Сама предложила себя офицеру, сожгла его карьеру и доигралась до того, что родная мать вычеркнула её из завещания, а дочери вздохнули с облегчением на её похоронах
Осколки хрустального неба
1959 год
Комната была залита янтарным светом позднего солнца. Пылинки танцевали в косых лучах, оседая на выцветшей скатерти и руках женщины, лежавшей на высокой кровати. Софья Андреевна откинулась на подушки, прикрыв веки, будто пытаясь удержать внутри ту тихую грусть, что наполняла комнату, как запах лекарственных трав.
— Элеонора, вот сколько раз я тебе говорила — будь поласковее к людям. Сердце твое заледенело, или в нем вовсе нет места для тепла? Вот чего ты всегда на пустом месте бури устраиваешь, словно внезапный ураган в ясный день?
— Ах, мама, конечно, — голос дочери прозвучал резко, нарушая звенящую тишину. — Ты же всегда только на стороне своей любимицы Агаты будешь, а я словно заноза, мешающая спокойно жить, бельмо на глазу.
— Ты не права, — женщина устало вздохнула, и вздох этот был похож на шелест осенней листвы. — Ты же сама знаешь, что гнешь свою линию, не видя иного пути. Упрямство — плохой спутник.
— В чем я не права? В том, что правду ей сказала? Она ведь и в самом деле неказиста, ни стати, ни лика. Одно в ней есть хорошего — хозяйка она отменная, оттого Максим с ней и живет, как у Христа за пазухой.
— Нет, дочка, не от того. Да, Агата не красавица, полновата, круглолица, словно румяное яблочко, но сердце у нее золотое, нежное и ласковое. Ее слова как солнышко согревают душу, а улыбка рассеивает тучи. А ты, при всей своей ослепительной красоте, людей от себя отталкиваешь своим языком; он жалит почище укуса гадюки, оставляя в душе незаживающую рану. Я вот только одного понять не могу — как две родные сестры, из одной колыбели, могут быть настолько разными? Элеонора, будь добрее, у тебя ведь даже подруг нет, никто не хочет с тобой душу открыть, оттого что ты всегда колючками обрастаешь. А уж о женихах и вовсе молчу, ну кто на тебе женится, кого привлечешь одним лишь холодным блеском? Тебе уже двадцать один год, а все ни одного достойного кавалера на горизонте не видно.
— Может быть, это я сама перебираю! Не хочу, как Агата, обабиться, она ведь по уши зарылась в хлопоты по дому, завела коз, корову, прости Господи, доярка, да и только. Да еще и вторым беременна! Ну куда одного за другим штамповать? У нее ведь даже профессии нет, только этот бесконечный дом да огород.
— Ну ты у нас прямо ученая, на медсестру выучилась, а ведешь себя как профессор, свысока на всех взирая!
Элеонора вскочила, словно обожженная, и выпорхнула из комнаты, хлопнув дверью. Сев за стол, она налила себе чай в граненую кружку и стала мешать сахар, яростно звеня ложечкой. Вот чего они все к ней прицепились с этими женихами? Она еще им всем покажет! Не будет, как ее сестрица, выходить замуж за простого работягу с завода, дыша заводской пылью. Она себе цену знает! И красоту свою, подобную первому снегу, губить не станет, батрача на мужа как последняя служанка! И что все прицепились к ее характеру? Он такой, какой есть, честный и прямолинейный. В конце концов, Элеонора всегда считала — нельзя лицемерить, надо правду говорить, какой бы горькой она ни была. Вот неказиста Агата — так нечего этого стыдиться и приукрашать. Что она, неправду сказала? Или вот соседка… Попросила давеча ей помочь сумки донести. Она что, лошадь что ли, чтобы тащить тяжелые авоськи? Не обязана она это делать и об этом прямо, без обиняков, соседке и сказала. На работе попросила коллега отдежурить, потому что ребенок заболел? Так она тут при чем? Пусть свои проблемы сама решает. Элеонора считала, что она все делала правильно, нельзя позволять людям садиться себе на шею и пользоваться ее добротой, которой, впрочем, и не водилось.
На следующий день после разговора Элеоноры с матерью старшая сестра пришла к ним в квартиру. Младшая даже и не думала извиняться — а за что? На правду не обижаются. А Агата и правда не таила зла на свою сестру; в конце концов, она сама в зеркале видела подтверждение каждого слова Элеоноры. На что злиться-то?
— Мама, вы не забыли, что у нас с Максимом через неделю праздник? Пять лет как женаты, будем ждать вас в гости. Скромно отметим, в семейном кругу.
— Эка невидаль, пять лет, прямо юбилей. Я бы вообще в такой день во все черное одевалась. Жить с твоим Максимом — еще то счастье, — подала голос Элеонора, не поднимая глаз от журнала.
— И ты, Эля, приходи. Он друзей своих позвал, может, познакомишься с кем, присмотришься.
— Ага, со слесарем или с токарем? Нет уж, спасибо, — фыркнула младшая сестра, изящно поправляя локон.
— Ну почему же. У Максима есть друг Георгий, военный, красивый, статный, говорят, за ним большое будущее. Офицер.
— Откуда у твоего Максима такие друзья? — в голосе Элеоноры зазвучал неподдельный интерес.
— В школе учились вместе, с одного двора. Ладно, будем вас ждать. И это, Эля, ты будь полюбезнее с гостями и с моим мужем, все, что хочешь сказать, скажешь после, на улице.
— Ты из меня злыдню то не делай, я умею вести себя в приличном обществе. Учит она еще!
В назначенный день Элеонора надела свое самое красивое платье цвета весенней сирени и сделала элегантную прическу, уложив волосы в мягкие волны. Она решила быть самой ослепительной в тот вечер, яркой звездой в тусклом быте. И если Максимов друг не обременен семьей, она непременно обратит его внимание на себя. Ведь быть женой офицера — это совсем иное поприще, нежели быть женой токаря на заводе. Пусть даже если он будет похож на медведя, главное — статус и лучи славы, которые упадут и на нее. Так размышляла Элеонора, девушка практичная, своевольная и непоколебимо уверенная в своей правоте.
Но едва он появился в дверях с огромным букетом полевых цветов для Агаты, у Элеоноры выпала вилка из рук, и она замерла, стараясь не дышать. Высокий, с военной выправкой, в безупречно сидящей форме, он казался выходцем из другого, героического мира. А как галантно он поцеловал руку ее старшей сестре, как мягко и уважительно заговорил с их матерью! И когда Георгий обратился к Элеоноре, она растерялась, почувствовав неожиданную робость, и отвечала невпопад, сбиваясь.
Почти весь вечер Элеонора хранила молчание, лишь украдкой бросая заинтересованные, изучающие взгляды на Георгия. И когда он обращался к ней с вопросом, она краснела, как девчонка, и отвечала коротко, теряя всю свою привычную уверенность. Родные были изумлены ее необычным поведением, но промолчали, обменявшись удивленными взглядами.
Когда праздник подошел к концу и гости стали расходиться, Элеонора выскользнула в прихожую как раз в тот момент, когда Георгий наклонялся, чтобы надеть сапоги.
— Георгий, а вы не проводите меня домой? Я недалеко живу. Мама останется, чтобы помочь Агате прибраться, а мне на работу с утра. Неспокойно как-то идти одной в такой поздний час.
— Конечно, Элеонора, я вас провожу с огромным удовольствием, — ответил он, и в его голосе прозвучала искренняя готовность.
Они шли неспешным шагом по тихим, погруженным в сон улицам. Элеонора пыталась завязать беседу, но слова застревали в горле, темы казались пустыми и незначительными. Но неожиданно он сам протянул ей нить разговора.
— Элеонора, вы всегда такая молчаливая? Весь веберячок наблюдал за вами — вы словно таинственная незнакомка.
— Нет, не всегда. Мама иногда говорит, что в моем случае молчание — золото, — попыталась она пошутить, но шутка вышла плоской. — Просто сегодня праздник Агаты и Максима, они были в центре внимания, и не хотелось на себя его переключать. А почему вы были задумчивы? Едва только зашла речь о вашей службе, вы вдруг как будто погрузились в свои мысли, ушли в себя.
— По службе есть свои заботы, не всегда простые.
— Расскажите, мне интересно. Я мало что знаю о военной жизни.
— Да в общем-то нет тут ничего особо занимательного. Дело в том, что мне предложили повышение, новое назначение, но для этого нужно отправиться на Дальний Восток. Очень далеко.
— Боитесь оставить тут кого-то из родных? Долгая разлука — тяжкое испытание.
— После войны у меня никого не осталось. Дело в другом. Мое начальство склонно доверять ответственные посты лишь семейным людям, считает их более надежными, укорененными в жизни. И командир дал понять — если мой семейный статус не изменится, то в этом году не видать мне этого назначения. А у меня нет супруги, и за такой короткий срок невозможно ее обрести, найти родственную душу. По правде говоря, с девушками я всегда робел, не знаю, как подойти, о чем говорить. Это вино сегодня немного развязало мой язык, иначе я и с вами не решался бы заговорить так откровенно.
После нескольких минут молчания, под которое отбивал шаги асфальт, Элеонора вдруг произнесла четко и ясно, словно вынося приговор:
— Георгий, я знаю, как решить вашу проблему — женитесь на мне!
Мужчина остановился как вкопанный и посмотрел на нее в полном недоумении, будто не расслышал.
— Вы шутите? Такой поворот…
— Нет. Я говорю совершенно серьезно.
— Но мы ведь с вами даже не знакомы толком, мы чужие люди. И зачем вам это нужно? Что вы с этого получите?
— Я давно мечтаю уехать из этого серого, душного городишка, подальше от родных, которые от меня что-то постоянно требуют, пытаются переделать. А вам нужна жена как можно быстрее, формальность. Соглашайтесь, ведь всегда можно потом тихо разойтись, если вдруг у нас с вами ничего не сложится. Это взаимовыгодное соглашение. Кстати, мы уже пришли. Вот мой дом. Если надумаете, дайте знать. Я буду ждать.
— Ты с ума сошла, — ахнула мать, когда Элеонора, вернувшись, рассказала ей о своем дерзком предложении. — Где твоя девичья гордость, где твой разум? Ты на посмешище нас всех выставила! Да ты его два часа всего знала! Это же безумие!
— Мама, это наша договоренность. Обоюдовыгодная. Я помогу ему получить хорошую должность и повышение в звании. И обрету статус, о котором всегда мечтала — статус жены офицера. Мы помогаем друг другу.
— Только выгода на уме, холодный расчет. Какая же ты… А про любовь что-то слышала? Про то, что сердце должно дрогнуть?
— Слышала. Агата по любви вышла, и что? В кого она себя превратила? В загнанную лошадь! Вот ты отца любила, и что, счастье тебе это принесло? Ты же от этой самой любви до сих пор страдаешь и не можешь обрести новое женское счастье, живешь прошлым… — Элеонора не договорила, потому что ей тут же досталась звонкая оплеуха от матери.
— Не смей, слышишь! Не смей так говорить! Твой отец погиб в войну героем, защищая таких, как ты. Других таких мужчин, с таким чистым сердцем, нет. И это мое дело — создавать новую семью либо оставаться вдовой и хранить в душе его свет. Я, в отличие от тебя, выходила замуж по любви, детей рожала любимому мужчине, я была счастлива каждым днем, проведенным рядом с ним, и только за это я судьбе благодарна. Ты ничего не понимаешь!
— Может быть, я тоже его полюблю со временем. Все может быть.
— Ты не умеешь любить, это не про тебя! В тебе нет той мягкости, той отдачи, что нужна для любви. А сейчас уйди с глаз моих, видеть тебя не хочу. Какой позор, какое безрассудство!
Элеонора ушла в свою комнату, щека горела. Но внутри она была спокойна и уверена, что все сделала правильно, что ее расчетливый план непременно удастся. Она верила в свою удачу.
И действительно. Через несколько дней Георгий пришел к ее матери просить Элеониной руки. Он был сдержан и серьезен.
— Элеонора, у нас нет времени на долгие свадебные хлопоты, поэтому, если наша договоренность все еще в силе, мы можем расписаться быстро и без лишней помпы.
— Да не нужна мне никакая пышная свадьба, главное — чтобы у нас все получилось так, как мы задумали!
Их расписали быстро, в полупустом загсе. Элеонора тут же собрала свои нехитрые пожитки в чемодан и переехала к Георгию в его небольшую комнату в офицерском общежитии. А уже через месяц поезд, громыхая колесами, увозил их на Дальний Восток, в неизвестность, оставляя за спиной родной городок, тающий в осенней дымке…
1961 год
Небольшая квартирка в военном городке была залита ярким зимним солнцем. Георгий сидел в потертом кресле и смотрел на свою жену, красоту которой не могла затмить даже простая домашняя одежда.
— Эля, ты можешь вести себя чуть скромнее? Зачем ты обидела жену генерала на том приеме? Я слышал, она потом в слезах ушла.
— Чем я ее обидела? — Элеонора состроила невинные глазки, широко раскрыв их. — Она лишь намеком указала мне, что платье, которое я выбрала на новогодний вечер, якобы слишком открыто, на что я ответила, что мою красоту прятать за килограммами казенных бриллиантов не нужно. Что я не новогодняя елка и не пятидесятилетняя дама, обремененная кучей комплексов. Я просто сказала правду.
— Я прошу тебя, умоляю, впредь придерживать язык. У меня могут быть серьезные неприятности из-за твоей неуемной прямоты. Здесь все связано, все на виду.
— А что такого? Подумаешь, на правду, даже облеченную в колкости, не обижаются, если нет за душой греха.
— Мне иногда кажется, что я совершил величайшую глупость в своей жизни, согласившись на этот брак, — тихо, но очень отчетливо произнес Георгий.
— Да? И в чем же выражается эта глупость, позволь спросить? Ты получил то место, которое хотел, получил новое звание. В конце концов, я родила тебе двух дочек-близняшек, только за это ты должен быть мне благодарен всю жизнь. Кто ты без меня был бы? Ноль без палочки, одинокий служака! — И тут Элеонора попятилась назад, ибо никогда не видела своего мужа таким: его лицо покраснело, желваки на скулах заходили ходуном, и вдруг, сам от себя не ожидая, он нанес ей резкую пощечину. Элеонора не осталась в долгу, и между ними завязалась безмолвная, жестокая потасовка. В конце концов Георгий, будучи физически сильнее, скрутил ее руки и, почти не дыша от ярости и стыда, закрыл в ванной на ключ.
Через час, когда за дверью воцарилась тишина, он выпустил супругу. Она вышла бледная, с синяком на щеке, но с прежним вызовом в глазах.
— Элеонора, нам надо развестись. Мне больше ничего не надо, никаких званий, только бы жить в спокойствии, в тишине. Девочек я не брошу, буду вам помогать, чем смогу.
— Ни за что! Я не дам тебе развод, и никто нас не разведет без моего согласия. Ты забыл — у нас дочери малолетние? Суд всегда на стороне матери. Ты никуда не денешься.
Громко хлопнув дверью в спальню, Георгий закрылся. Он совершил самую большую ошибку в своей жизни — женился на этой ослепительной, но холодной, как горный лед, женщине. После приезда на новое место службы раскрылась вся ее сущность — за милым ангельским личиком скрывался беспощадный и эгоцентричный демон. Вся его наивная надежда на то, что они смогут со временем стать дружной семьей, рухнула в тот самый момент, когда она впервые при людях закатила унизительный скандал продавщице в местном магазине, заподозрив ту в обвесе.
А потом молва о ней разошлась по всему закрытому военному городку. Уже не раз сослуживцы, сжалившись, просили Георгия как-то урезонить супругу, угомонить. А уж когда она родила Илону и Милану, житья с ней вовсе не стало: вечные придирки, упреки, сцены ревности на пустом месте. И вот теперь — оскорбление супруги генерала. Что теперь будет?
После новогодних праздников генерал вызвал Георгия к себе в кабинет. Разговор был коротким и сухим.
— Срок твоей службы здесь закончен. Тебя переводят обратно, на прежнее место. Приказ уже готов.
— Но как же, товарищ генерал? Ведь мне еще год здесь служить по контракту! Оклад тут в полтора раза выше…
— Георгий, давай спокойно поговорим, по-мужски… Ты вернешься назад, будешь на родине служить, в привычных условиях. Это лучший выход для всех. Для тебя — тем более.
— Но почему? Мои показатели…
— Ваня, — генерал неожиданно перешел на менее официальное обращение, — либо увольнение по статье, а я найду за что, либо возвращение домой. Выбирай. И передавай привет своей… супруге. Очень колоритная дама.
Вечером, придя домой, Георгий хмуро посмотрел на жену, ставившую на стол тарелки, и отрывисто бросил:
— Собирайся сама и девочек собери. Мы возвращаемся обратно. Всё.
— Куда обратно? Что ты несёшь?
— Туда, откуда приехали. В родной городишко. Скажи спасибо, что не нашлось какого-нибудь веского повода, чтобы подставить меня и лишить погон совсем. А все из-за твоего длинного, не знающего удержу языка. Из-за тебя.
Элеонора вдруг осознала весь масштаб происшедшего. В ее глазах на мгновение мелькнул страх.
— Георгий, а может, я сама пойду к этой генеральше, поговорю с ней, объяснюсь? Извинюсь?
— Ага, заодно сходи ко всем остальным женам моих сослуживцев — ты же практически всех настроила против нас, успела перессориться со всем женским комитетом. Ты — мастер на такие дела.
Затем, взяв из шкафа полупустую бутылку, Георгий наполнил рюмку и махом выпил ее. Следом налил вторую.
— Эй, ты что, напиться вздумал? Это не выход!
— Тебя не спросил! Уйди и оставь меня в покое, ради всего святого! Надо же — два года тут всего прожили, а ты уже умудрилась рассориться со всем городком. Ну что ты за женщина такая! Что за кара небесная!
По возвращении в родной город Георгий запил. Дня не проходило, чтобы он не прикладывался к рюмке. Элеонора старалась скрыть это от матери и сестры, не хотела, чтобы все знали о том, что творится у них за стенами квартиры. Да и стыдно было до слез. На вопросы сестры и матери, почему они так внезапно вернулись, Элеонора нашла благовидное объяснение: подсидели ее Георгия, нашелся человек на его место, родственник из высоких кругов, вот его и отправили по прежнему, низкому месту службы.
Но долго скрывать пагубное пристрастие мужа у нее не получилось. Однажды, придя домой в сильном подпитии, он обрушил на супругу весь накопленный гнев, поколотив ее. Он размахивал руками, кричал, что это она виновата в том, что с ним сейчас происходит, что она сломала ему жизнь и карьеру. А наутро, с синяками на лице и с холодной яростью в сердце, Элеонора пошла к его непосредственному начальнику и подала жалобу на супруга. Не долго думая, учитывая и прежние служебные записи о нарушениях, Георгия отправили в отставку, не в запас, а именно в отставку.
— Ты что натворила? — Софья Андреевна смотрела на дочь, и ее охватывала беспомощная злость. — Что ты сделала?!
— А что я сделала? Он меня избил, защитить меня некому, ты бы видела… Вот я и пошла к его начальству, искать правды. И нашла.
— Его выгнали со службы, ты теперь уже не супруга офицера, ты просто жена опустившегося алкоголика. И знаешь, мне его жалко до слез. Это ты, ты во всем виновата! Ты довела его!
— Мама, ты должна быть на моей стороне, ты кого защищаешь? — Элеонора уже внутренне поняла, что совершила глупость, что погорячилась, когда побежала жаловаться; она не думала, что дело кончится полным крахом. Но признавать это перед матерью она не желала ни за что.
— Я знаю тебя, знаю твой острый язык, твою слепую злобу, и оттого я на стороне Георгия. Вот скажи — если тебе с ним так плохо, почему ты не разведешься наконец? Зачем мучить друг друга?
— А кому я нужна с двумя детьми на руках? И как мне их растить одной? На одну мою зарплату медсестры?
— Ах, ты о детях вспомнила? Ты забыла, наверное, как они выглядят — подбросила девчонок мне два месяца назад и всего один раз у нас появилась. Ты знаешь, что Георгий, хоть и пьет, приносит нам деньги и продукты, беспокоится? Ты ведь даже сама не поинтересовалась, как мы тут живем, как они. Элеонора, разведись с ним, возвращайся домой, и вместе будем воспитывать девочек!
— Ни за что! Вернуться домой разведенкой, да еще с двумя детьми? Да меня на смех поднимут все, кого я в свое время осаживала. Нет! Я что-нибудь придумаю, выкручусь.
Элеонора думала долго. Им надо отсюда уехать, пока не разлетелась молва на весь городок. В глаза же людям будет стыдно смотреть. Но все разрешилось само собой. Как-то Георгий, будучи на удивление трезвым и спокойным, подошел к жене и сказал просто:
— Я переезжаю на Кубань. Решил.
— Какая еще Кубань? Надо в столицу ехать, там у моей тетки есть небольшой домик, она пожилая и одна. Вот и попросимся к ней, заодно я ее буду досматривать, это уважительная причина.
— Нет. Я поеду на Кубань. Там мой двоюродный брат, он зовет. А ты хочешь — езжай со мной, хочешь — оставайся тут. Мне уже все равно.
— Я же говорила, что не дам тебе развод, значит, едем вместе. А что там, на Кубани-то, за перспективы?
— Брат обещал помочь с работой. На заводе буду работать, поселимся пока в общежитии при нем. Работа честная.
— На заводе? — в голосе Элеоноры прозвучал неподдельный ужас и отвращение.
— Да, дорогая. Именно на заводе. И заруби себе на носу раз и навсегда — любая честная профессия важна и достойна уважения. И на заводе, между прочим, более порядочные и простые люди работают, чем в тех верхах, куда ты так рвалась.
Она уже хотела отказаться ехать с ним и согласиться на развод, но через пару дней, когда возвращалась домой после дежурства, ей навстречу попалась та самая соседка, которой она когда-то отказалась помочь с сумками.
— Ну что, жена офицера, — ядовито, с притворной слащавостью произнесла женщина, — недолго птичка высоко летала, сама себе крылья-то опалила? Будешь теперь знать, как нос задирать перед своей же сестрицей. Порядочной, между прочим, женщиной, не то что некоторые.
Зайдя домой, Элеонора твердо решила — надо уезжать. Засмеют ведь здесь, затравят, стыда не оберешься. И она уехала вместе с мужем. Девочек забрали от бабушки только через два года, когда им наконец дали маленькую отдельную квартиру. В небольшой кубанской станице была острая нехватка рабочих рук, и Георгия с удовольствием приняли на комбинат, а Элеонора устроилась в местную амбулаторию медсестрой.
Определив Милану и Илону в детский сад, Элеонора сначала подрабатывала, делая уколы на дому. В основном ее просили приехать к лежачим больным, старикам. И она приезжала, обзавелась знакомыми, и как медсестре, входящей в дом, ей доверяли многие семейные тайны, наивно веря, что она человек порядочный и неболтливый. Таким образом, собирая сплетни и откровения за разговорами, она бережно копила их, а потом разносила по всей станице, приправляя собственными домыслами. Вскоре ее перестали звать домой сначала к пациентам, потом уже и знакомые, и коллеги на праздники не приглашали, отчего она злилась и еще больше черствела. Также ее бесило поведение мужа — тот часто задерживался после смены, будто не желая возвращаться домой. Через несколько лет взаимные скандалы и редкие, но жестокие драки стали обыденным, почти привычным делом для этой семьи.
Милана и Илона росли тихими, очень умными и наблюдательными девочками, ласковыми и добрыми по натуре. Они бесконечно жалели отца, видели его беспросветную тоску, но не могли полюбить мать. Они относились к ней с внешним почтением и исполняли ее требования, но у них никогда не поворачивался язык сказать ей просто: «Мама, я люблю тебя». Эти слова застревали в горле.
Казалось, и Элеонора не испытывала к детям нежных чувств; она завела себе мимолетные романы на стороне, но из семьи не уходила, будто нуждаясь в этой постоянной точке приложения своей нерастраченной, искаженной энергии. Шли годы, и однажды, уже пятнадцатилетняя Милана, видя очередную ссору, не выдержала.
— Мама, зачем все это? Зачем ты живешь с отцом, если вы друг друга только мучаете? Почему от него не уйдешь, не дашь всем покоя?
— Дура непонятливая! Я же ради вас, ради вас обеих, живу с ним. Чтобы у вас был отец, чтобы у вас была полная, пусть и не идеальная, семья. Чтобы вас не тыкали пальцами.
— А ты нас спросила — нужна нам такая семья, где ложка звенит от криков? Ты же сама с другими мужчинами романы крутишь, тебе лишь бы драму создать.
— Что ты такое говоришь? Для всех детей важно, чтобы мама с папой были рядом, под одной крышей.
— Но только не для нас. Мама, мы с Илой решили — в этом году заканчиваем школу и уезжаем к бабушке. Там будем поступать в техникум. Ты с нами? Оставишь наконец этот театр военных действий?
— Нет, я остаюсь тут. Мне некуда возвращаться.
— Вот видишь, мама, — тихо, но очень четко произнесла дочь. — Не ради нас ты с ним живешь. А ради этих самых скандалов, драм. Тебе все это нравится, ты в этом живешь. Как мы раньше этого не понимали! Ведь с тобой никто не хочет связываться, общаться, а ты находишь с кем поскандалить, на ком сорвать зло — вот же он, отец, всегда под боком!
— Да как ты смеешь мне, своей матери, такое говорить! Вся в отца пошла — лишь бы меня одну во всем обвинить! Между прочим, во всем, что происходит, не только я одна виновата, вина твоего отца тут тоже есть, и немалая!
— Да, есть. Его вина в том, что он когда-то согласился жениться на тебе. Это была его главная ошибка.
Едва дождавшись конца учебного года, девочки собрали свои нехитрые пожитки и уехали к бабушке, не оглядываясь на пыльную станицу.
Первое письмо от матери пришло им только через пару месяцев. Сухо, скупо она интересовалась их делами, спросила, на кого они поступили и как здоровье у бабушки.
— Ты представляешь, Ила, она даже забыла, на кого мы поступать решили, спрашивает, — покачала головой Милана, разбирая почту.
— Да, забыть, что дочери тоже идут в медицинский, как и она сама, — это в ее духе. Но надо написать ей, что здоровье у бабушки стало совсем плохое, сердце пошаливает. Может, она вернется, навестит, все-таки дочь родная, да еще с медицинским образованием, должна понять серьезность.
— Да, пиши, конечно. Хоть попытка не пытка.
Ответ не замедлил себя ждать; письмо было наполнено холодной, сдерживаемой обидой и гневом:
«Спасибо, что сообщили мне о болезни матери, но для меня это ничего не меняет. У нее есть любимая дочь, Агата, вот пусть она ее и дохаживает, раз так любит. И вы, две взрослые уже девицы, не можете за бабушкой присмотреть, помочь тете? Всегда есть на кого переложить заботу».
А бабушка, Софья Андреевна, тем временем все чаще и настойчивее звала свою младшую дочь, тоскуя по ней, несмотря ни на что. Наконец, решившись, внучки рассказали ей правду — что Элеонора не приедет, что она надеется на Агату.
В один из осенних дней, приняв лекарства от давления и укутавшись в старую, но теплую шаль, Софья Андреевна вышла из дома. Шла она к соседу, который жил через три дома и работал помощником у нотариуса. Разговаривали они долго, сидя на лавочке в саду. На следующий день тот самый сосед принес женщине плотный конверт с бумагами на подпись. Что именно было в тех бумагах, все узнали лишь после ее смерти, наступившей тихо, во сне, три месяца спустя.
Бабушка Миланы и Илоны скончалась ночью, тихо уйдя, как догоревшая свеча. Утром девушки отправили матери срочную телеграмму, еще надеясь, что она успеет к похоронам. Агата взяла все хлопоты на себя, племянницы помогали ей как могли. Через три дня, когда стало окончательно ясно, что Элеонора не приедет, состоялись скромные, но душевные похороны. А на следующий день пришла денежный перевод и короткая телеграмма: «На погребение. Приехать сама не могу, дела и с работы не отпускают. Грипп разгулялся, сама плоха».
Каково же было изумление Агаты и девушек, когда они, разбирая вещи покойной, обнаружили нотариально заверенное завещание, составленное незадолго до смерти: ее небольшой, но уютный дом доставался старшей дочери и двум внучкам в равных долях. Элеоноре же не доставалось ровным счетом ничего, кроме упоминания в тексте как лица, не имеющего прав на данное имущество.
— Ну что же, девочки, оставайтесь жить тут, это теперь ваш дом тоже. Я буду приходить, навещать вас, помогать, — Агата обняла племянниц, и в душе ее, вопреки всему, шевельнулась грустная радость за них: им не повезло с матерью, так пусть хоть свой угол, свое тихое пристанище будет.
Прошло пять лет
Девочки выучились, получили дипломы медсестер и устроились на работу в городскую больницу. Каждая нашла себе любящего человека. Илона вышла замуж за доброго и надежного строителя Степана, а Милана — вот уж насмешка судьбы — за военного, молодого перспективного офицра Артема. Но, в отличие от матери, вышла по большой, взаимной любви. Свадьбы сыграли в один день, скромно, но радостно.
Илона осталась жить в доме покойной бабушки со своим мужем, а Милана переехала к супругу в его служебную квартиру. Мать иногда писала им короткие, сухие письма, но о том, что бабушка составила крайне невыгодное для нее завещание, девушки, сговорившись, молчали, не желая лишних бурь.
И вдруг как гром среди ясного неба — телеграмма: Элеонора приезжает.
— Мила, мать к нам едет, вот, прислала! — в волнении говорила Илона, вбегая в квартиру сестры.
— Что ей нужно? Что привело? — Милана сдвинула брови, читая лаконичный текст. — На похороны бабушки не приехала, когда мы дипломы получали, ее тоже не было. Да что говорить — она на свадьбу нашу не приехала! Хотя могла бы. Отговорилась тем, что отец сильно заболел. Как будто для нее это уважительная причина.
— Ну, как оказалось, наше замужество — тоже не повод. Ладно, приедет — узнаем, в чем дело.
Через три дня сестры встречали Элеонору на вокзале. Она сошла с поезда, все такая же стройная, но лицо ее осунулось, в глазах появилась жесткая, лихорадочная оживленность.
— Ой, девочки мои, родненькие, как я по вам скучала! — кинулась она их обнимать, но в ее объятиях не было тепла, лишь демонстративная театральность.
Ответить взаимностью дочери не смогли, их тела оставались напряженными. Их мучил один вопрос — зачем?
Когда Элеонора вошла в знакомый дом, она тут же начала все пристально осматривать, оценивающе щурясь.
— О, ремонт сделали? Молодцы, чудесно. Теперь легче будет продать, цена возрастет!
— Что? — Илона не поняла.
— Как что? Говорю — продать будет легче. Ну, а что? Я имею полное право на долю, я же законная наследница. И насколько помню, мать когда-то говорила, что дом между мной и Агатой разделит. Вот я и пришла свою законную долю стребовать. По-хорошему.
— Мама, тут нет твоей доли, — Илона посмотрела на мать и внутренне съежилась, зная, что сейчас разразится буря. Так и случилось.
— Что? Как нет? — Элеонора не понимала, ее лицо исказилось. — Что значит — нет доли?
— Этот дом принадлежит тете Агате, мне и Милане в равных долях. Но живем мы тут со Степаном, это наше жилье.
— Вы что, меня наследства лишили? — разъярилась женщина, голос ее стал визгливым. — Как вы смели?
— Мама, это бабушка составила такое завещание. Сама. При свидетелях.
— Ах, карга старая, злобная! Даже после смерти вредит!
— Не смей! — Милана резко выступила вперед, заслоняя сестру. — Не смей так говорить о бабушке! Где ты была, когда она болела, когда ей каждый шаг давался с трудом? С отцом отношения выясняла, с новым ухажером? Ты наслаждалась там своими драмами и скандалами, как будто это воздух, которым ты дышишь, в то время когда мы с Илой по очереди за ней ухаживали, ночами дежурили, в то время когда тетя Агата, забыв о своей семье, ночевала тут и следила за каждым ее вздохом! Где ты была? Где ты была, когда ее хоронили, когда все плакали, а тебя не было?
— Я деньги прислала… на все расходы…
— Ты — дочь! Ты должна была ее в последний путь проводить, руку держать, просто быть рядом! Тетя Агата тогда сказала — если бы ты приехала, она бы отказалась от своей доли в твою пользу, потому что ты — дочь. Но нет, ты вообще сюда дорогу забыла. Да что говорить — ты не только в горе, ты и в радости нас не поддержала никогда. Что ты сейчас сюда явилась, спустя столько лет молчания? Деньги нужны? Крыша над головой?
— Нужны. Ваш отец меня выгнал, наконец-то решился. И другую женщину в дом привел, хозяйку.
— Удивительно, что он раньше этого не сделал. Протрезвел, что ли, нашел силы?
— Действительно, пить-то он бросил, — горько ухмыльнулась Элеонора. — Нам ведь и делить-то толком нечего, квартира от предприятия, все мало-мальски ценное он из дома вынес. Так вот, а мне что делать теперь? Где жить?
— Не знаю, мама. Но этот дом — наш и тети Агаты. Юридически и по праву сердца, — Милана понимала, что они не смогут выгнать ее на улицу, но придется как-то решать этот неудобный вопрос.
— Мама, ты можешь здесь пожить немного, пока не определишься. Но недолго. Тебе тут, честно, не рады, — тихо произнесла Илона и, не выдержав напряжения, ушла в комнату к мужу.
— Я, пожалуй, тоже пойду. Не особо-то я по тебе соскучилась, чтобы сейчас терпеть это, — Милана развернулась и вышла из дома, хлопнув калиткой.
— Нет уж, я потребую свою долю по закону! Или пусть Агата свою отдает, ей есть где жить, у нее муж, хозяйство! — почти крикнула Элеонора в спину уходящей дочери.
Она тут же побежала к сестре, но была буквально выставлена за порог Максимом, который больше не сдерживался.
— Ты больше никогда сюда не приходи и не смей обижать мою жену! Хватит, ты и в молодости ее гнобила, и сейчас нервы мотать вздумала! Уходи, и чтобы духа твоего тут не было!
Элеонора вернулась в дом к дочери ни с чем, с тлеющей злобой в глазах.
— Смотри-ка, защитник какой выискался. Он мне даже с сестрой поговорить нормально не дал. Ну что же, поживу у тебя, мне идти некуда. Ну не выставишь же ты родную мать на вокзал, на улицу.
— Конечно нет, мама, — устало вздохнула Илона. Она понимала, что в ее налаженной жизни наступает трудный, темный период, но надо было это вынести, перетерпеть.
Однако ждать долго не пришлось. Уже через неделю Илона прибежала к Милане и кинулась к ней, смеясь и плача одновременно от облегчения.
— Представляешь, закончились мои мучения — мать съезжает! Ох, как же она пыталась провоцировать моего Степана, как мне постоянно тыкала в мои недостатки — и борщ у меня не такой, и убираюсь плохо, и муж у меня, по ее мнению, голодранец… Словно пыталась нашалить скандал, втянуть нас в свою вечную бурю. Как же хорошо, что это закончилось!
— А куда она съезжает? У нее же ничего нет.
— Дядя Максим, по доброте душевной или чтобы только ее убрать с глаз долой, пустил ее пожить в пустующую квартиру своей покойной матери. Пусть там одна живет, со своим отражением в зеркале ругается.
— Ох, Ила, мы как будто не о своей матери говорим, а о какой-то посторонней, тяжелой гостье.
— Ты знаешь, я ее уже давно, про себя, кроме как «Элеонора» или «она», не называю. Мне и стыдно порой от этого, но что поделать — она сама все к этому привела, оттолкнула всех.
Валентина съехала от дочери. Но жила она в новой, чужой квартире недолго; вскоре нашла какого-то немолодого, но небедного одинокого мужчину и переехала к нему. Было в этих отношениях все, к чему она привыкла, — скандалы на пустом месте, громкие примирения, буря эмоций, сменяющаяся ледяным молчанием. Все, чем она жила. Она горела ярко, как осенний сухой лист, но быстро потухла, превратившись в пепел.
Когда у нее обнаружили запущенную онкологию, дочери, забыв все обиды, искренне пожалели ее, стали навещать, ухаживать.
А когда ее сожитель, не выдержав тягот ухода за больной, заявил, что не хочет дальше жить с ней под одной крышей, Илона, не раздумывая, забрала мать к себе.
Элеонора сгорала быстро, за несколько месяцев, словно свеча на сквозняке. До последнего вздоха она придиралась ко всем, язвила и рубила свою «правду-матку» в глаза, не щадя никого. Агата молча, со стоическим спокойствием, выслушивала поток оскорблений — что это она прибрала к рукам наследство и настроила мать против младшей дочери. И дочкам доставалось сполна. Но все терпели, понимая, что за этой злобой скрывается бездонный страх и одиночество.
Когда Элеоноры не стало, никто не проронил ни слезинки. Слишком много слез было выплакано раньше, слишком много боли она принесла. Лишь уходя с кладбища, где ветер гонял по дорожкам первые опавшие листья, Милана обернулась на простой деревянный крест и тихо произнесла, чтобы слышала только она сама и бездонное осеннее небо:
— Прости нас, мама, за ту любовь, которую мы не смогли тебе дать. И прости тебя, Господи, за ту любовь, которую ты не смогла принять. Мы будем молиться о твоей душе, чтобы обрела она наконец покой.
Придя домой, в тишину и уют своего гнездышка, Милана открыла старый, доставшийся от бабушки молитвослов, бережно достала из шкатулки небольшие, потемневшие от времени иконы. Софья Андреевна была глубоко верующим человеком и еще при своей жизни настояла на крещении внучек, сама водила их в храм. Но в тот вечер, когда в окно стучал дождь, Милана прочитала свою первую, по-взрослому осознанную молитву за упокой. Чистую, идущую из самых глубин сердца, где уже не было гнева, а лишь тихая, светлая печаль и надежда на прощение — для всех.
И всю свою долгую жизнь, едва в сердце пыталась зародиться злость или раздражение на кого-то из близких, они с сестрой тут же вспоминали свою мать — яркую, красивую, но так и не научившуюся любить. И старались не повторять ее ошибок, оберегая тепло семейного очага, как самый драгоценный дар, который можно легко разбить одним неосторожным, колким словом. А ветер за окном, тот самый, что гулял по кладбищу, казалось, уносил с собой пепел прошлых обид, рассеивая его в высоком, холодном, но бесконечно чистом небе.
