Она четыре года ждала мужа с фронта. Он привёз ей на память сына другой женщины. История о том, как любовь, предательство и материнство сплелись в тугой узел, который разрубила только молния
Лариса развешивала выстиранные простыни во дворе, и тихая песня сама собой лилась из её губ. Воздух, прогретый майским солнцем, пах сиренью и молодой травой. Война отгремела, оставив после себя тишину, звонкую и хрупкую, как тонкое стекло. В этой тишине каждое утро теперь звучала одна мысль — скоро. Через неделю пришло долгожданное письмо, и с тех пор время для неё словно остановилось, превратившись в сладкое, томительное ожидание.
Она готовилась к его возвращению с благоговейной тщательностью. Сундук, хранивший запах мирной жизни, был распахнут. Пиджаки и рубашки, пропахшие нафталином и прошлым, она выстирала, выгладила, и теперь они ждали хозяина на вешалке. Подушки, туго набитые свежим пухом, пахли сеном и солнцем. В прохладном погребке стоял кувшин с ягодной наливкой. Даже о себе позаботилась — на все скопленные за годы деньги купила в райцентре платье цвета летнего неба и шелковый платок, в котором, как ей казалось, играли все оттенки заката.
Она распустила свои волосы, длинные, темные, как спелая рожь. Он всегда любил их распущенными. Они струились по её плечам живой, тяжелой волной. Закрыв глаза, она рисовала картины грядущих дней: уютный дом, звонкий смех детей, его шаги на пороге, мирный труд. Болью отзывалась в сердце память о тех коротких шести месяцах до войны, когда они были просто мужем и женой, и у них впереди казалась целая вечность. Но теперь эта вечность снова была возможна.
Она не услышала скрипа калитки, не заметила тени, упавшей на сырую от полива землю. Лишь когда сильные, загорелые руки обхватили её стан, она вздрогнула и обернулась, готовясь к гневному окрику. Но крик замер, превратившись в счастливый вздох. Перед ней стоял он.
— Ларисенька, родная моя, — его голос, чуть охрипший, был самым сладким звуком на свете.
— Мирон, голубчик ты мой, наконец-то! — Она прижалась к его груди, ощущая грубую ткань гимнастерки и знакомый, родной запах. Потом засыпала его лицо поцелуями, словно боясь, что он вот-вот растает, как мираж.
— Дома я, дома… — он гладил её волосы, и в его глазах стояла и усталость, и безмерная нежность. — Но вернулся я не один, Ларуся.
— А с кем же? — Она оторвалась от него и увидела на крыльце мальчонку. Ему на вид было года три, не больше. Он сидел, подобрав под себя ноги, и смотрел на неё огромными, словно два озера, синими глазами, полными тихого любопытства и недетской серьёзности.
— Знакомься, это наш Ванюша.
Лариса замерла. Взгляд её метнулся от ребёнка к мужу, потом снова к ребёнку. Мирон, не дожидаясь вопросов, бережно поднял мальчика и внёс в горницу. Молча, на автомате, она засуетилась: достала из печи горшок с душистыми щами, нарезала ломтями тёплый хлеб, поставила на стол глиняную кружку с квасом. Пока ребёнок ел, она сидела напротив, не сводя с него глаз. Когда мальчик, сытый и утомлённый, задремал прямо за столом, Мирон отнёс его на кровать.
— Говори теперь, — тихо произнесла она, прикрывая дверь в спальню.
— Что говорить-то… — Мирон сел, тяжело опустив голову на руки. — Сын он нашей санитарки, Вероники. Помнишь, писал я, как она меня, раненого, с того проклятого поля вытащила? Целых семь километров на себе волокла под обстрелом. Обязан я ей жизнью. А у неё… своя история вышла. Полюбила одного лейтенанта, собирались пожениться, да он на минном поле погиб. А она вскоре узнала, что ждёт ребёнка. Родила, осталась у родных в Орле. Дальнейшую её судьбу я не знал, пока мы обратно не шли через тот город. Решили навестить — а там разгром. Немцы её, как и многих, угнали. Мальчонку в развалинах нашли, в приёмник определили. Ребята уговорили: «Ты, Мирон, бездетный пока, забери парнишку, не пропадать же ему». Я и подумал — долг отдать. За спасённую жизнь. Но если ты… если ты против, завтра же…
— Тише, — она мягко приложила палец к его губам. — О чём ты? Разве может сердце быть против такого сокровища? Он прекрасен. И свои дети у нас будут, и Ванюшу мы вырастим. А Вероника… если вернётся?
— Не вернётся она, — голос Мирона стал глухим и плоским. — Тот лагерь… его стёрли с лица земли вместе со всеми, кто был за колючкой. Командир справки наводил.
— Тогда пусть я ему буду матерью, — твёрдо сказала Лариса, и в голосе её зазвучала непоколебимая решимость. — У каждого ребёнка должна быть мать.
Два года пролетели, как один светлый, наполненный хлопотами день. Ванюша рос ладным, смышлёным мальчиком. А в доме Мирона и Ларисы зазвучал ещё один голосок — родилась девочка, названная Светланой, вся в мать, с такими же тёмными, как смоль, глазками. Ваня души не чаял в сестрёнке, качал люльку по вечерам, а когда та начала ходить, стал её неусыпным стражем во дворе.
Жизнь обретала те плавные, глубокие очертания, о которых Лариса мечтала в долгие одинокие ночи. Работа ветеринаром приносила радость, Мирон на тракторе поднимал тёмные пласты земли, и их уважали во всей округе. Иногда соседки, завидуя их тихому согласию, спрашивали с улыбкой:
— Ларис, а вы-то с Мирошей когда ссоритесь? Иль и вовсе не бывает такого?
— А по какому поводу? — искренне удивлялась она. — Всё у нас ладно.
— Дай Бог, чтоб и дальше так, — крестились женщины.
Иногда Лариса, вспоминая слова своей покойной бабушки, что «счастье любит тишину», ловила себя на лёгкой тревоге. Слишком уж гладко всё текло. Но скрывать своё благополучие не было нужды — в деревне вся жизнь на виду.
Когда Светлане исполнился годик, Лариса поняла, что снова ждёт ребёнка. Мирон ликовал, ходил за женой, словно за хрустальной вазой, и уже выбрал имя для будущего сына — Егор. Казалось, ничто не может омрачить этот ясный горизонт.
Но однажды, когда солнце клонилось к закату, окрашивая стены дома в медовые тона, в калитку постучали.
Лариса полола грядки с морковью, когда услышала осторожный скрип. Поднявшись, она увидела у калитки незнакомку. Женщина была молодой, но какая-то бесконечно усталая, будто за её плечами были не годы, а целые века скитаний. Одежда поношена, но лицо — красивое, с тонкими, одухотворёнными чертами.
— Здравствуйте. Вы кого-то ищете?
— Скажите, Мирон Соловьёв здесь проживает? В сельсовете указали этот дом.
— Здесь. А вам что угодно?
— Вы, должно быть, его супруга? — голос у незнакомки дрогнул.
— Я. Проходите, не стойте на пороге. Мирон с сыном Ванюшей на речке, жару спасают.
— Ванюша… — женщина выдохнула это имя, и в её глазах вспыхнули слёзы. — Значит, правда. Значит, жив мой сынок.
У Ларисы похолодели руки, а перед глазами поплыли зелёные круги. Она ухватилась за косяк двери.
— Что вы сказали? Ваш сын? Вы… Вероника?
— Да. Я Вероника. Мирон… он рассказал вам? Значит, вы… простили его?
Лариса молча повела женщину в дом. Усадила за стол, налила воды в глиняную кружку. Руки её не слушались.
— Говорите. Всё, как было. От первого до последнего слова.
Вероника опустила глаза, её пальцы теребили край платка.
— Я только медучилище окончила, когда война началась. Сама на фронт просилась. Там и встретила Мирона. Он всегда, всегда говорил о вас, Лариса. Любовью светился, когда письма ваши читал. Но война… она всё меняет, всё ломает. После того случая, когда я его тащила, что-то во мне перевернулось. Поняла, что он мне дорог. Я знала, что он ваш, что он к вам вернётся. Но мне… мне так хотелось хоть капельку тепла, хоть намёк на счастье. Он после госпиталя… Мы были близки. Не осуждайте его сурово — мужская природа, долгая разлука… Но он никогда не забывал о вас. А потом… я поняла, что жду ребёнка. Дальше ехать не могла, осталась в Орле у тётки. Родила сына, хотела назвать Виталием… А потом пришли немцы. Меня угнали. Сына успела в подполье у соседки оставить. Потом… лагеря, проверки, фильтрационные пункты. Год за годом. А когда вырвалась, начала искать. В детском доме сказали — отец, Мирон Соловьёв, забрал. Я село ваше помнила из его рассказов… Вот и приехала.
— Зачем? — прошептала Лариса, и в тишине этот шёпот прозвучал как крик.
— Как — зачем? — Вероника посмотрела на неё с мучительным недоумением. — Он же мой сын. Я не хочу разрушать вашу жизнь. Никогда не хотела. Если бы он был в приёмнике — забрала бы и ушла. Мой грех — моя и ноша. Но так вышло… Я не могу от него отказаться. Отдайте мне его, и я исчезну. Хотя… исчезать-то мне и некуда.
Лариса онемела. Слёзы катились по её щекам беззвучно, оставляя солёные дорожки на загорелой коже. Вероника тоже плакала, понимая, какое бремя наложила на плечи этой доброй, ни в чём не повинной женщины. Она встала и вышла во двор, оставив Ларису наедине с разбитым миром.
Та сидела, глядя в одну точку. Боль от измены мужа жгла изнутри, словно раскалённое железо. А ещё — этот мальчик, уже успевший стать родным, и его настоящая мать, измученная, но живая. Если она увезёт Ваню — это будет отрезанный кусок её собственного сердца. Если останется… Лариса не находила ответа. Наконец, словно во сне, она поднялась, собрала в узел немногие свои вещи, трясущимися руками уложила одежду дочки. Взяв спящую Светлану на руки, она вышла из дома.
— Куда вы? — Вероника стояла у плетня.
— Ухожу. Вы тут оставайтесь. Ждите Мирона и Ваню.
— Нет! — женщина бросилась к ней, схватила за рукав. — Это мне нужно уйти. Я к председателю пойду, попрошусь куда-нибудь на постой…
Но Лариса уже шла прочь, не оглядываясь, по дороге, ведущей к родительскому дому.
Мирон пришёл к тёще вечером. Он стучал в окна, умолял, кричал её имя. Но Лариса, зарывшись лицом в подушку, не двигалась. Не было сил на разговор, на гнев, на выяснение. Отец её вышел на крыльцо и, положив руку на плечо зятя, тихо сказал:
— Оставь, Мирон. Не время сейчас. Не готова она.
На следующий день Лариса ушла на работу рано, оставив дочь с матерью. С облегчением узнала, что Мирона отправили на дальнее покосье. Этот день дал ей передышку, возможность хоть немного собраться с мыслями. Но вечером, когда они с матерью ужинали, скрипнула калитка. В окне мелькнула знакомая фигурка.
— Мама! Бабуля! Вы тут?
Сердце ёкнуло. Лариса выскочила во двор. Перед ней стоял Ваня, запыхавшийся, с серьёзными глазами.
— Сынок! Как ты тут оказался?
— Я к тебе. Соскучился. И по Светке тоже. Мама, почему ты ушла?
— Так… нужно было. А папа где?
— На работе. А мама Вероника дома. Она не знает, что я сюда пришёл.
— Боже мой, Ванюша, так нельзя же! — Она взяла его за руку. — Пойдём, тебя уже, наверное, ищут.
По дороге мальчик крепко сжимал её ладонь.
— Мама, а кто моя настоящая мама? Ты или та, новая?
— Мама Вероника… родная. Ты потом поймёшь.
Он шёл, молча переваривая эту информацию, потом спросил, глядя прямо перед собой:
— А ты к папе вернёшься? Или он теперь с ней жить будет?
— Не знаю, родной. Пока — да, с ней. Она хорошая?
— Хорошая, — кивнул он. — Говорит, что потеряла меня и долго искала. Что любит. И что нам надо уезжать. А я не хочу! Я буду скучать! — в его голосе впервые прозвучали слёзы.
Они уже подходили к дому, когда навстречу им, с распахнутым от ужаса лицом, бежала Вероника.
— Ваня! Сынок!
— У меня он был, — тихо сказала Лариса. — Если что, теперь знаешь, где искать.
— Лариса, нам надо поговорить…
— Не сейчас. Я не готова.
Но вечером того же дня она всё же вышла к мужу. Он сидел на лавочке у дома, сгорбленный, и поднял на неё глаза, полые от тоски.
— Виноват я перед тобой. Смертельно. Но люблю тебя, только тебя. Вероника скоро уедет. Прости, молю тебя. У нас же дети…
— Не уедет, — покачала головой Лариса. — Ей некуда. И как ты откажешь родному сыну? Как я отпущу ребёнка, которого два года растила? Ты можешь выбрать одного, отвергнув другого?
Мирон сжал голову руками.
— Не знаю, что делать. Не знаю.
— А я знаю. Пусть Вероника живёт здесь с тобой. Я останусь у матери. Ваня может приходить. И детей своих ты навещай. Но семьёй мы больше не будем. Нам нужно развестись.
— Никогда! — он вскочил. — Не дам! Не позволю!
— Значит, будешь мужем мне, а жить — с ней. Решим потом. А теперь уходи. Будешь приходить только к дочери.
Последующие месяцы стали тяжёлым испытанием для всех. Вероника мучилась виной, Мирон — тоской по жене и раздвоенностью. Они жили под одной крышей, но разделённые пропастью молчания. Лариса изнывала от любви и непрощённой обиды. Мать предлагала своё решение:
— Вернись к мужу. Пусть эта женщина с мальчиком ко мне переберутся.
— Нет, мама. Не могу я его простить. Не сейчас. У Вани теперь есть родная мать — вот Мирону и семья готовая.
Казалось, выхода нет. Но судьба, жестокая и неумолимая, распорядилась по-своему.
Однажды над селом разразилась невиданная гроза. Тучи налетели чёрной стеной, небо рвали ослепительные молнии, грохот был такой, что дрожали стёкла в окнах. К вечеру ливень стих, оставив после себя залитые водой улицы и свежий, промытый воздух. Лариса вышла, чтобы снять бельё, и услышала отчаянный крик. По улице бежала соседка Аграфена, ломая руки.
— Убило! Господи, убило!
— Кого, Граня? Кого убило?
— Мирона твоего! В поле он был, на тракторе! Молния ударила, когда он спрыгивать хотел!..
Дальше Лариса не помнила. Померк свет, земля ушла из-под ног. Похороны прошли как в кошмарном сне. Она стояла у свежей могилы рядом с Вероникой, и обе, забыв о прошлых обидах, плакали о том, кто был дорог им обеим, каждая по-своему. Теперь уже было не до гордости, не до принципов — только пустота и беспощадное раскаяние в том, что не успели сказать, не успели простить.
А через неделю начались роды, на месяц раньше срока. Схватки были тяжёлыми, беспорядочными. Мать и соседка метались в растерянности. Поняв, что дело плохо, мать послала за Вероникой. Увидев её в дверях, Лариса закричала, чтобы та убиралась. Но Вероника, не обращая внимания на крики, уже мыла руки, отдавала чёткие указания. Роды были трудными, ребёнок запутался в пуповине. Но опытные, уверенные руки медсестры сделали своё дело — на свет появился мальчик, слабый, но живой.
Когда всё было позади, Лариса, бледная, но спокойная, взяла сына на руки.
— Егорик… Егорушка. Так отец хотел.
Вероника стояла рядом, вытирая лоб. На её лице была усталость и тихое, светлое удовлетворение.
Через месяц, окрепнув, Лариса пришла в медпункт, что разместился в старой сторожке.
— Вероника, дай, пожалуйста, зелёнки, скотину обработать надо.
— Конечно, вот. — Та протянула флакон. И, когда Лариса уже поворачивалась уходить, тихо добавила: — Останься. Поговорить нужно.
Лариса села на жесткую табуретку.
— Ваня очень скучает, — начала Вероника, глядя в окно. — Твою Светку вспоминает каждый день, теперь только и говорит про Егора, какой он маленький, хорошенький. И мне… Мне невыносимо тяжело в том доме одной. Он твой, там всё дышит тобой. А уезжать… Я не могу оторвать мальчика от отчей земли, да и куда я поеду-то?
— К чему ты ведёшь?
— Лариса… — Вероника повернулась к ней, и в её глазах стояла мольба. — Вернись домой. Давай попробуем жить вместе. Я помогу с детьми. Поддержим друг друга. У меня никого нет. И тебе, я знаю, с матерью твоей непросто. Характер у неё тяжёлый. Давай… будем сестрами. Не по крови, а по судьбе.
Лариса молчала.
— Ладно, — сдалась Вероника. — Я тогда перееду сюда, в медпункт. А ты возвращайся в свой дом.
— Живите в доме. Я вас не гоню. А насчёт остального… подумаю.
Думала она недолго. Через два дня после очередной размолвки с матерью, собрав детей и нехитрый скарб, Лариса переступила порог своего дома. И, к собственному удивлению, нашла в его стенах не боль воспоминаний, а покой. А в Веронике — не соперницу, а родственную душу, измученную жизнью так же, как и она сама. Они молчаливо договорились никогда не касаться прошлого. У них было настоящее — трое детей, которые нуждались в тепле, заботе и мире.
Эпилог
Прошёл год. Вероника, всегда скромная и трудолюбивая, приглянулась учителю местной школы, вдовцу с тихим нравом. Они поженились, и она переехала к нему в дом, что стоял через улицу. Ещё через год у них родилась дочь. Две семьи жили бок о бок, помогая друг другу во всём: и с harvest, и с починкой крыши, и с присмотром за постоянно резвящейся ватагой детей.
А спустя пять лет в жизни Ларисы появился новый человек — лесник Михаил, человек спокойный и добрый. Он не искал в её прошлом теней, а просто полюбил её — сильную, мудрую, прошедшую через огонь и воду женщину. Он принял её детей как своих, и в их доме снова зазвучал неторопливый, уверенный мужской голос. У них родился общий сын.
Однажды вечером, когда дети уже спали, а взрослые сидели на лавочке перед домом, любуясь заревом заката, Вероника принесла вышивку. На куске льняного полотна тонкими разноцветными нитями было вышито дерево — мощное, с раскидистой кроной. У его корней, сплетаясь в причудливый орнамент, были выведены имена: Мирон, Лариса, Вероника, Михаил. А на ветвях, словно спелые яблоки, вились имена детей — Ваня, Света, Егор, маленькая Машенька Вероники и Кирюша Ларисы и Михаила.
— Это наша родословная, — тихо сказала Вероника. — Не по крови, а по выбору сердца. Дерево, что пустило корни в одной земле и дало разные плоды, но все они — сладки.
Лариса взяла вышивку в руки, и её пальцы дрогнули. Она посмотрела на подругу, на мужа, на тёплые огни в окнах обоих домов, где спали их общие дети.
— Да, — прошептала она. — Это и есть самое прочное счастье. То, что вырастили сами, несмотря ни на какие бури. Оно — навек.
И тихий летний ветерок, будто соглашаясь, шелестел листьями старой липы у калитки, напевая свою вечную, незатейливую песню.
