Он соврал, что свободен — а я, дура, поверила и родила от него ребёнка. Его жена вломилась ко мне с угрозами и снотворным в соке, требуя отдать сына
Лучи осеннего солнца, пробивавшиеся сквозь высокое окно, золотили края чашки и лежали теплым пятном на столешнице. Елена наблюдала, как тает облачко пара над ее кофе, и слушала монолог человека напротив. Слова лились потоком, пестрея странными, режущими слух сокращениями и жаргонизмами. Она тихо переспросила значение одного из терминов.
Павел замолчал, и его взгляд, прежде оживленный, стал холодным и изучающим. Он откинулся на спинку стула, и его пальцы принялись отбивать нетерпеливую дробь по стеклянной столешнице.
— Неужели действительно неясно? Боже, Лена, прости, но это же базовые вещи. Я объясняю на пальцах, а ты смотришь, словно впервые слышишь человеческую речь. Ты задала вопрос о моей работе — я отвечаю подробно, с примерами. А в ответ — лишь недоумение в глазах. Создается впечатление, будто я говорю на неизвестном языке с красивой, но абсолютно пустой фарфоровой статуэткой. Наши переписки должны были меня насторожить — складывалось ощущение диалога с глухой стеной. Это же элементарно! — голос его звучал все более раздраженно и громко. — И ведь мы одного возраста!
Не дожидаясь ответа, он резко поднялся, оставив на столе банкноту, и стремительно вышел, хлопнув дверью.
Лена не стала его останавливать. Она смотрела сквозь запотевшее от дождя окно на его удаляющуюся спину, пока она не растворилась в серой пелене ливня. В душе не было ни боли, ни обиды — лишь легкое, холодное облегчение. Она не умела делать первый шаг к расставанию, боясь причинить боль. Он же не испытывал подобных колебаний.
Для него она была бездумной куклой. А он для нее? Привлекательный внешне молодой человек, двадцати семи лет, чья вселенная, казалось, вращалась исключительно вокруг его профессиональных интересов. В их беседе сквозила странная, подростковая эгоцентричность — он с упоением говорил о проектах, о команде, но ни разу не поинтересовался, чем дышит она. Этот вопрос о работе был лишь попыткой разорвать неловкое молчание их первой встречи.
Наверное, зря она позволила подруге уговорить себя зарегистрироваться в том приложении. Неделю переписки с человеком, чьи сообщения были щедро уснащены непонятными аббревиатурами и сленгом. Он представлялся разработчиком мобильных сервисов. В цифровом пространстве это еще можно было списать на специфику общения. Но в реальности все оказалось куда печальнее: тот же набор клишированных фраз, та же неспособность говорить, не используя слова «крипово», «рофл» или «facepalm». Его брутальная внешность входила в разительный диссонанс с подростковым лексиконом. Когда он, увлеченный, начал рассказывать о последнем «хакатоне», она поймала себя на мысли, что слушает диалог между двумя разными людьми, один из которых находился здесь лишь физически. После третьего ее уточняющего вопроса его терпение лопнуло. Что ж, тем лучше. Этот опыт, пусть и мимолетный, стал ценным уроком. По дороге домой, под мерный стук дождевых капель по зонту, она удалила приложение. В прихожей ее встретила теплый свет и мать, Анна Сергеевна, вытиравшая руки на кухонном полотенце.
— Все уже? Домой так скоро?
— Да, — Лена улыбнулась, снимая мокрое пальто.
— Ну, и каков он, этот рыцарь цифрового эфира?
— Счел меня недалекой. Наши вселенные, как выяснилось, не пересекаются.
— Ой, брось, — мягко усмехнулась мать. — Это он так решил?
— Он это озвучил. Довольно прямолинейно.
Смеясь, Лена пересказала диалог в кафе, пародируя его напыщенный тон.
— Ах, какой критичный ум! — воскликнула Анна Сергеевна. — Нахвататься модных словечек — не признак интеллекта, детка. И потом, джентльменом и не пахнет.
— Почему ты так думаешь?
— Во-первых, воспитанный мужчина никогда не позволит себе оскорблений на первом свидании — он просто вежливо исчезнет. А во-вторых… где цветы?
— Какие цветы? — Лена искренне удивилась.
— Он что, с пустыми руками пришел? Хоть бы тюльпанчик, символ внимания.
Лена лишь отрицательно качнула головой, и они снова рассмеялись, теплый звук их смеха заполнил уютную кухню.
— Ну и пусть. Жаль, конечно, зря время потратили. Леночка, как же ты все-таки невезуча. Уже двадцать шесть, а сердца твоего никто не тронул. Не дождусь я, видно, внуков… В отделе одни женщины, дом — работа, где же ты встретишь свою судьбу?
— Видимо, мне суждено быть вечной спутницей своей мамы, — пошутила Лена, обнимая ее.
Лежа позже в постели, она вспоминала не о сегодняшнем фиаско, а о своем первом, таком далеком чувстве. О Дмитрии. Они учились в параллельных институтах, он закончил на год раньше. Получив диплом, он звал ее с собой в северную столицу, но она не могла — не хотела бросать учебу и оставлять одну Анну Сергеевну. Сначала были звонки, полные планов, потом — редкие сообщения, а затем и тишина. Спустя годы она понимала: у него началась новая жизнь, в которой для нее просто не нашлось роли. Воспоминания о той юношеской привязанности теперь вызывали лишь светлую, немного грустную улыбку.
Подруги иногда допытывались, почему у нее нет никого. Ближайшая приятельница, Надежда, любила подтрунивать:
— Мужчины, наверное, боятся такой ослепительной красоты, думают, наша княжна из салонов красоты не выходит. А это — разорение для их бюджета.
Утро встретило хмурым, слезливым небом. Лена, уже готовая к выходу, взяла зонт. До остановки оставалось несколько шагов, когда с шипением мимо промчалась темная иномарка, окатив ее с головы до ног ледяной грязной волной из придорожной лужи. Машина резко затормозила, и из нее выскочил смущенный мужчина.
— Прошу вас, простите… Это полностью моя вина. Я оплачу химчистку, новую одежду, — заговорил он быстро, с искренним раскаянием в голосе.
Лена была на грани отчаяния: ее светло-бежевое пальто было безнадежно испорчено, но куда страшнее была угроза опоздать на утреннее планерку. Пропуск означал потерю квартальной премии, а ей предстояло представлять важный отчет.
— Вам необходимо переодеться. Вы далеко живете? Позвольте подождать и затем отвезти вас по делам. Хоть так заглажу свою вину.
— Я в том доме, — она кивнула на ближайшую высотку. — Обычно я не сажусь в машины к незнакомцам, но выбора у меня, кажется, нет.
— Меня зовут Арсений. А вас?
— Елена.
— Вот и познакомились. Я буду ждать у подъезда.
В машине она украдкой разглядывала его. Лет под сорок, безупречный деловой стиль, уверенные движения. Легкий, дорогой аромат, часы на запястье — все говорило о статусе и привычке к порядку.
— Вы, значит, в «Вершине» работаете? — вежливо поинтересовался он, ненадолго отрывая взгляд от дороги.
— Да, уже четвертый год.
— Что привело вас именно туда?
— Я проходила там преддипломную практику. Меня покорила атмосфера и… масштаб задач, — ответила она честно.
— Слышал, ваш финансовый директор — персонаж строгих правил.
— На то она и директор. А вы откуда осведомлены?
— Деловые партнеры, — он слегка улыбнулся и сосредоточился на дороге.
Остановившись недалеко от ее офиса, он выключил двигатель.
— Елена… Разрешите компенсировать сегодняшний ущерб более приятным способом. Пригласить вас на ужин. Сегодня, в восемь. Не отказывайте, пожалуйста.
Она кивнула, поймав себя на мысли, что ему хочется верить. Ни кольца, ни следов семейной жизни. Уверенность, исходившая от него, была притягательна.
Их встречи участились. Арсений был внимателен, щедр и говорил, что нашел, наконец, ту, кого искал. Он представлялся совладельцем крупной логистической компании, живущим с пожилой, тяжело больной матерью, потому не мог пригласить ее к себе. Для встреч он снял уютную квартиру в тихом районе. Лена купалась в лучах этого внимания, чувствуя себя защищенной и желанной.
Через несколько месяцев она узнала, что ждет ребенка. Радостная, она приготовила ужин при свечах в их временном гнездышке. Арсений, как всегда, был немного сдержан. Она протянула ему конверт с заключением врача.
Он прочел и замер. Цвет лица его поблек, пальцы сжали бумагу так, что она смялась.
— Ты… не рад? — тихо спросила она.
— Рад. Просто… это неожиданно. Нужно все обдумать.
Утром он уехал, попросив ее подыскать хорошую клинику для ведения беременности. Закрыв за ним дверь, она почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Ни слова о будущем, о семье, о совместных планах. Лишь холодная, деловая озабоченность.
Собираясь уйти, она заметила уголок темно-бордового кожаного паспорта, завалившийся за комод. Его паспорт. Телефон Арсения не отвечал — села батарея. Мельком взглянув на страницу с пропиской, она решила вернуть документ, чтобы он не волновался.
Дом был старый, добротный. На третий этаж она поднялась на лифте. Дверь открыла… Татьяна Ильинична, ее финансовый директор.
— Елена? Что привело вас сюда?
— Здравствуйте. Я ищу Арсения Ковалева. Мы… знакомы. Он забыл документ.
— Кого? — голос Татьяны Ильиничны стал ледяным. — Кого ты ищешь?
— Я, наверное, ошиблась…
— Нет, не ошиблась, — женщина резко взяла паспорт из ее рук и раскрыла на нужной странице. — А сюда заглядывала?
— Нет. Мне это и в голову не приходило.
— Заходи, — сказала директор после паузы, и ее тон смягчился. — Нам нужно поговорить.
В гостиной, на рояле, стояла серебряная рамка со свадебной фотографией. Улыбающиеся Арсений и Татьяна Ильинична. Мир вокруг Елены поплыл.
— Я не знала… Он никогда не говорил…
— Как давно это длится?
— Полгода. Он говорил, что живет с больной матерью…
— Его мать умерла семь лет назад. Что ты еще о нем не знаешь? — спросила Татьяна Ильинична, и в ее глазах читалась не злоба, а усталая горечь.
— Вы давно вместе?
— Пятнадцать лет. Ты — не первая. Но обычно они не находят мой порог.
Елена вскочила и бросилась к выходу.
— Не волнуйтесь! Меня в вашей жизни больше не будет. И ребенка я подниму сама!
Она мчалась по лестнице, и каждый ее шаг отдавался в висках унизительным стыдом. Она, всегда осуждавшая подобные истории, сама стала их невольной участницей.
На следующий день она не отвечала на бесконечные звонки Арсения. Матери, Валентине Петровне, она все рассказала. Когда он приехал, дверь ему не открыли. Елена отправила короткое сообщение: «Ложь убивает все. Не ищите меня», и заблокировала номер.
В понедельник пришло служебное письмо от Татьяны Ильиничны: «Вам предоставлено три дня отгула. Никто не должен знать о случившемся. Увольнение беременной сотрудницы незаконно».
— Доченька, нам нужно уехать, — с тревогой сказала мать, глядя в окно на знакомую машину у подъезда.
— Я дам ему знать, что ребенка не будет. А работу… работу я найду.
— Кто возьмет на новое место в таком положении? Доработай здесь до декрета, а там видно будет.
Через несколько дней Елена вошла в кабинет директора.
— Я прекращаю все отношения с вашим мужем. Доработаю до отпуска и уйду. Ребенок — мой, претензий к Арсению я не имею.
— Странно. Разве ты его не любишь?
— Люблю. Но мне не нужен человек, построивший наши отношения на песке лжи. У меня один вопрос… почему вы все еще с ним?
Татьяна Ильинична подошла к окну.
— Мы вместе со студенческих лет. Построили компанию с нуля. Я… не могу иметь детей. Несколько попыток… Я знала, что он хочет наследника, и закрывала глаза на его интрижки, веря, что он всегда вернется. С вами он зашел слишком далеко.
— Это… безумие.
— Возможно. Тебе легко судить. В понедельник ты переводишься в филиал на другом конце города. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся.
Покой длился недолго. Однажды вечером, когда Елена уже находилась в декретном отпуске, в дверь позвонили. На пороге, без привычной уверенности, стояла Татьяна Ильинична.
— Я пришла с миром. Мы же не чужие теперь.
— Мы — чужие.
— Позволь войти. Речь о ребенке.
За чаем в маленькой кухне женщина изложила чудовищное предложение: оформить ребенка как суррогатного, а Елене остаться при нем няней. В ярости Елена вытолкала ее в подъезд. Уходя, Татьяна Ильинична оставила у двери пакет с фруктами и маленькую бутылочку гранатового сока — того самого, что Елена всегда пила на работе.
Час спустя ее охватила невероятная, свинцовая слабость. Она уснула прямо на диване. Разбудить ее смогла лишь вернувшаяся мать. Проснувшись, Елена чувствовала себя разбитой, с тяжелой головой.
— Может, врача? — испуганно спрашивала Валентина Петровна.
— Нет, просто устала.
Утром позвонила Татьяна Ильинична.
— Сок понравился? Весь выпила?
— Вы что-то подмешали?
— Безобидное снотворное. Но это предупреждение. Или ты отдаешь ребенка, или… он останется сиротой, и Арсений заберет его как отец.
— Это угроза?
— Констатация. Он не должен расти с тобой.
В тот же день Елена с матерью начали готовиться к срочному отъезду. Квартиру продали удивительно быстро. Они переехали в другой город, к сестре Валентины Петровны, и вскоре обосновались в скромной, но светлой трешке. За неделю до родов жизнь, казалось, наладилась. И вдруг — звонок.
— Елена, не вешай трубку! Это важно! — в голосе Татьяны Ильиничны слышались рыдания. — Он тяжело болен. Опухоль. Нужны стволовые клетки… твой ребенок может его спасти. Нужна кровь из пуповины. Я умоляю! Клянусь, это последняя просьба. После родов мы исчезнем из вашей жизни!
Елена долго молчала, глядя на кружащийся за окном первый снег.
— Почему я должна вам верить?
— Я напишу расписку во всем. Признаю угрозы, снотворное. Она будет у тебя. Я готова на все, лишь бы спасти его.
На следующий день Татьяна Ильинична привезла исписанный лист и договор из частной клиники о заборе биоматериала. Расписка была подробной, с датами и признаниями. Подписав согласие, Елена проводила ее взглядом.
Роды прошли благополучно. На свет появился крепкий мальчик, которого назвали Александром. Через два месяца на счет Елены поступил крупный денежный перевод с примечанием: «Операция успешна. Вечная благодарность Александру Арсеньевичу от семьи Ковалевых. Счастливой жизни».
Больше вестей от них не было. Когда Саше исполнилось пять, Елена вышла замуж за своего коллегу, тихого и доброго библиотекаря Григория, который с первого дня окружил мальца отеческой заботой. Через год у них родилась дочь, Варвара.
Однажды весной, гуляя с детьми у озера, Елена увидела вдалеке знакомую женщину. Татьяна Ильинична шла под руку с мужчиной, чья фигура казалась чуть согнутой. Они шли медленно, молча. Их взгляды встретились на мгновение через водную гладь. Женщина чуть склонила голову — жест, в котором читались и благодарность, и прощание, и бесконечная усталость. Елена мягко улыбнулась, не в силах испытывать ничего, кроме тихой грусти за чужую, такую сложную историю. Затем она обернулась к своим детям: Саша что-то увлеченно объяснял маленькой сестренке, показывая на плавающих уток. Григорий, сидя на скамейке, с теплой улыбкой наблюдал за ними.
Ветер доносил звонкий детский смех и запах распускающихся почек. Она глубоко вдохнула этот воздух, полный обещаний и новой жизни. Прошлое, с его болью и обманом, окончательно отпустило ее, растворившись, как последний туман над озерной водой, под лучами теплого, милосердного солнца. Ее мир, выстраданный и честный, был здесь — в звонком голосе сына, в доверчивой ладошке дочери, в спокойном, любящем взгляде мужа. И этот мир был прочен, как земля под ногами, и бесконечно дорог.
