней не было злости – лишь бесконечная, всепоглощающая жалость и горькое понимание всей изломанности их жизней.
Анфиса не дожила до утра. Её дыхание оборвалось тихо, как обрывается тонкая паутина на ветру.
После похорон Лидия подошла к приехавшей из соседней деревни матери Анфисы.
– Забирайте Савву. Вам растить.
– Как же Леонид? – растерянно спросила та.
– Леонид… – Лидия сделала над собой усилие. – Он не отец ребёнка. Отец – Геннадий, мой муж.
Она отвернулась, не в силах видеть выражение лица этой женщины.
Вечером она села писать два письма. Леониду – сухо сообщив о смерти жены, умолчав о всём остальном. И Геннадию: «Геннадий. Анфиса умерла. Ваш сын Савва будет жить у её матери по адресу…» Ни слова о себе. Ни надежды. Ни упрёка. Просто констатация факта.
Геннадий вернулся с фронта раньше всех, в начале сорок пятого, комиссованный после ранения в руку. Он вошёл в тихий, вымытый до блеска дом. Лидия сидела у окна, штопала его же старую гимнастёрку. Она подняла на него глаза – спокойные, глубокие, как воды их лесной реки осенью.
– Здравствуй, Лида. Я вернулся.
– Здравствуй, Геннадий.
Он сделал шаг, чтобы обнять её, но она мягко, неотстраняясь, подняла руку, останавливая его. И он увидел в её взгляде не обиду, не гнев, а что-то новое и незыблемое – достоинство и тихую свободу.
– Я не хочу, – сказала она просто.
Весь вечер он пытался говорить, клялся начать всё с чистого листа, говорил о раскаянии, о второй возможности.
– Зачем? – спросила она. – Ты же меня не любишь.
– Лида, я один… С ребёнком не справлюсь…
И тогда она рассмеялась. Звонко и горько.
– Вот оно что! Тебе не жена нужна, а нянька для твоего сына! Нет, Геннадий. Нет.
Он хлопнул дверью. Их развели быстро, почти без слов. И впервые Лидия подумала, что хорошо, что у них не было общих детей. Дороги разошлись навсегда. Геннадий стал наведываться к сыну в соседнее село. Лидия же по-своему скучала по мальчонке, но знала – там ему лучше.
Апрель был на редкость тёплым. Лидия шла к реке, и земля под ногами уже дышала жизнью. Навстречу ей по пыльной дороге шагал высокий, чуть сутулый мужчина в шинели. Сердце её ёкнуло, и прежде чем ум успел осознать, ноги уже побежали.
– Лева! Леонид!
Он обернулся, и усталое лицо его озарила такая светлая улыбка, что слёзы брызнули у неё из глаз. Он поймал её на лету, закружил, а потом крепко прижал к себе, и она слышала, как стучит его сердце – живое, вернувшееся.
– Легче, задушишь! – смеясь и плача, вырвалась она.
– Лидка… Родная моя. На своё место?
– Да!
– Пойдём вместе.
Они сидели на их обрыве, и тишина между ними была полной и насыщенной, как спелый колос. Она рассказала ему всё. Без утайки, без прикрас. О смерти Анфисы, о сыне, о том, чей он. О своём разводе. Он слушал, не перебивая, глядя на воду.
– Догадывался я… что-то такое, – наконец сказал он тихо. – В письмах чувствовалось. Пустота какая-то. И мать молчала. Значит, так… А ты… молодец, что ушла. Сильная ты.
Вечером того же дня он пришёл к её дому. Стоял на пороге, будто не решаясь войти.
– Лева, что случилось? Входи.
Он вошёл, сел, долго смотрел на её руки, занятые шитьём.
– Лида… Я всю дорогу домой думал. Думал о том, что самое светлое, самое настоящее у меня здесь, в этом селе, всегда было связано с тобой. С этой рекой. С нашей дружбой. А потом я понял… это и не дружба вовсе была. Просто любовь боялась своего имени. Я предлагаю… давай попробуем не бояться. Вдвоём.
—
Они не спешили. Сперва Леонид помог ей поставить крепкий новый забор, потом вместе посеяли огород. Женились они тихо, в конце лета, когда поспела первая рудая рожь. А через год у них родилась дочь. Леонид назвал её Светланой.
Однажды тёплым летним вечером он сидел на крыльце, качая люльку с уснувшей дочкой. Лидия вышла к нему, опираясь на его плечо. Внизу, в лощине, серебрилась их река, та самая, что видела столько слёз и тайн.
– Знаешь, – тихо сказал Леонид, глядя вдаль, где закат разливал по небу розовое золото, – я всегда, даже не осознавая того, искал тебя. В шуме леса, в журчании воды, в тишине между словами. Искал дом. И вот он – не в стенах, а вот здесь, – он положил руку на её руку, а другую – на край люльки. – Это и есть настоящее. Простое и вечное. Как эта река. Она всегда течёт домой. И мы с тобой наконец-то пришли.
И они сидели так до самых сумерек, пока первые звёзды не зажглись в потемневшей воде, отражая их тихое, выстраданное счастье – чистое и полное, как полноводная река после долгой засухи.
