Я застукала мужа в бане с сестрой, а через двадцать лет наш сын влюбился в её дочь — вот как мне отомстила судьба за то, что я тогда не выгнала эту давалку и предателя на мороз
Доставая тяжелый чугунок из жерла печи, Аграфена неловко дотронулась до раскаленного края. Резкая боль заставила ее вздрогнуть. Она отдернула руку, прижав к губам покрасневшую кожу, и тихо выдохнула, глядя на полыхающие угли.
– Что случилось? Обожглась? – Поднялась с лавки ее младшая сестра, Полина. – Дай я посмотрю.
– Пустяки, само пройдет. Полинка, будь добра, отрежь нам хлеба, – ответила Аграфена, бережно ставя дымящуюся посуду на грубый деревянный стол.
Аромат щей, густых и наваристых, разлился по горнице. В них плавали куски картофеля, янтарные луковицы, пряные травы.
– Прямо как на праздник, – с восхищением произнесла Полина, расставляя миски. – Всего вдоволь, даже картошка отборная, не подмороженная.
– Не торопись радоваться. Осень на исходе, зима подступит – и снова вернемся к пустым щам да постной похлебке.
– Зачем же ты столько наварила? Нас всего двое. Пропадет же добро.
– А вдруг Евгений вернется? Ну представь – войдет он в избу усталый, продрогший, а тут его ждет горячая еда. Ведь мечтал же он, наверное, о домашнем уюте все эти долгие месяцы.
– Граня, не терзай ты душу пустыми мечтами. Каждый раз, готовя что-то вкусное, ты ждешь чуда. Оглянись вокруг. Видишь нашу деревню, которую лишь весной отвоевали? Забыла, как мы в землянках лесных прятались, жизнь спасая? Война еще не кончилась. Никто не знает, когда придет конец этому горю.
– А я верю, что скоро он придет. И жду. Писем от него вот уже три месяца нет. Может, хочет сюрприз сделать.
Полина молча принялась за еду, не решаясь сокрушить надежды сестры. На языке вертелись слова: не пишет, потому что, должно быть, его нет в живых. Раньше весточки приходили исправно, даже в самые черные дни. А старшая сестра с каждым днем все крепче держится за веру, что он вот-вот переступит порог. Всегда оставляет для него часть ужина, готовит с запасом, печалится, когда на столе лишь пустые варева. Но, думала Полина, пусть уж лучше так, чем видеть ее убитой горем.
Между сестрами лежала разница в шесть лет. За год до начала всеобщей мобилизации Аграфена обвенчалась с Евгением, детей завести не успели – его забрали почти сразу. Год назад в село вошли вражеские солдаты. Девушкам удалось бежать в чащу, а родители их не успели… С тех пор они держались друг за друга, ибо больше никого у них не осталось.
Аграфена наблюдала за сестрой. Полине шел уже семнадцатый год, была она девушкой статной, с лицом, словно выточенным из светлого камня. Они были непохожи: Аграфена – миниатюрная, с темными, вьющимися волосами и глазами цвета лесной травы; Полина же казалась сотканной из солнечного света – волосы цвета спелой пшеницы, глаза ясные, синие, как осеннее небо. Красота ее была такой, что дух захватывало. Вернутся парни с фронта – можно будет и о замужестве подумать. С такой внешностью от женихов отбоя не будет.
За окном тихо сгущались сумерки, окрашивая небо в пепельно-лиловые тона. Сестры допивали щи, как вдруг со двора донесся шорох, а затем – приглушенный скрип ступеней крыльца.
– Кого это нелегкая принесла в такую пору? – проворчала Полина.
Дверь отворилась, и в проеме, заслоняя последний свет угасающего дня, возникла высокая, худая фигура…
Аграфена выронила полотенце. С тихим, сдавленным криком она бросилась к пришельцу, обвивая его шею тонкими руками.
– Вернулся! Я же знала! Полина, видишь? Не зря я ждала, не зря держала ужин горячим!
– Здравствуй, Женя, – тихо улыбнулась младшая.
– И тебе здравствуй, птаха. Как выросла! Прямо краля писаная. Вот вернутся наши ребята – за женихами дело не станет.
– Полно тебе, – смутилась Полина, опустив глаза. – Лучше скажи – победа близка?
– Еще нет, – мужчина развел руками, и в его усталых, глубоко запавших глазах блеснула невысказанная боль. – Не скоро еще.
– Значит, ты ненадолго? – Голос Аграфены дрогнул, а в сердце снова поселился холодный страх.
– Навсегда. Отвоевался… Не писал потому, что в госпитале лежал. Ранение в грудь было, ребра повреждены. Комиссовали.
– Жив… Главное, что жив, – прошептала Аграфена, прижимаясь к его потертой шинели.
Она и представить не могла, что самые тяжкие испытания ждут ее впереди, в стенах родного дома.
Зиму пережили с трудом, но пережили. Весна принесла облегчение: появилась первая зелень, щи из молодой крапивы пахли самой жизнью. На картофельном поле, будто за грибами, собирали пережившие морозы клубни. Лето и вовсе одарило щедростью: огород, немногочисленная птица, дары леса – все позволяло забыть о голоде, пусть и ненадолго.
Но для Аграфены истинное счастье было не в этом. Она носила под сердцем новую жизнь и светилась изнутри тихой, сокровенной радостью. Казалось, ничто не сможет омрачить ее мир.
Однажды вечером, одолеваемая усталостью, она прилегла отдохнуть еще до заката. Евгений истопил баньку, она же, зная о своем положении, ограничилась ушатом теплой воды в доме и ушла в горницу. Проснулась от непривычной тишины. В доме было пусто. Сердце сжалось от неясного предчувствия. Выйдя во двор, она вдохнула ночную прохладу и увидела слабый отсвет в окне предбанника. Подойдя ближе, она толкнула дверь…
Свет лучины выхватил из полумрака две фигуры. Мир рухнул в одно мгновение. В глазах потемнело, ноги подкосились. Полина, покраснев от стыда, судорожно натянула на себя одежду. Евгений, бледный как полотно, бросился к жене, лепеча что-то бессвязное, но Аграфена, собрав всю волю, оттолкнула его и побежала к дому, наглухо захлопнув дверь на тяжелый засов. Снаруши били в дверь, умоляли, звали. Она же, зажав уши ладонями, беззвучно рыдала, чувствуя, как подступает к горлу горький комок измены и обиды.
На рассвете она вышла на крыльцо. Евгений дремал, прислонившись к косяку.
– Гранечка, родная, дай объясниться, – он вскочил, глаза его были полы муки. – Я ослеп, я глупец… Ты же знаешь, сейчас нам нельзя быть близко… А она пришла… Природа взяла свое, я не устоял. Но это была лишь слабость, минутное помрачение! Не губи нашу семью, подумай о ребенке!
– А ты о нем думал? – голос ее звучал тихо и страшно. – Думал, каково мне? Я для тебя просто сосуд, носящий твое дитя?
– Я каюсь! Дай же мне шанс заслужить прощение!
Она вошла в дом и, не глядя на него, произнесла:
– Останешься здесь. Но отныне ты мне не муж, а сосед. Не хочу позора на весь мир, не хочу жалостливых взглядов. Но твоей женой я быть перестану. Ты ранил мое сердце слишком глубоко. Не знаю, заживет ли оно когда-нибудь.
Он молча кивнул. Аграфена, услышав шорох за дверью, подошла к окну в комнате сестры, собрала ее скромные пожитки в узел и выбросила во двор.
– Ступай в родительский дом. Чтобы глаза мои тебя больше не видели.
Полина, подхватив узел, безмолвно удалилась, ее светлые волосы мелькнули в утреннем тумане.
К вечеру все село гудело, как потревоженный улей. Любопытная соседка Фекла, перегнувшись через плетень, принялась выспрашивать:
– Граня, а чего это с сестрицей твоей разминулась? Словно черная кошка меж вас пробежала.
– Повздорили. Пусть поживет одна, почувствует себя взрослой.
– А коли повздорили, так из дому не гонят, – мудро заметила старуха.
– Сами разберемся, тетя Фекла. Простите, дела меня ждут.
Через месяц Аграфена родила сына, нареченного Василием. Все это время Полина при встречах отводила глаза или смотрела с немым укором. Отношения с Евгением оставались холодными, как зимняя река. Он стал для нее лишь работником, который за кров и еду носил воду, чинил изгородь, рубил дрова.
Мальчик стал тихим светом в ее жизни. Евгений, казалось, забыл обо всем на свете, просиживая часами у колыбели. И в сердце Аграфены, вопреки всему, понемногу начинал таять лед.
Но судьба готовила новый удар. Евгения нашли в лесу под свалившейся сосной. Спасти его не успели. Весть пришла, когда Аграфена кормила сына. От неожиданности она едва не уронила ребенка – Фекла, бывшая рядом, подхватила мальца. Несмотря на измену, в душе еще теплилась старая любовь, и несколько дней она провела в оцепенении, лишившись молока. Сердобольная соседка поила Василия козьим, чтобы тот не голодал.
Аграфена осталась одна с младенцем на руках. Родня Евгения жила далеко и помочь толком не могла.
Сентябрь выдался знойным. Решив освежиться, Аграфена взяла сына, одеяльце, бутылочку с молоком и отправилась к реке. У воды, на старом помосте, сидела Полина, беззаботно болтая ногами в воде. Они не обменивались ни словом все эти месяцы, даже на похоронах.
– Граня? Искупаться пришла?
– В другой раз, – сухо бросила Аграфена, разворачиваясь.
– Я уже ухожу, – пожала плечами Полина и, поднявшись, стала натягивать платье.
И тут Аграфена заметила то, от чего кровь застыла в жилах: на тонком, почти девичьем стане сестры четко вырисовывался маленький, круглый живот. Быстрым движением она расстелила одеяло на траве, уложила сына и, шагнув к сестре, схватила ее за руку.
– Стой. Это что?
– Ребенок, – в глазах Полины мелькнул вызов, а затем – странное облегчение.
– От кого?
– А ты не догадываешься? – Полина горько усмехнулась. – Да, мы тогда в бане не успели… Но были другие ночи, Граня. За два месяца до твоего открытия. Он был мужчиной, ему нужна была женщина. А я… я его любила. Боролась, не спала ночами, слыша ваши голоса за стеной. А потом сдалась. Он же клялся тебе, что та ночь была единственной ошибкой? Он лгал. Говорил, что после родов у вас все наладится, а со мной кончит. А я… я просто его любила. И теперь мне одной с этим жить.
Глухое, нечеловеческое рыдание вырвалось из груди Аграфены.
– Ты… Ты в своем уме? Ты думаешь, я смогу это забыть? Смогу жить с тобой рядом, растить детей… родных по отцу?
– Нужно уметь прощать, – тихо сказала Полина.
– Не в этом случае. И никогда больше не приходи ко мне.
Она схватила сына и почти побежала прочь, боясь, что еще миг – и она сделает что-то непоправимое.
Полина родила девочку, назвав ее Ксенией. Село, конечно, судачило, пока все не сложилось в ясную картину. В одну из ночей ворота ее дома были измазаны дегтем – так односельчане, жалея Аграфену, выносили свой приговор.
Поздней осенью в доме Аграфены появился нежданный жилец. Проверяющий из города, человек по имени Василий, был поселен к ней председателем за неимением свободного угла. Мужчина был сдержан, немногословен, целыми днями корпел над бумагами. Но вечерами они разговаривали. Он рассказал, что потерял семью в самом начале войны, что стал разъездным проверяющим, чтобы не сходить с ума в пустой квартире. Между ними возникла тихая, осторожная симпатия. За несколько дней до его отъезда их души, истерзанные одиночеством, нашли утешение друг в друге.
Она думала, что это лишь мимолетная ласка судьбы. Но в декабре, в метель, он вернулся, весь запушенный снегом, и сказал у порога:
– Аграфена, я приехал за тобой.
– С чего ты взял, что я поеду?
– Тогда я останусь здесь. Не отступлю, пока ты не согласишься стать моей женой. Ты не выходишь у меня из головы. Я не могу без тебя.
Через несколько дней они уезжали в город. Улыбающийся председатель махал им вслед. Василий, держа на руках маленького Васю, смеялся:
– Все, конец моим разъездам. Теперь у меня есть семья.
Они обвенчались. У них родились дочери-близняшки, Ольга и Надежда. Василий никогда не делил детей на своих и чужих, любя всех троих одинаково сильно. Погруженная в заботы о семье, Аграфена понемногу обретала покой. Она даже мысленно простила Полину, ибо настоящее счастье не может быть злым. Но встреч не искала. Жизнь текла своим чередом, наполненная трудом, радостями детей, тихим счастьем взаимного уважения и любви.
Василий преуспел в службе. Семья жила в просторной городской квартире. Старший сын, Василий-младший, стал хирургом. Дочки учились в университете. Сама Аграфена, обнаружив в себе талант, стала искусной портнихой, к которой выстраивались очереди. Она мечтала уже о внуках. Василию шел двадцать четвертый год.
Однажды вечером он встретил мать взволнованный:
– Мама, я хочу тебя познакомить.
В гостиной за столом сидела девушка необыкновенной, светлой красоты. Голубые глаза, волосы цвета льна…
– Это Ксения, – сказал сын.
Сердце Аграфены упало. Голос, улыбка, имя – все складывалось в страшную картину. Она узнала в ней дочь Полины.
Правда, высказанная сыну в ночном парке, стала для него ударом. Но он принял ее с достоинством взрослого человека. Аграфена встретилась с Полиной в тихом кафе. Та выглядела измученной, годы и тяготы жизни оставили на лице глубокие следы. Рассказала, что вышла замуж за немолодого вдовца, токаря, чтобы было кому растить дочь. Любви не было, жили трудно.
– Граня, прости меня, – сказала Полина в конце, и в ее глазах стояла бездонная тоска. – У меня никого, кроме тебя, не было и нет.
– Я давно не держу зла, – тихо ответила Аграфена. – Но наши дороги разошлись навсегда. Видеться нам нельзя – это будет мукой для нас обеих. Прошлое слишком тяжело.
Они расстались. Аграфена ушла с камнем на сердце, поняв, что полное прощение – это труд всей жизни, а не единомоментный дар.
Сын со временем оправился, женился на доброй девушке, подарившей ему чудесных детей. Аграфена, не афишируя этого, до самой смерти Полины тайно помогала ей деньгами, узнавая о ее нуждах через земляков. Когда пришла весть о кончине сестры в возрасте пятидесяти двух лет, Аграфена отправилась в церковь. Она поставила свечу не только за упокой души сестры, но и за упокой своей собственной обиды, которая наконец-то растворилась, как утренний туман под лучами восходящего солнца.
Однажды, много лет спустя, уже будучи бабушкой, она сидела на скамейке в саду. Рядом резвились внуки. Василий, ее муж, положил ей на плечи теплый плед.
– О чем задумалась, моя красавица?
– О жизни, – улыбнулась она, глядя на золотые кроны деревьев. – Она, как река. Бывают в ней и омуты глубокие, и стремнины опасные, но течет она все равно к свету, к солнцу. И в тихих заводях отражается самое чистое небо.
Он взял ее руку, и они долго сидели молча, слушая, как смеются дети, как шелестят листья, празднуя бесконечный, мудрый круговорот бытия. И в этом тихом вечере, в простом тепле соединенных ладоней, заключалась вся высшая правда и вся немеркнущая красота прожитых лет – горьких и сладких, темных и светлых, сплетенных в единую, неповторимую, драгоценную нить судьбы.
