Полицай. Мой муж вернулся с войны героем — с медалями в кармане. Этот пень носил чёрную форму полицая и стрелял в наших детей, а не в немцев. Теперь он спит в сарае у своей любовницы, а я иду к нему с вилами и правдой
Небо медленно одевалось в тяжёлые, свинцово-серые одежды, а первые капли, тяжёлые и редкие, застучали по подоконнику, словно робкие вестники долгожданного ненастья. Вера Петровна стояла у стекла, пытаясь сквозь набегающие водяные потоки разглядеть извилистую тропку, теряющуюся в сумерках у калитки. В её душе, уставшей от многолетнего ожидания, теплилась тихая, упрямая надежда. Она верила, что вместе с этим августовским ливнем, размывающим пыльные дороги, в её жизнь войдёт чудо. Чудо возвращения.
Достав из потаённого уголка комода небольшую икону в потёртом окладе, женщина опустилась на колени. Её губы беззвучно шептали молитву, просьбу о защите и возвращении самого дорогого человека.
Тишину разорвал сухой, звонкий треск. Марья, невестка, неловким движением задела глиняную солонку, и та, кувыркнувшись, рассыпалась на полу бледной горкой. Молодая женщина вздохнула, взяла веник и принялась собирать осколки.
– К худу это, к большой беде, соль просыпать, – проворчала она себе под нос, сгребая мелкие крупинки.
– Не накликай, Маша, не надо, – мягко, но с укором произнесла Вера Петровна. – Только о светлом подумать собралась, а ты уже о тёмном.
– А чего его накликать, коли оно само стучится в дверь? – отозвалась Марья, выпрямляя спину. – То у матери здоровье пошатнулось, то племянник захворал так, что в больницу везти пришлось. А Василий… Год как нет ни строчки, ни весточки. Жив ли он?
– Жив, – твёрдо сказала свекровь. – Сердце материнское не обманывает. Похоронки не приходило – значит, жив.
– Без вести пропавшим числится. Это тоже не сахар, – пожала плечами Марья.
– Марьюшка, как язык поворачивается такое говорить? Неужто в душе твоей к нему ни капли тепла не осталось?
– А откуда ему взяться, Вера Петровна? За что мне его любить? За то, что на вас руку поднимал в пьяном угаре? За то, что отца родного в могилу свел? Или за Таню с её ребёнком?
– Хоть за то, что муж твой и отец нашего Павлуши. Вон какой ясноглазый у нас внук растёт.
– Растёт, да только бы в отца не пошёл.
– Была же любовь между вами когда-то, – тихо покачала головой Вера Петровна. Она понимала горечь невестки, чувствовала каждую её застарелую обиду, но и сына своего, несмотря ни на что, продолжала любить.
– Была, да вся выветрилась. Когда с сеновала их вдвоём спустила, когда вам перевязки после его «ласки» меняла… Тогда и кончилось всё. А уж как перед самой войной за космы таскал…
– Вернётся он, увидишь.
– Вернётся – я уйду. Хватит! Сама со всем управляюсь, не нужен мне человек, от которого одни слёзы да синяки.
– Доченька, не горячись. Война всё меняет. В письмах же каялся, в любви клялся. Ты ведь отвечала ему.
– Отвечала, чтобы боевой дух не падал. А вы думаете, я могла забыть?
– Кто старое помянет… Ладно, пойду прилягу. Завтра с Павлушей на поле. – Взяв иконку, Вера Петровна удалилась в свою комнату.
Марья, стройная, с твёрдым взглядом, осталась посреди горницы, уперев руки в бока. Проводив свекровь взглядом, она тихо вздохнула. Велико и всепрощающе материнское сердце. Но оценит ли это когда-нибудь её сын?
Она любила Веру Петровну глубокой, дочерней любовью, оберегала её все эти трудные годы. А когда-то, три года до войны, всем сердцем полюбила Василия – статного, молчаливого парня, чья широкая спина и уверенные руки сводили с ума всех окрестных девушек.
– Вот это муж тебе, Машенька, – говорила тогда её мать. – Основательный, за ним как за каменной стеной. И руки золотые, хозяйственные.
Василий тоже обратил на неё внимание, и вскоре сыграли свадьбу. Но очень быстро Марья поняла, что его суровость – это жестокость, а молчаливость – угрюмое равнодушие. Он кричал на отца, немощного и тихого, и тот лишь потуплял взгляд. Марья надеялась, что своей любовью согреет его душу, но оказалось, что его сила разбивалась о самогон. А потом пришло увлечение другими женщинами. Когда она уже собралась уходить, узнала, что ждёт ребёнка. Мать сказала тогда коротко:
– Муж у тебя есть. Значит, сама виновата. У нас и своих семеро, куда тебя с приплодом?
Обидно было до слёз, но правда в словах матери была. После того как Василий ударил её, беременную, она встретила его пьяного сковородой в руках. Больше он её не трогал, только за косу иногда дёргал. А всю злобу вымещал на матери. Однажды, в тяжёлое похмелье, он рванул было к другу, но Вера Петровна преградила путь.
– Не пущу! Одумайся! Жена вот-вот родит, о семье подумай!
Но думать он не хотел. Резко оттолкнув мать, выбежал на крыльцо. Вера Петровна упала, рассекла висок. Отец, Пётр Ильич, схватился за вилы, но вдруг побледнел, рухнул на лавку и к вечеру его не стало.
Тогда, казалось, Василий прозрел. Перестал пить, ходил с опущенной головой, просил прощения. Мать простила быстро. Марья – нет. Через месяц после похорон она родила Павла, а ещё через два Василия забрали на фронт. Всё это время она с ним не разговаривала. Тогда же твёрдо заявила свекрови, что после войны уйдёт.
– Останься, доченька, – умоляла Вера Петровна. – Как я одна-то? С кем слова перемолвить? Внука как мне без него? Поживи, пока он не вернулся, а там видно будет.
Свекровь надеялась, что время лечит, что гнев Марьи растает. Но узнав, что соседская Таня родила от Василия сына, Марья окончательно очерствела. Письма на фронт писала только ради Веры Петровны. А когда пришла бумага о пропаже без вести, утешала её, а сама чувствовала лишь пустоту.
Её размышления прервал скрип калитки и быстрые, уверенные шаги по крыльцу. Не успела она опомниться, как дверь распахнулась и на пороге возник Василий.
– Здравствуй, жена! Соскучилась? – Бодро сбросив потрёпанную сумку, он широко раскинул руки.
– Нет. Но твоей матери спокойнее будет теперь, – не сдвинувшись с места, ответила Марья и пошла будить свекровь.
Когда первые слёзы радости были пролиты и Вера Петровна вдоволь насмотрелась на сына, Марья молча накрыла на стол.
– Ну, как тут без меня жили? – спросил Василий, с аппетитом уплетая картошку.
– Как все. Тяжело, – коротко ответила Марья.
– Сынок, ты вернулся, и теперь всё иначе будет, правда, Марьюшка? – с надеждой посмотрела на невестку Вера Петровна.
– Правда, – отвернувшись к окну, пробормотала та.
– А нам говорили, пропал без вести. Где же ты был?
– На войне, мама. Ошибка вышла, бумага не та.
Марья внимательно взглянула на мужа. Что-то он недоговаривал. И с языка у неё сорвалось:
– А награды где, Василий? Хоть одну показать можно?
– Как где? Есть, – он полез в сумку, достал футляр, показал две медали.
– На груди почему не носишь?
– Не для показухи воевал. Лучше расскажите, как вы тут.
Вечером, уложив Павла, Марья услышала шёпот у двери.
– Марья, выйди.
Она накинула платок и вышла.
– Чего?
– Как чего? – удивился он, пытаясь обнять её. – Не со мной ляжешь? Совсем не ждала?
– Руки убери. Женской ласки захотелось? Так у Тани её ищи. У неё тоже сын от тебя, Алёша, на полгода младше нашего.
– Да я… никогда я… – залепетал он.
– Врёшь. Всё знаю. Спать иди, завтра поговорим.
Наутро, держа на коленях смущённого Павла, Василий с недоумением наблюдал, как жена складывает вещи в дорожный узел.
– Это ты куда?
– Давала слово твоей матери пожить с ней, пока тебя нет. Теперь ты здесь – я свободна.
– Постой! Шанса не даёшь доказать, что я другим стал. Останься, – он подошёл, взял её за руку. – Не уходи. Куда ты пойдёшь? Мать как без внука? Да и Павлу отца нужно знать.
Марья опустила руки, долго смотрела на него. Потом отшвырнула узел в угол и отвела в сторону.
– Хочешь доказать, что изменился? Ладно. Условия такие: спим отдельно, ни капли спиртного, с матерью только уважительно.
– Да я…
– Я всё помню, Василий. Всё. И шрам у неё на виске – тоже. Надеюсь, ты его каждый день видеть будешь.
Он потупился.
– Обещаю.
– И ещё. Твой сын Алёша – он тоже внук Веры Петровны. Пусть мальчишки общаются. Но если я увижу тебя рядом с Таней – значит, выбор сделан.
– Да не нужна она мне!
– Чтобы я этого больше не слышала, – глянула на него так, что он отступил на шаг.
– Понимаю. Боевая ты стала, Марья. Даже побаиваюсь немного.
– Ты ещё не видел, на что я способна.
Так и договорились. Василий спал в кладовой. Веру Петровну это огорчало, но она надеялась, что мир, даже холодный, лучше ссоры, и что со временем раны затянутся.
Но она не знала, что рассыпанная соль была вестью о настоящей беде, имя которой – её сын.
Однажды октябрьским вечером Марья, помогая в сельсовете незрячему председателю Архипу Семёновичу, писала под его диктовку, когда с улицы ворвался шум – радостные женские голоса.
– Людмила, что за гам? – поднял голову старик.
– Архип, бросай всё! Фёдор вернулся! Сын наш жив!
– Федя? – Председатель вскочил, засуетился, ничего не соображая от счастья. – Марьюшка, на сегодня хватит. Иди домой, у меня праздник!
По дороге домой Марья размышляла о Фёдоре, сыне председателя, своём давнем друге детства. Он тоже считался пропавшим с сорок третьего.
– Чего так рано? – встретил её Василий.
– Председатель сына встретил, отпустил.
– Какого сына? – насторожился он.
– Фёдора. Вернулся.
Василий вдруг поперхнулся, побледнел, вскочил.
– Мне… Мне надо идти.
– Куда? Что случилось?
– Не могу сказать… Но с Фёдором мне встречаться нельзя. Он… Мы поклялись друг друга уничтожить. Я думал, он мёртв…
– Так расскажи всем! Его арестуют!
– Кто мне поверит? Он – сын председателя, уважаемый человек. А если он скажет, что предатель – я?
Пока он в панике собирал вещи в котомку, Марья пыталась его удержать, выведать правду.
– Где мать?
– У Тани с мальчишками во дворе. Попрощаюсь с ней.
– Василий, это безрассудно! Куда ты побежишь?
– Вернусь, когда всё уляжется. Обещаю.
Они вместе пришли к соседнему дому. Взяв на руки сначала Павла, потом Алёшу, Василий прощался с ними, будто навсегда.
– Сынок, что это? – испугалась Вера Петровна.
– Мама, Марья всё объяснит. Мне нужно.
Он скрылся в переулке. Вера Петровна, рыдая, смотрела ему вслед. Марья, стиснув зубы, взяла её за руку.
– Мама, нужно поговорить с Фёдором. Узнать правду. Таня, присмотри за детьми.
– Нет, я пойду с вами! Он и моего сына отец! – вскрикнула Таня.
Марья махнула рукой в бессильной злости. Час спустя она привела во двор Фёдора – высокого, исхудавшего, с глубокими шрамами на лице.
– Предатель! Из-за тебя мой сын бежит! – бросилась к нему Вера Петровна.
– Дайте сказать, Вера Петровна, – тихо попросил Фёдор, присаживаясь на завалинку. – Тяжело мне это говорить, но ваш сын – трус и перебежчик. В сорок четвёртом он перешёл к врагу. Вот доказательство. – Он протянул фотографию, на которой Василий был запечатлён в ненавистной чужой форме. – Он участвовал в карательных операциях. На его совести десятки жизней. И в меня стрелял, когда наше подразделение освобождало село. Я выжил чудом. Думал, он мёртв, а оказалось – скрывался. Медали, что он показал, – не его. Трофейные.
Вера Петровна онемела от ужаса. Марья стояла, прислонившись к забору, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Таня, бледная как полотно, вдруг развернулась и, схватив Алёшу, скрылась в доме.
Три дня Вера Петровна не вставала с постели, глядя в пустоту. Марья ухаживала за ней молча. На четвёртую ночь, сидя в горнице при свече, она заметила, что в доме у Тани мелькает чей-то силуэт, не детский. На следующую ночь – то же самое. Утром у колодца она столкнулась с соседкой.
– Не выспалась, Таня? Бледная какая.
– Показалось. Я сплю хорошо.
– А мне не показалось. Я всё видела.
У Тани из рук выпало ведро, по лицу пробежала паника.
– Что ты видела? Ничего ты не видела!
Марья не стала спорить, но в ту же ночь, увидев огонёк в сарае, осторожно подкралась. Сквозь щели она разглядела Василия. Едва скрывшись, она услышала его шёпот:
– Устал я прятаться, Тань…
Утром с Фёдором они обыскали весь двор Тани, но никого не нашли. Татьяна злорадствовала, но глаза её выдавали страх.
А на следующий день Вера Петровна, принесшая Алёше молока, вбежала в дом с смятым листком в руках.
– Не привиделось! О, господи, что они натворили!
Марья прочла послание, написанное неровным почерком Тани. Та умоляла присмотреть за Алёшей, писала о своей слепой любви к Василию и о том, что бежит с ним, не в силах оставить сына на произвол судьбы, но и с собой взять не может. Она просила не проклинать их и надеялась когда-нибудь забрать мальчика.
Холодная ярость подступила к горлу Марьи. Как можно бросить ребёнка? Она решительно направилась к соседнему дому, собрала плачущего Алёшу и привела к себе.
– Что ты делаешь? – удивилась Вера Петровна.
– Что по-вашему? Оставим его одного? Теперь он наш. Будем жить одной семьёй.
С помощью Архипа Семёновича удалось оформить опеку. Жизнь понемногу налаживалась. А через два месяца пришёл человек в военной форме.
– Вера Петровна Соколова? Василий Соколов ваш сын?
Женщина выпрямилась, и в её глазах загорелся сухой, горький огонь.
– Нет у меня сына. Есть дочь Марья и два внука. А о каком-то Василии я и слышать не хочу.
– Он задержан. Идёт следствие.
– Какое мне до этого дело? Прошу, оставьте нас.
Когда офицер ушёл, Марья догнала его у калитки.
– Скажите, а Елизарова Татьяна с ним была?
– Была. Получит срок за пособничество. Она вам кто?
– Никто, – тихо ответила Марья. – Так, знакомая.
На суде всплыли все ужасающие подробности. Приговор был суровым. Татьяну осудили на долгие годы.
Две женщины растили мальчиков, находивших в друг друге не сводных, а самых настоящих братьев. А через три года, когда раны стали чуть менее болезненными, а жизнь потребовала нового тепла, Марья вышла замуж за Фёдора. Он долго и терпеливо доказывал своё право быть рядом, быть опорой. Вера Петровна благословила их союз, называя Фёдора сыном.
В селе её глубоко уважали, жалели и никогда не упоминали при ней о прошлом. Для всех она была матерью Марьи, бабушкой озорных Павла и Алёши, а позже – и их младших сестрёнок.
И никто не видел, как поздними вечерами, когда дом погружался в сон, она подходила к окну и, глядя на тёмное небо, шептала короткую, отчаянную молитву о душе того, кого когда-то носила под сердцем. Слёзы катились по её щекам беззвучно, растворяясь в ночной тишине. Она оплакивала не того жестокого человека, что вернулся с войны, а того беспечного мальчишку, каким он был когда-то, – с льняными волосами и доверчивыми глазами. Это горе она несла в себе молча, как ношу, позволяя свету новой жизни, что наполнял её дом смехом внуков и теплом дочерней любви, понемногу согревать оставшиеся в душе холодные пустоты.
А Татьяна так и не вернулась, потеряв и любовь, и сына. Алёша же, узнав со временем правду, всем сердцем прикипел к той, что стала ему настоящей матерью, – к Марье, чья строгость была лишь обратной стороной безграничной верности и силы.
Их жизнь, прошедшая через огонь предательства и лед отчаяния, подобно выжженному стойкому полю, постепенно зазеленела новой, упрямой порослью. На краю двора, у старой калитки, по весне зацвёл посаженный Фёдором миндаль – нежно-розовый, хрупкий и бесконечно выносливый, символ того, что даже после самой суровой зимы обязательно наступает весна.
