Молодая фронтовая медсестра, мечтавшая о мирной жизни в деревне, сталкивается не только с бытом, но и с колдовской силой, угрожающей разрушить её семью. Чтобы спасти мужа и детей, ей придётся поверить в то, во что она никогда не верила
Калитка старого дома поскрипывала под ладонью Елены Петровны, будто вторя нетерпению ее сердца. С минуты на минуту из-за поворота дороги должны были показаться повозка, а в ней – сын, которого она не видела почти год, его молодая супруга и долгожданный внук. Мысли путались, перескакивая с одного на другое: все ли готово в горнице, хорошо ли протоплена печь, понравится ли невестке деревенский быт.
Виктор, ее сын, женился на самой заре мира, в ту первую, ослепительно яркую весну после долгой ночи. Его избранницу звали Анна. Она трудилась в полевом лазарете, была родом из старинного города на берегах Днепра. Там же, в Смоленске, молодая чета и осталась – Анна ждала ребенка, и дальняя дорога в уральское село могла стать для нее опасной. Виктор навещал мать коротким летним визитом, а затем вновь умчался к жене, торопясь застать рождение первенца.
И вот в конце июля пришло долгожданное письмо, выведенное аккуратным почерком Виктора: «У нас сын. Назвали Артёмом. Крепкий, громкий, очень на вас похож, мама». Елена Петровна перечитывала эти строчки снова и снова, представляя розовые ладони внука, его первый, еще неосознанный взгляд на мир.
Анна, выросшая среди полей и лесов под опекой бабушки, всей душой тянулась к земле. Шум города не манил ее, она мечтала о просторном небе, о запахе нагретой солнцем почвы, о тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листвы. Особую нежность она питала к цветам и в мыслях уже видела палисадник, пестрый от краснощеких мальв, скромных ромашек и гордых лилий.
Но сразу переехать не удалось: сначала Анна повредила ногу, затем решили не рисковать с путешествием в зимнюю стужу. И лишь когда апрель 1946 года распахнул небеса и растопил последний снег, семья Беловых тронулась в путь. В Ульяновске задержались на день у родственницы, отправив в село весточку.
С самого рассвета Елена Петровна не отходила от окна. И вот на дороге, отсыревшей после ночного ливня и блестевшей, как полированное серебро, показалась знакомая запряжка. Старый Игнат вез гостей со станции. Женщина, сгладив ладонями складки на фартуке и поправив платок, вышла за ворота, навстречу своему счастью.
– Здравствуй, матушка, – спрыгнув на сырую землю, Виктор крепко обнял ее, и в этом объятии было все – и тоска долгой разлуки, и радость возвращения.
– Здравствуй, здравствуй, сынок, – прошептала она, отстраняясь, чтобы взглянуть на ту, что стояла рядом, застенчиво улыбаясь. Под беретом, съехавшим набок, выбивались пряди волос цвета спелой пшеницы, а глаза, темные и глубокие, как лесные озера, смотрели на свекровь с открытым, пытливым интересом. На руках она бережно прижимала сверток, из которого выглядывало личико спящего младенца. Елена Петровна бережно приняла внука, почувствовав под пальцами тонкую вязку одеяла и тепло маленького тельца.
– Представляю тебе, мама, мою Анну. И твоего внука, Артёмушку.
– Сердце мое заждалось вас. Не стойте же на ветру, проходите в дом, грейтесь, – прижимая к груди драгоценную ношу, Елена Петровна заспешила к крыльцу, увлекая их за собой в тепло и уют, пахнущий свежим хлебом и сушеными травами.
Виктор устроился в колхоз, управляя новой, еще пахнущей заводской краской техникой. Анна, к великой радости председателя, заняла место фельдшерицы в пустовавшем до того медпункте. Теперь не нужно было в спешке отправлять людей за десять верст – Анна Петровна (как почтительно стали звать ее сельчане) справлялась и с высокой температурой, и с глубокой занозой, и с тревогой молодой матери. Елена Петровна с упоением погрузилась в заботы о внуке, наполняя давно опустевший дом смехом и легким топотом маленьких ног.
Невестка пришлась ей по душе – работящая, с огоньком в глазах, прямая и честная. Помнила себя Елена Петровна в юности – такой же непокорной, с независимым нравом, доставшимся ей от вольнолюбивого отца. И в Анне она видела не просто родственную душу, а продолжение той самой, не сломленной жизнью силы.
Однажды, закончив полоть грядки, Елена Петровна услышала за плетнем сдержанный кашель. Из-за угла показалась соседка, Марфа Игнатьевна, лицо которой выражало смесь любопытства и праведного негодования.
– Слушай, Лена, не в осуждение будь сказано, но как ты допускаешь, чтобы молодуха так с тобой разговаривала? Дело, конечно, нужное она делает, многие ей благодарны, но порядки-то надо блюсти. Вот я свою Лушку…
– Твоя Луша, Марфа, за три версты обходит тебя, только бы не встречаться, – мягко, но твердо прервала ее Елена Петровна. – А моя Анна говорит правду в лицо. Сегодня я погорячилась, выбросила по ошибке в щелок ее кофточку – шелк же, он нежный. Так она мне прямо и сказала: «Мама, давайте я сама свое постираю». Где тут непочтение? В лицо улыбаться, а за спиной зубы точить – вот это мне не по нраву.
– Да кто же точит-то! – вспыхнула соседка. – Моя-то и пикнуть не смеет!
– Тем хуже, – вздохнула Елена. – Тихая вода, знаешь пословицу. А у меня в доме – чистота. И в речах, и в помыслах.
Марфа Игнатьевна, не найдя что ответить, фыркнула и удалилась, громко шлепая по грязи валенками.
– Опять соседка правила хорошего тона читала? – спросила Анна, выходя из дома с подносом, на котором дымились глиняные чашки. – Простите меня, Елена Петровна, если я где резковата. Выросла я без родителей, сама себе и указ. Бабушка, царство ей небесное, учила больше молча любить, а не словами рассуждать. В детском доме… там была иная наука.
– Полно, дочка, – усадила ее рядом на лавочку. – Я сама не из тихонь. А кофточку ту жалко – хорошая вещь, Виктор тебе выбирал.
– Он мне перед отъездом подарил, – улыбнулась Анна. – Но вы все ж, если что – останавливайте меня. Я научусь.
– И я поучусь слушать, – кивнула свекровь.
И женщины, помолчав, принялись за приятный труд – высаживали в палисаднике под окном привезенные Анной луковицы тюльпанов и нежные семена маттиолы, что должны были по вечерам наполнять воздух дивным ароматом.
Под вечер, отряхнув землю с рук, они отправились в баню. Пар, густой и обволакивающий, пахнул березовым веником и целебными травами. Елена Петровна, присев на полок, на мгновение закрыла глаза, шевеля губами.
– Как же хорошо, когда тело легкое, а на душе светло, – произнесла она задумчиво. – Помнится, моя покойная матушка так всегда говаривала.
– А почему сегодня баню истопили? Не суббота же, – поинтересовалась Анна, поддавая пару.
– Чистый четверг на дворе, детка, – отозвалась Елена Петровна. – День особый. В такой день всякая тварь стремится к чистоте.
Анна промолчала, лишь удивленно покачала головой. Закончив мыться, она вышла ополаскиваться, и в тот миг, когда стояла с закрытыми глазами под прохладной струей, почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к челу и плечам. Она не открыла глаза, сделала вид, что не заметила.
Войдя в дом, Елена Петровна достала заветный чугунок, где уже настаивалась в воде луковая шелуха. Опустив в густой, темно-янтарный отвар белоснежные яйца, она поставила их на плиту. Когда Анна, убаюкав сына, вышла на кухню, она увидела, как свекровь аккуратно раскладывает по плетеной корзинке яйца невиданного, теплого, медного оттенка.
– Мама, что это? Такой необычный цвет.
– Пасхальные, доченька. К празднику готовлюсь.
– Пасха? – Анна нахмурилась. – Но это же… религиозные предрассудки. Пережитки. Мы же живем в новом, светском мире.
– Мир-то новый, а душа-то у человека старая, – тихо сказала Елена Петровна. – Испокон веков люди в светлое верили, праздник воскресения отмечали. Ты, поди, и сама крещеная была, с бабушкой-то жила.
– Не помню, – смущенно пожала плечами Анна. – Было что-то… какой-то крестик на шейке. Давно.
– Значит, была. И в душе твоей это навсегда.
– Не может этого быть! Какая ерунда! – вспыхнула Анна, но в голосе ее прозвучала не столько уверенность, сколько смутная тревога. – И что, все здесь так… тайно?
– Люди по-разному, – уклончиво ответила свекровь. – Кто как может, кто как душой чувствует. А праздник-то сам по себе – про весну, про жизнь новую. Разве это плохо?
– Плохо то, что это запрещено! – горячо воскликнула Анна. – Я участвовать в этом не буду. Это мое твердое слово.
И, резко развернувшись, она ушла в комнату. Вскоре оттуда донеслись сдержанные, но напряженные голоса – у супругов завязался спор.
В пасхальное воскресенье, которое в календаре значилось обычным рабочим днем, в селе царила тихая, сокровенная радость. Люди, встречаясь, обменивались крашеными яйцами, короткими, искренними улыбками. Лишь Анна держалась особняком, ее лицо было строгим и отрешенным. Она видела, как многие, оглянувшись по сторонам, быстро крестились. И впервые в ее душе, вместо презрения, шевельнулось недоумение. Что за сила, способная пересилить страх?
Она была уверена, что сила – только в ней самой, в ее знании, в ее руках. Но жизнь готовила ей испытание, которое поставило эту уверенность под сомнение.
Летом Анна стала замечать, что на Виктора засматривается юная дочь конюха, Лидия. Девушке едва минуло шестнадцать, но вела она себя с вызывающей дерзостью, не по годам смело и прямо. Отец пытался усмирить ее нрав, но тщетно – после каждой взбучки она лишь задирала нос еще выше.
– Елена Петровна, вам не кажется, что эта Лидка ведет себя как-то… слишком свободно рядом с Виктором? То косынка «случайно» развяжется, то на реке прямо к нему подплывет. И плавает она… почти без одежды.
– Бесстыдница, – вздохнула свекровь. – Шальная головушка. У таких одна дорога – к беде. Раз что втемяшат в голову, не остановятся.
– А я остановлю, – решительно сказала Анна. – Пойду и поговорю с ней.
– Не торопись, детка. Осторожнее с огнем – можно обжечься.
Но Анна уже вышла со двора, направляясь к полю, где Лидия часто крутилась рядом с техникой. Увидев мужа, она хотела было окликнуть его, но замерла, притаившись за раскидистой ивой. Девчонка подошла к Виктору вплотную, положила руку ему на плечо. Тот, не оборачиваясь, резко стряхнул ее ладонь и что-то отрывисто и строго сказал. Лидия отпрянула, лицо ее исказила обида, но не покорность. Виктор развернулся и направился к трактору. Казалось, инцидент исчерпан.
Но Анна уже шла по следам Лидии, которая быстрым шагом устремилась к речной излучине. Та, не видя преследовательницы, сбросила с себя платье и прыгнула в воду. Анна, не раздумывая, сделала то же самое. Когда Лидия, вынырнув, увидела перед собой мокрое, решительное лицо жены Виктора, она ахнула от неожиданности.
– Чего пугаешь, как привидение! – выпалила она.
– Сейчас не так испугаешься, – холодно проговорила Анна и, схватив ее за длинную косу, резко погрузила голову девушки под воду.
Та отчаянно сопротивлялась, но хватка была железной. Наконец, Анна отпустила ее, притянув к себе так близко, что видела каждую веснушку на побледневшем лице.
– Еще раз увижу рядом с моим мужем – концы в воду. Поняла?
Лидия, откашлявшись, поплыла прочь. Анна вышла на берег, отжала тяжелые от воды волосы. И вдруг, взглянув на валявшуюся на траве одежду девушки, ее осенило. Собрав платье, косынку и туфли в охапку, она быстрым шагом пошла к селу, оставив все это аккурат на перекрестке двух дорог, на всеобщее обозрение. Пусть знает, что значит – лезть в чужую жизнь.
На следующий день над Лидией потешалась вся деревня. Виктор же, узнав о случившемся, сурово отчитал жену:
– Зачем так жестоко? Она же дитя еще, глупое!
– Дитя? – возмутилась Анна. – У этого «дитяти» повадки взрослой, голодной кошки! А ты что ее защищаешь? Жаль стало?
– Перестань нести вздор! Я люблю тебя, только тебя. Разве могут сравниться ее детские глупости с твоей красотой, с твоим умом? Ты – мать моего сына, – он обнял ее, и голос его стал мягче. – И я хочу, чтобы у Артёма были братья и сестры. Много. Чтобы дом наш всегда был полон смеха.
– Это я тоже хочу, – прошептала Анна, прижимаясь к нему, и на время тревога отступила.
Лидия, к удивлению всех, вдруг присмирела. Перестала вертеться вокруг Виктора, ходила потупившись. Все решили, что урок пошел впрок. Никто не догадывался, что это затишье – лишь маска, под которой зрела буря.
С приходом осени в Викторе что-то изменилось. Он стал задумчив, рассеян, часто задерживался, а вернувшись, избегал встречи с глазами жены. Ласковые шутки сменились молчаливой сдержанностью. Елена Петровна, не выдержав, вызвала его на откровенный разговор.
– Сын, что с тобой? Сердце мое чует недоброе. Неужели чувства к Ане остыли?
– Да нет, мама, что вы… Она же мать Артёма.
– «Мать Артёма»? – насторожилась женщина. – А где же «любовь моя», «душа моя»? Говори правду, не затемнился ли твой взор на другую?
– Нет! – ответил он слишком поспешно. – Просто… с Лидкой иногда поговорить приятно. Она веселая, бесхитростная. Как луч солнца.
– Солнце бывает и палящим, сынок. Осторожнее. И домой вовремя. Анна что-то совсем загрустила, а здоровье… тошнит ее, голова кружится. Похоже, снова в положении. Если так, то это счастье, а тебе – двойная ответственность.
– Понимаю, – кивнул он, но в глазах его не было радости.
Вечером Анна встретила его молчаливым, вопрошающим взглядом.
– Мама говорит, ты нездоровится?
– Бывает, когда под сердцем новая жизнь растет.
– Беременна? – его голос прозвучал глухо.
– Да. Уже почти два месяца. Ты… рад?
– Конечно, рад… это хорошо, – он механически потрепал ее по плечу и, отвернувшись, лег спать. Эта ледяная сдержанность стала последней каплей. Слезы, горькие и жгучие, хлынули из глаз Анны. Она выбежала из комнаты и, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, дала волю горю.
– Не плачь, доченька, не плачь, – ласково гладила ее по спине Елена Петровна. – Все образуется.
– Он не хочет этого ребенка, мама! Чувствую! Или… или не хочет его от меня. Эта девчонка все же вскружила ему голову!
– Не думаю. Но поговорила я с ним строго. Обещал прекратить.
– Слова – ветер.
На следующий день Анна снова хотела броситься к Лидии, но вовремя остановила себя. Унижаться? Нет. Ребенок родится, и все станет на свои места. Так она пыталась убедить себя.
Каково же было ее изумление, когда Виктор вечером вернулся неожиданно рано, с сияющими глазами и небольшим свертком в руках.
– Прости меня за вчерашнее. Я был оглушен новостью, устал, а ты, наверное, подумала Бог знает что, – он обнял ее. – Вот, гляди. В знак примирения.
В развернутой бумаге лежало платье. Не простое, а нарядное, из тонкой шерсти, цвета молодой листвы, с изящной вышивкой у ворота.
– Какое красивое! Но когда ты успел? В город же не ездил.
– Попросил кое-кого купить, когда та в райцентр отправлялась, – ответил он, и в его голосе прозвучала неуверенность.
– Кого? – улыбка начала таять на лице Анны.
– Лиду. Не хмурь брови! Видишь, какое выбрала? Вкус у нее хороший. Если бы между нами было что-то не так, разве стал бы я через нее жене подарки передавать?
Логика была железной. Анна выдохнула, прижала платье к груди. Но крошечное, холодное семя сомнения было уже посеяно.
В октябре в селе играли свадьбу. Анна надела новое платье. Оно сидело на ней безупречно, подчеркивая и скрываемую пока округлость, и тонкий стан. Гости восхищенно ахали. Ловия себя на мысли: она красива, молода, ей всего двадцать шесть. А той, Лидии… что в ней особенного? Обычная деревенская девчонка. Но зато – юная. И эта юность вдруг показалась Анне страшной, неодолимой силой.
На гулянье она пробыла недолго – в висках застучало, затошнило, мир поплыл перед глазами. Со свекровью они вернулись домой. Два дня Анна провела в постели, отпаиваемая травяными настоями, над которыми Елена Петровна что-то тихо шептала, и от этого шепота, странным образом, становилось легче.
В ноябре съездили в город, где врач, осмотрев Анну, развела руками: «Здорова. Перенапряжение, нервы». Они вернулись, но странные приступы слабости и головной боли повторялись. И всякий раз Елена Петровна сидела у ее изголовья, и тихий, монотонный шепот, словно теплая волна, окутывал Анну, даря покой.
Однажды в декабре, в день их свадьбы, Виктор снова уехал в город, пообещав особенный подарок. Вечером он вернулся с чудесной ажурной шалью, тонкой, как паутина, и теплой, как материнские руки. Они сидели за столом, вспоминали, смеялись. И вдруг – резкий укол в висок, тошнота, пол, уходящий из-под ног…
Очнулась она уже в кровати, над ней склонилось испуганное лицо свекрови.
– Доченька, родная, что с тобой? Господи, помилуй…
– Ребенок… – прошептала Анна, чувствуя странную тяжесть внизу живота.
– Врача Виктор поехал за врачом. Выпей-ка, – и снова ложка с горьковатым питьем, и снова тот умиротворяющий, тихий шепот.
Приехавший фельдшер лишь пожал плечами, прописал успокоительное. Когда он ушел, Елена Петровна подошла к кровати с серьезным лицом.
– Анна, ты можешь гневаться, но я скажу, что думаю. Это – порча.
– Что?! – Анна попыталась приподняться. – Какая порча? Какие средневековые суеверия!
– Суди сама. Три раза тебе было худо. И все три раза – в том платье, что Лидка выбрала. Я его, пока ты спала, осмотрела. В подоле, у самого шва, старая, ржавая булавка нашлась. Иглой внутрь приколота.
Ледяной ужас пополз по спине Анны. Совпадение? Слишком уж зловещее.
– Кому я так насолила? Зачем?
– Ревность – страшная сила. Девка, видно, не простила тебе унижения. А помочь могла та цыганка, что осенью в лесу табором стояла. За пару яиц и муки они такое делают…
Анна молчала, впервые всерьез задумываясь о необъяснимом. Она все еще не верила, но страх был сильнее скепсиса.
Вскоре они с Виктором снова съездили в город, к лучшим специалистам. Те в один голос твердили: здорова. А Виктор, вернувшись, снова стал пропадать. Однажды, после очередной ссоры, Анна, рыдая, осталась сидеть за столом. Елена Петровна, погладив ее по голове, положила перед ней несколько исписанных неровным почерком листков.
– Снесла я то платье Маремьяне, знахарке из Заречья. Она обряды провела, платье сожгли. А это… молитвы. От сглаза, для возврата мужа в семью, для здравия. Можешь не читать. Но… может, поможет.
Анна отшвырнула листки. Но глубокой ночью, когда в доме все спали, она встала, зажгла керосиновую лампу и подобрала их с пола. Села у стола и стала вчитываться в выцветшие, но четкие строки. Сначала механически, потом – все внимательнее. В них не было магии, колдовства. Была просьба. Просьба о свете, о защите, о любви. И простая, детская вера в то, что эти слова будут услышаны. На полях угольком было помечено: «Семь раз прочесть, с крестом». Она прочла. И перекрестилась, впервые за много-много лет. И почувствовала, как тяжелый камень с души начинает медленно откатываться.
Утром она вернула листки свекрови.
– Прочла?
– Прочла.
– И что?
– Спокойнее стало. Как будто… выдохнула.
– Вера, дочка, она лечит не тело, а душу. А здоровая душа и телу силу дает.
С тех пор Анна стала потихоньку читать эти молитвы, тайком, на рассвете. И странное дело – Виктор стал чаще бывать дома, смотрел на нее с прежней нежностью, а при встрече с Лидией лишь сухо кивал. Та же словно сникла, поблекла. Говорили, что лицо ее покрылось страшной сыпью, а когда сыпь сошла, остались рябины. И фигура ее как-то бесформенно расплылась. Красота ушла, оставив после себя лишь блеклую, озлобленную тень.
А в доме Беловых воцарились мир и согласие. В конце марта Анна родила девочку. Назвали ее Верой.
– Все возвращается, дочка, – говорила Елена Петровна в чистый четверг перед Пасхой, замешивая тесто для кулича. – Злом за зло платить – себя губить. Вот и красота та, что на чужом горе строилась, увяла. А наша Верашка как цветочек растет.
Анна, украшая уже остывшие, крашеные в луковой шелухе яйца затейливыми узорами из воска, улыбалась. Рядом в зыбке мирно посапыл новорожденный Николай. Артём старательно выводил на скорлупе палочкой, обмакнутой в уксус, солнечные круги.
– Мама, а где же те яйца, что в зеленке были? Я их отдельно отложила.
– А вот они, самые нарядные, – Анна сняла полотенце с миски. Яйца переливались нежным, изумрудным цветом, словно капельки весенней травы.
– Красота-то какая! У нас таких ни у кого не будет.
– Елена Петровна, – тихо, немного смущенно сказала Анна. – Научите меня… правильно христосоваться в воскресенье. И молитву праздничную… если можно.
Свекровь посмотрела на нее с безмерной нежностью и лаской.
– Научу, родная. Разумеется, научу. Раба Божья Анна…
Анна вздрогнула.
– Откуда вы знаете? Я ведь…
– Сердцем знаю. И по святцам твоим – день ангела твоего в день памяти праведной Анны. Вот и имя тебе при рождении дано было. Оно всегда с тобой.
Так в сердце Анны, отвергавшей все, что не могла постичь разумом, тихо и неугасимо затеплился огонек веры. Не слепой и не страшащейся, а той самой, простой и глубокой, что жила в ее свекрови – вера в добро, в любовь, в непреложность закона, по которому светлое всегда сильнее тьмы. Она больше никогда не спорила с Еленой Петровной о вере, а лишь прислушивалась к ее тихим, мудрым словам, как прислушивается пашня к весеннему дождю.
Лидия вскоре уехала из села, растворившись в большом городе. Ее судьба осталась для сельчан тайной. Иногда о ней вспоминали как о предостережении – яркой, но ядовитой ягоде, от которой самую сладкую на вид можно отравиться.
А в доме у Беловых жизнь текла полноводной, светлой рекой. Выросли Артём, Вера и Коля, появились и другие дети. Сад, посаженный когда-то Анной, с каждым годом становился пышнее. И каждый апрель, когда земля освобождалась от снега, она и Елена Петровна, уже седая, но по-прежнему прямая, выходили в палисадник. Они сажали новые цветы, а старые, пережившие зиму, встречали их упругими побегами. И казалось, что сам этот дом, этот сад, эта земля дышат спокойным, глубоким ритмом – ритмом вечно обновляющейся жизни, где печаль сменяется радостью, зима – весной, а в сердце, пережившем столько бурь, навсегда поселяется тихая, сияющая уверенность: все проходит, а любовь и доброта – остаются. Остаются, чтобы давать новые ростки, новые цветы, новые истории, которые будут рассказывать у этой же печи уже другие дети, под мерный стук вязальных спиц и под тихий шепот вечных молитв.
