Похоронка пришла, а он живой. Как деревенская вдова узнала, что её «погибший» муж три года прятался с любовницей и носил чужое имя, пока не проиграл в карты её бабушкины серьги и не вернулся забирать сына
Небо над хутором постепенно теряло ласковую голубизну, наполняясь тяжелыми, свинцовыми тучами. Анастасия торопливо снимала с веревки выстиранное белье, ощущая на щеках первые робкие капли. Воздух пах мокрой пылью и озоном, предвещая скорый ливень. Где же задержались Николай и Артем? С самого утра они отправились к изгибу реки, где в камышах водилась крупная плотва, и с тех пор не подавали вестей. Лишь бы они успели укрыться в старом бревенчатом сарае на берегу, иначе простуда неминуема. Никаких травяных отваров не хватит, чтобы выходить двоих.
Она внесла сверток в дом, и ее взгляд невольно скользнул по пустовавшему без мужиков столу. По правде говоря, ее сердце пело тихую песнь оттого, что ее сын и Николай находили такое понимание меж собой. Артем, с его детской непосредственностью, тянулся к спокойной силе соседа, как росток к солнцу. И в ее собственной душе, израненной и усталой, постепенно расцветал непривычный покой. Жизнь, казалось, обретала потерянную твердь под ногами. Хотя… Разве она оплакивала того, кто ушел на войну? Весть о его гибели пришла три года назад, и Анастасия встретила ее с ледяным спокойствием, пролив несколько скупых слез — больше из чувства долга, чем от сердечной боли. Любовь к тому человеку угасла задолго до его ухода, растворившись в будничной повседневности, как соль в воде.
Она присела на лавку, и память невольно унесла ее в годы, окрашенные в легкие, пастельные тона. Тогда она была юной девицей, и его ухаживания казались ей романтичной сказкой. Он приносил охапки луговых васильков и ромашек, оставляя их на деревянном подоконнике ее светелки. Помнились серьезные беседы ее отца с ним, мужские разговоры за воротами, смущенные перешептывания подруг. Вспоминался день, когда родители дали свое благословение, и она, сгорая от нетерпения, шила свадебную фату, мечтая о новом, светлом этапе жизни рядом с избранником.
Но после венчания все изменилось. Первые месяцы еще сохраняли отблеск прежнего отношения: мелкие подарки, редкие ласковые слова, внимание. Однако груз общего быта, как жернов, перемолол эти хрупкие ростки. Скоро он стал вваливаться в горницу, шумно снимая сапоги, и требовать ужин уже не прося, а приказывая. Он неуклонно превращался в точную копию ее властного отца, и это ранило сильнее всего — мать часто говорила, что отец стал суров лишь спустя десятилетие, а этот… Этот стал грозным хозяином уже через год. Потом в его голосе появились стальные нотки раздражения — суп не того вкуса, рубаха заштопана небрежно, пол недостаточно вымыт… А затем, в один страшный вечер, его рука впервые описала в воздухе жесткую, короткую дугу.
Когда Анастасия узнала, что ждет ребенка, она с наивной надеждой сообщила ему радостную весть. Он лишь кивнул, отвлеченно глядя в окно.
— Ладно. Будет мальчик — назовем Артемом. Девочку — сама решишь.
Артем родился в конце тридцать восьмого, а в сорок первом его отца забрала война. Анастасия не убивалась в тоске, ее охватывал иной, холодный страх — как одной, с малышом на руках, выжить в это лихое время? Но, глядя на соседку Веру, оставшуюся с четырьмя малолетними детьми, она чувствовала стыд за свою слабость. Ей ли жаловаться?
Письма с фронта приходили, но это были не весточки от любимого, а сухие отчеты о боях, перечисление подвигов, бахвальство уставшего мужчины. Лишь в конце, словно по обязанности, он приписывал: «Передай привет сыну». Ни единого теплого слова, ни одного имени.
А в сорок третьем пришла похоронка. Она проплакала два дня — не от горя, а от горькой жалости к нему самому, к его несложившейся, искалеченной жизни. Потом вытерла слезы и продолжила жить, как жила — самостоятельно, цепко, день за днем. Отец ее умер годом ранее, и они с матерью, две вдовы, держались друг за друга.
С весны сорок пятого в хуторе зазвучала музыка — домой возвращались уцелевшие мужчины. Каждое такое возвращение становилось общим праздником: из каждого дома, сколь бы скуден ни был достаток, несли кто что мог — мороженую картошку, квашеную капусту, тонко нарезанное сало, последнюю бутыль самогона. Столы накрывались прямо на улице, у сельсовета.
Именно там, в апреле, хутор встречал Николая. Встречать его было некому — родных не осталось, а создать семью до войны он не успел. Анастасия наблюдала со стороны, как он, высокий и немного неуклюжий, стоял в центре всеобщего внимания, но в глазах его читалась глубокая, одинокая усталость.
Их огороды разделял низкий плетень. Как-то раз, видя, как он беспомощно пытается совладать с заступом, она перешла через этот плетень. Так и пошло — он помогал ей с тяжелой работой, она учила его тонкостям огородничества. Постепенно у него появились куры, потом коза — доить ее он учился под ее терпеливым руководством.
Прошло несколько месяцев, и между ними возникла тихая, осторожная привязанность. Николай с легкостью нашел ключик к сердцу маленького Артема, и вот уже почти год их жизнь была тесно переплетена. Переехать к нему Анастасия не решалась — однажды обжегшись на доверии, она страшилась новой ошибки, страшилась отпустить в свою жизнь возможную боль.
Ее мысли прервал учащающийся стук по стеклу. Дождь начался серьезный, густой стеной залив окно. Анастасия вскочила, пытаясь разглядеть что-либо сквозь водяные потоки. Успели ли они?
Вдруг сквозь шум ливня пробился звук отворяемой калитки и быстрых шагов по скрипучему крыльцу.
— Наконец-то, — выдохнула она, распахивая дверь.
И замерла. На пороге, сбегая с его промокшей телогрейки струйками воды, стоял человек, чей образ уже отпечатался в ее памяти как ушедший навсегда.
— Здравствуй, Настя! Вижу, не ждала? — Он широко улыбнулся, пытаясь обнять ее, но она отпрянула, будто от огня. — Что с тобой? Я же живой, вот он я!
— Проходи, — голос ее прозвучал ровно и чуждо. — Раздевайся, промок насквозь.
Когда он уселся за стол, тяжело опустив на лавку свои вещи, она машинально поставила самовар и придвинула тарелку с пирогом. Он ел жадно, смотря на нее исподлобья, и в его глазах плескалось что-то торжествующее и неприятное.
— Что, жинка, растерялась? По лицу видно. Ничего, очухаешься. Все-таки законный муж вернулся.
— Где ты был все эти годы? — спросила она тихо. — Ни одной весточки. Мне пришло извещение.
Она поднялась и принесла из спальни пожелтевший листок, положив его перед ним.
— Э, бумажки… На войне их тысячи терялись. Важно, что я здесь. Заживем, Настенька, все как раньше наладим.
— Как раньше не будет, — она покачала головой, и в голосе ее впервые прозвучала твердость. — У меня другая жизнь теперь. Прости.
— Вот как… Пока я кровь проливал, ты здесь любовника завела? — его голос зазвенел металлической ноткой.
— У меня есть близкий человек. И не смей обвинять меня! — ее собственная вспышка удивила ее самой. — Ты сам мог дать знать, что жив.
— Не до того было, — отмахнулся он и резко сменил тему. — А где сын?
— Артем. Его зовут Артем, — поправила она. — На рыбалке. С нашим соседом, Николаем.
— А, с ним-то ты и путаешься?
Анастасия промолчала, отвернувшись к окну, где по стеклу бежали прозрачные ручейки.
— Значит, так, — он отрезал, ударив ладонью по столу. — Дом мой, сын мой, жена моя. Забудем все и начнем с чистого листа.
— С чистого листа не выйдет, — прошептала она. — Ничего не выйдет.
— Тогда убирайся вон из моего дома! — его голос грохнул, как выстрел.
Под завывание стихающего дождя она собирала вещи, руки ее тряслись от ярости и унижения. В несколько подходов она перенесла свои скромные пожитки в дом к матери, жившей через двор. Возвращаясь за детскими вещами, она увидела на дороге Артема и Николая. Мальчик радостно замахал ей рукой, но Николай, одним взглядом оценив ее бледное лицо, ускорил шаг.
— Настенька, что случилось? Ты будто призрак.
— Николай, забери Артема к себе. Я скоро приду и все объясню.
Но детские вещи он отдавать отказался, заявив, что сын останется с ним.
— Да он тебя и не помнит! Ему было три, сейчас восемь! Дай ему время! — умоляла Анастасия, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы.
— Со мной поживет — вспомнит, — был короткий, не терпящий возражений ответ.
В доме у Николая, сквозь рыдания, она выложила всю горькую правду. Он слушал молча, сжав кулаки, а потом резко встал и вышел. Вернулся он через полчаса с узлом, в котором угадывались одежда и игрушки Артема.
— Ты к нему ходил? — испуганно спросила она.
— Ходил, — он попытался улыбнуться, но она уже заметила свежий ссадина на скуле. — Объяснил, что с семьей так не поступают. Война кончилась год назад — где он был? На узника не похож, сытый, одет с иголочки. Значит, не торопился сюда. Но что-то его спугнуло, заставило вернуться. Я это выясню. А пока оставайтесь здесь.
— Нет, Коля, не могу. Что люди скажут? Я формально замужняя женщина. Пока вдовой считалась — один разговор, а теперь…
Он проводил ее и Артема к матери, которая лишь качала седой головой, причитая: «Господи, куда катится мир?»
Анастасия и сама не знала ответа. Утро вечера мудренее, как говаривала покойная бабушка.
Хутор замер в напряженном ожидании, следя за разворачивающейся драмой. Многие искренне сочувствовали Анастасии, попавшей в невыносимую ловушку, но находились и те, кто с плохо скрытым злорадством наблюдал за перипетиями ее судьбы.
Председатель сельсовета, двоюродный брат вернувшегося, быстро нашел ему должность при складе и принялся публично порицать Анастасию за «разложение семейных устоев», призывая «одуматься и вернуться к законному супругу».
— Слышишь, Тихон, — холодно остановила она его однажды. — Он сам выгнал меня. Своими руками.
— А что ему оставалось, коли жена изменяет?
— Это я не дождалась? А разве не ты лично принес мне ту «похоронку»? Не ты же поминал его, сидя за моим столом?
— Время было такое… Ошибки случались, — замялся он.
— Бесполезно говорить. Я хочу развод.
— Это в городе решают. Но не надейся — браки у нас крепкие, а я свидетель, что муж к тебе хорошо относился. И соседу твоему на собрании достанется. Даже не думай в город обращаться, — в его голосе прозвучала странная, лихорадочная нотка, будто речь шла о его собственной судьбе.
— Да иди ты, — с неожиданной для себя грубостью выпроводила она его.
Вечером, сидя с Николаем в тишине его горницы, она не выдержала и разревелась.
— Не могу я к нему вернуться. Не могу. Я его еще до войны разлюбила, свет померк. Как подумаю, что все начнется сначала — крики, побои… Так волком взвыть хочется. Артема забрал к себе, говорит, на работе будет с ним.
— А школа?
— Ты забыл? Карантин еще не сняли.
— Точно. Значит, завтра не на рыбалку. Это и к лучшему. А я завтра в город поеду. Есть у меня там друзья… Надо разузнать, где наш «герой» пропадал все это время.
— Зачем?
— Сердце чует недоброе. На днях просил Глашку сапоги в городе купить. На вопрос, почему сам не съездит, смутился, сказал — дела. А сам весь день из дома не выходил.
— И что?
— Мне кажется, он от кого-то прячется.
— Если бы прятался, сюда бы не приехал, — заметила она.
— В родном месте легче затеряться, особенно если председатель — родня и документы новые выправит. Год рождения чуть подправит — и готово. Видал я на фронте таких.
Его слова засели в сознании, как заноза. Действительно, раньше он часто ездил в город по делам, а теперь будто прирос к хутору. Странно.
Рано утром Артем вбежал к матери, глаза его были красны от слез.
— Мама, я больше туда не пойду! Не буду с ним ночевать и говорить!
— Сынок, что случилось? — сердце Анастасии сжалось.
— Он злой! Говорит обо всяких гадостях. Про тебя и про дядю Колю. Я не хочу слушать! Он мне совсем чужой!
— Артем, он твой отец, ты просто не привык…
— А и привыкать не хочу! Где он был? Я все стерплю, но только не это. — Мальчик вытер кулаком щеку. — А дядя Коля где?
— В город уехал.
— А я бы с ним! — лицо ребенка омрачилось.
— По важному делу. В другой раз возьмет обязательно.
— Ладно, — кивнул Артем, уже немного успокоившись.
Николай вернулся из города поздно на следующий день, усталый, но с твердым, решительным взглядом.
— Что-то узнал?
— День по учреждениям ходил, людей искал, — от него пахло ветром и дорожной пылью. — Есть зацепка. По документам твой муж числится погибшим. Алексеев Евгений Семенович, 1916 года. Но есть в живых почти полный тезка — Алексеев Евгений Петрович, тот же год, но месяц рождения другой. Служили они, выходит, рядом. Второй — из-под Вязьмы. Но домой не вернулся, осел в нашем городе. Это наводит на мысли…
— Какие? Я не понимаю.
— Не утверждаю наверняка, но картина такая: война кончилась, а Евгений Петрович вместо родных мест остается здесь. Почти год живет с женщиной, москвичкой по происхождению, а потом вдруг исчезает.
— Может, не к кому возвращаться?
— Все равно следы остаются — дальняя родня, соседи. Надо выяснить, какие документы у твоего супруга. Если свои — значит, ошибка. Если чужие… Тогда все меняется. Но как проверить?
— Я знаю, где Иван, председатель, ключи от сейфа держит. Он их в раме портрета прячет, после того как однажды потерял. Но как его из конторы выманить? Ночью туда не попасть.
— Это я устрою, — тихо сказал Николай.
На следующее утро Анастасия, затаившись за углом, ждала. Вскоре Николай и Иван вышли из здания сельсовета и куда-то быстро зашагали. Она slipped внутрь. В приемной сидела подруга Вера, заполняя ведомости.
— Настя, ты чего?
— К Ивану, по делу.
— Он только что с твоим Николаем ушел, что-то случилось, — Вера махнула рукой. — Но скоро вернется, подожди.
— Можно в кабинете подождать? Ноги затекли.
— Иди, иди, не вижу препятствий.
В кабинете она быстрым движением сдвинула тяжелый портрет — там, в углублении, лежал ключ. Руки дрожали, когда она открывала массивный сейф. Бумаги лежали в строгом порядке. Папка с документами мужа была на месте. Она раскрыла ее, и взгляд ее упал на дату рождения в паспорте. Не апрель, а декабрь. Сердце упало. Значит, Николай был прав.
Она все вернула на место и уже спокойно сидела на стуле, когда в кабинет влетел запыхавшийся Иван.
— Чего тебе?
— Можешь перевести Евгения на другой участок? Им с Николаем на одном работать неудобно.
— Не до ваших склок, — буркнул он.
— Как знаешь, — она поднялась и вышла, оставив его в раздумье.
Вечером они совещались при тусклом свете керосиновой лампы.
— Может, в милицию? — робко предложила она.
— Нет, Настенька. Ты и Артем можете попасть под подозрение. Если он живет по фальшивым бумагам, причина должна быть серьезной. А Иван его покрывает — значит, в этом есть его интерес. Рисковать тобой не позволю. Нужно найти ту женщину. Возможно, она знает всю подноготную.
Целый месяц Николай ездил в город в свои выходные, возвращаясь каждый раз с новым обрывком информации. И вот однажды он вернулся не один — с ним была молодая женщина, холодная и красивая, как зимняя река. Звали ее Ольга. Они пришли затемно, задами, и втроем направились к дому Евгения.
Когда он открыл дверь, его лицо исказилось гримасой чистого, животного страха.
— Ну что, милый, не ждал? Думал, на краю света спрятался? — голос Ольги был тихим и острым, как лезвие.
— Ты… Как ты здесь? Что тебе нужно?
— Умеешь ты, родной, друзей наживать… А приехала я за своим. И за правдой.
— Они же все узнают! — он в ужасе посмотрел на Анастасию и Николая.
— А я уже все рассказала, — спокойно сказал Николай. — Садись, Евгений. Или как тебя?
Олег (так, судя по всему, было его настоящее имя) опустился на лавку, будто подкошенный. Анастасия смотрела на Николая в немом вопросе.
— Настя, вот эта женщина помогла сложить пазл. Да, Ольга, — он кивнул спутнице, — рассказала все. Думаю, тебе стоит это услышать.
— Ольга, что ты наделала? — зашипел Олег. — Нам всем конец!
— Молчи, — приказал Николай, и в его тихом голосе прозвучала такая сила, что тот instantly смолк. — Рассказывай, Ольга. Кратко.
— В сорок третьем, под Воронежем, в их грузовик попал снаряд, — начала она без эмоций, глядя куда-то мимо всех. — Твой муж, — кивнула она Анастасии, — выжил. А его товарищ, чьи документы он позже присвоил, — нет. Трусу и дезертиру показалось, что это шанс. Он взял бумаги погибшего и сбежал. Не домой — к тем, кто был в тот момент сильнее. Там мы и познакомились. Я была переводчицей и машинисткой. Когда фронт покатился на запад, мы бежали вместе. Два года скрывались, потом я достала себе бумаги — одна девушка умирала, и ее документы пришлись кстати. Он же раздобыл себе новые, но старые, краденые, припрятал — авось пригодятся. Жили в губернском городе, деньги водились — кое-что успели прихватить при отступлении и сбыть. Но месяц назад он проиграл в карты почти все. Утащил даже мои фамильные серьги, последнюю память о матери. И скрылся здесь, под видом того самого погибшего тезки. А я приехала за ним. И за своими серьгами.
— Они у Михея, в городе, в ломбарде, — глухо выдавил Олег, не поднимая головы.
Анастасия смотрела на этого ссутулившегося человека, и внутри нее не было ни гнева, ни жалости — лишь пустота и глухое отвращение.
— И Тихон знал? — спросила она беззвучно. Ответом было молчание, которое красноречивее любых слов. — И что теперь?
— А теперь, — сказал Николай, — вы оба уходите. Немедленно. И чтобы духу вашего здесь не было. Я не стану вас сдавать — не ради вас, а ради спокойствия Анастасии и ребенка. Но если вы хоть на миг задержитесь в этих краях… Слышите?
Они вышли в сгущающиеся сумерки. Николай крепко держал Анастасию за руку, ведя ее к себе.
— И все? Он уйдет безнаказанным?
— Нет, — его голос прозвучал твердо и мрачно. — Его уже ждут там, на развилке. Ольга успела сообщить тем, кому он должен. И этим людям милиция не указ. А она… С ее дорогой, думаю, судьба еще разберется. Знаешь, где я ее нашел? Лучше тебе не знать, Настя.
Рано утром Николай отправился к председателю. К вечеру по хутору поползли две новости: Тихон по собственному желанию слагает с себя полномочия и уезжает в город на завод. А вторая была мрачнее: на крутом берегу реки, за поворотом, нашли брошенную телогрейку и старый вещмешок. Сам Евгений исчез. Искали — не нашли.
Всю позднюю осень и долгую зиму Анастасия вздрагивала от каждого скрипа ворот, но постепенно успокоилась — он не вернется. Тень отступила. Николай, уважаемый фронтовик и грамотный хозяйственник, был избран новым председателем. Хутор принял это решение с одобрением, не ведая о буре, отгремевшей на его окраинах.
А когда пришла весна, земля, оттаивая, запахла живительной сыростью и надеждой. И в одно из таких солнечных утр Анастасия надела свое лучшее платье и пошла с Николаем и Артемом в сельсовет, чтобы зарегистрировать свой новый, осознанный и тихий союз. Почти два года проверки жизнью доказали ей, что счастье бывает негромким, как шелест листьев, и прочным, как корни старого дуба.
Он стал для нее настоящим мужем, а для Артема — отцом в самом высоком смысле этого слова. Позже у них родились еще двое — девочка с синими, как васильки, глазами и мальчик, шумный и ладный. И любовь Николая, ровная и спокойная, как полноводная река, покрыла их всех, не деля на своих и чужих. Он никогда не вспоминал о прошлом, и только иногда, застав его взгляд, полный тихого света, устремленный на нее, Анастасия понимала — они оба нашли то, что искали: не страстный пожар, выжигающий душу, а тихий, неизменный свет домашнего очага, способный разогнать любую, самую долгую тьму. И этот свет, зародившийся в сумерках одной бурной осени, с тех пор освещал их путь, делая каждый новый рассвет по-настоящему прекрасным и безоблачным.
