Барышня хотела кошелёк потолще. Ну, он и подкатил к ней на дешёвой тачке, якобы с зарплатой в три копейки. Проверка на вшивость прошла успешно
Антон привык держать в своих руках незримые нити, от которых зависели биржевые курсы на далеких континентах, маршруты танкеров, груженных голубым топливом, и даже ритм сердечных сокращений у тех, кто находился в его подчинении. В тридцать восемь лет он обладал таким состоянием, что мог бы приобрести небольшой островной клочок суши, и таким цинизмом, что, при необходимости, не задумываясь предал бы этот остров огню ради страховой выплаты. Однако существовала одна зона, где его железная воля и абсолютный контроль давали постоянные, мучительные сбои — это было его собственное сердце.
Лидия появилась в его жизни шесть месяцев назад, подобно легкому бризу, незаметно проникшему в стерильно чистые помещения его вселенной. Она не походила на тех хищных и изящных созданий, что привыкли охотиться в затемненных ложах премьер и на палубах яхт. Дизайнер интерьеров, она говорила тихим, словно обволакивающим голосом, а ее взгляд хранил странную, загадочную смесь мягкой нежности и несгибаемой внутренней стойкости. Антон влюбился. Именно это чувство, столь непривычное и всепоглощающее, породило в глубине его души червяка сомнения, точившего изнутри: она любит его самого или блеск его несметных счетов?
— Завтра меня ждет длительная командировка, почти на месяц, — произнес он, медленно вращая в руке бокал с коллекционным виски, взирая с высоты пентхауса на вечерний город. — Но прежде я хотел бы познакомить тебя с одним… старым приятелем. Его зовут Антоша, он трудится водителем в одной из моих компаний. Сейчас он в затруднительном положении — в его коммунальной квартире идут ремонтные работы, и ему буквально негде приклонить голову на пару недель. Ты не возражаешь, если он ненадолго остановится у тебя?
Это была первая ложь. Начальная тончайшая нить в той паутине, которую он задумал сплести. Его план был одновременно прост и изощрен: самому занять место этого самого «водителя», сменить безупречный костюм, сшитый на прославленной лондонской улице, на потертую джинсовую куртку, и увидеть, как изменится выражение ее глаз, когда вместо длинного лимузина к ее дому подъедет потрепанный жизнью автомобиль.
Переезд состоялся в один из безмятежных субботних дней. Антон, поменяв хронометр стоимостью с хороший особняк на скромные кварцевые часы и пересев в арендованную малолитражку, направился к скромному, но уютному домику Лидии. Он намеренно задержался на сорок минут, желая проверить и это.
— Прости, Лида, эти бесконечные пробки, да и машина, кажется, начала капризничать, — небрежно бросил он, переступая порог ее светлой квартиры, где в воздухе витали тонкие ноты ванили и свежей краски.
Лидия стояла в дверном проеме, скрестив на груди руки. На ее лице не было и тени разочарования из-за отсутствия роскошных букетов или сверкающих футляров с драгоценностями, которые он дарил ей прежде. Выражение ее лица было иным — глубоко задумчивым, почти озадаченным.
— Ты выглядишь как-то иначе, — тихо проговорила она. — И дело вовсе не в одежде. У тебя глаза стали… другими, чужими.
Антон внутренне усмехнулся. Конечно, я теперь «простой парень», и тебе придется принять эти новые правила.
Первая неделя этого своеобразного эксперимента превратилась для Антона в увлекательную, почти азартную игру. Он с наслаждением погружался в роль. Он «забывал» бумажник, когда они вместе заходили в магазин, с театральным стоном жаловался на невыносимо тяжелую смену и на начальника — самодура и тирана (подразумевая, конечно, самого себя). Он стремился довести ситуацию до крайней точки, до того самого момента, где, как он полагал, меркантильность должна была взять верх над искренними чувствами.
Но Лидия вела себя странно, вопреки всем его расчетам. Она не просилась в дорогие рестораны. Вместо этого она молча варила ароматный суп, когда он возвращался «уставшим», и аккуратно раскладывала его разбросанные повсюду вещи. Однако в ее молчании, в тихом скольжении взгляда, зрело что-то холодное и отстраненное.
Перелом наступил в четверг. Лидия попросила его помочь с перевозкой хрупких архитектурных макетов для ее нового, очень важного проекта — оформления детского реабилитационного центра.
— Антоша, пожалуйста, будь предельно внимателен. Я вкладывала в эти работы душу на протяжении трех долгих месяцев. Их необходимо доставить к десяти утра для презентации, — мягко, но настойчиво попросила она, передавая ему несколько картонных коробок, бережно обернутых пузырчатой пленкой.
Антон, увлекшись ролью беспечного и безалаберного шофера, решил испытать границы ее терпения еще раз. Он прибыл к одиннадцати. Более того, одну из коробок он уложил в багажник настолько небрежно, что при резком, намеренно выполненном торможении, из глубины донесся отчетливый, леденящий душу хруст пластика и тонкого стекла.
Когда он открыл багажник у входа в представительный офис заказчика, лицо Лидии стало белым, как мрамор. Центральный элемент всей композиции — изящный стеклянный купол, символизирующий свет и надежду, — был разбит вдребезги.
— Ой, виноват, — с нарочитой неловкостью почесал затылок Антон. — Ну, прости, Лида. Дороги, сам понимаешь, не идеальны. Да и вообще, это ведь просто пластмасса, можно будет склеить.
Он ждал слез, ждал горьких упреков в том, что он «неудачник», который не способен даже довезти хрупкий груз. Он ждал, что она, наконец, воскликнет: «А мой Антон никогда бы так не поступил!».
Но слез не последовало. Лидия посмотрела на него взглядом человека, который видит незнакомца. И в этом взгляде не осталось ни искорки тепла — лишь глубочайшее, пронизывающее ледяное разочарование.
— Дело не в пластмассе или стекле, Антоша, — произнесла она шепотом, и в ее голосе слышалась не злость, а невероятная усталость. — Дело в том, что на тебя невозможно положиться. Ты опоздал. Ты проявил непростительную небрежность. Тебе… тебе просто безразлично то, что имеет для меня настоящую ценность.
— Да перестань, не драматизируй, — усмехнулся он, все еще ощущая свое мнимое превосходство. — Найдем тебе новый заказ, если этот не выгорит.
— «Найдем»? — она горько улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали. — Ты не можешь постоять даже за себя перед лицом своего начальства, но раздаешь пустые обещания. Иди домой, Антон. То есть, в мою квартиру. Собери свои вещи.
Антон вернулся в ее тихое жилище, чувствуя легкое, но назойливое беспокойство, при этом оставаясь уверенным, что вечером он во всем признается. Он закажет столик под сенью звезд в самом изысканном ресторане города, пришлет за ней сверкающий автомобиль, предстанет перед ней в безупречном смокинге и скажет: «Дорогая, это был лишь испытание! Я не бедный водитель, я — повелитель империи. Теперь ты видишь, что я надежен, ведь у меня есть все возможности мира».
Он уже представлял, как она облегченно улыбнется и бросится в его объятия.
Сумерки давно сменились ночной тьмой, но Лидия не возвращалась. На кухонном столе, под слабым светом абажура, лежала сложенная вдвое записка и связка ключей.
«Я искала не богатства, Антон. Мой отец был таким же, каким ты предстал сейчас — безответственным, вечно опаздывающим, живущим одним мгновением. Мы жили в нужде не из-за отсутствия у него таланта, а из-за его равнодушия к завтрашнему дню. Я дала себе слово, что рядом со мной будет человек, за спиной которого я смогу чувствовать себя как за каменной стеной. А ты… ты оказался просто сыпучим песком. Ты подведешь в самый критический момент, потому что не уважаешь ни чужое время, ни чужой труд. Не пытайся меня найти».
Антон замер посреди внезапно опустевшей, безмолвной кухни. Его хитроумный план сработал безупречно: она отвергла «бедного водителя». Но почему же тогда в его груди сжималось холодное кольцо, а вкус ожидаемой победы отдавал горьким пеплом?
Он еще не осознавал тогда, что истинное испытание только-только начиналось. И на этот раз проверяли бы его — на способность вернуть то, что не имеет цены и не продается.
Антон сидел в своем кабинете на самом верху башни из стекла и стали, наблюдая, как город внизу постепенно зажигает свои ночные огни, превращаясь в бескрайнее море мерцающих самоцветов. На отполированной до зеркального блеска поверхности стола из черного дерева лежали два предмета: его «настоящий» телефон, связывающий его с миром власти, и та самая, теперь уже бесконечно дорогая, смятая записка.
Он ощущал себя полководцем, взявшим неприступную крепость, лишь чтобы обнаружить, что она покинута. Его стратегия сработала с безупречной точностью. Лидия не была охотницей за сокровищами. Она ушла от «бедного» Антоши не из-за отсутствия у него роскоши, а из-за того, что он вел себя как ненадежная тень.
— Наивная, — тихо прошептал он, проводя рукой по глазам. — Если бы ты только знала, что этот «песок» может воздвигнуть целую гору на месте твоего дома».
Он был непоколебимо уверен: стоит ему предстать в своем истинном, блистательном обличье, и все недоразумения растают как дым. Женская обида — явление недолговечное, она отступает под лучами искреннего раскаяния и… исключительно дорогих знаков внимания. Он нажал кнопку на селекторе.
— Алексей, найди самые белоснежные пионы, какие только существуют на свете. И пусть через час у дома Лидии Светловой будет ждать мой автомобиль. Я поеду лично.
Лидия жила в старом, уютном районе, где тенистые липы шептались листвой над скамейками, а воздух был напоен ароматами земли и цветущих палисадников. Когда огромный, черный как смоль автомобиль, сверкая полированными поверхностями, протиснулся между детской площадкой и облупившейся стеной дома, жизнь во дворе на мгновение остановилась.
Антон вышел из машины. На нем был костюм, рожденный в тишине ателье на знаменитой улице, обувь из редчайшей кожи и те самые часы, за которые можно было купить целую улицу в этом квартале. Он чувствовал себя властителем, снизошедшим с высот, чтобы даровать прощение.
Он не стал звонить — просто дождался, когда кто-то из соседей откроет подъездную дверь, и поднялся на ее этаж. В его руках трепетала охапка цветов, такая пышная, что едва помещалась в узком пространстве лестничной клетки.
Лидия открыла не сразу. Она была в простом домашнем халате, волосы собраны в небрежный узел. Ее глаза, обычно такие ясные, были припухшими — она плакала. Сердце Антона дрогнуло, но он тут же подавил эту слабость. Сейчас всё встанет на свои места.
— Сюрприз, — произнес он, озарив пространство ослепительной улыбкой. — Водитель Антоша уволен. На его место вернулся настоящий Антон.
Лидия смотрела на него несколько мгновений, не моргая. Её взгляд скользнул с его лица на невероятный букет, затем на тончайшие золотые запонки, выглядывающие из-под манжет.
— Антон? — её голос прозвучал тихо и безжизненно. — Что это за спектакль?
— Это не спектакль, Лида. Это правда. Я хотел удостовериться… Ты же понимаешь. В моем мире слишком много масок. Мне нужно было знать, любишь ли ты меня или моё состояние. Теперь я знаю. Ты прошла испытание. Ты — та единственная. Прости за разбитый макет. Я всё возмещу. Твой центр получит самое лучшее, чек будет готов завтра.
Он попытался переступить порог, но Лидия не отступила, её рука крепко сжимала дверную ручку.
— Испытание? — переспросила она, и в её тихом голосе зазвучала сталь. — То есть, все эти дни… ты намеренно изображал безответственного, лживого человека? Ты специально разбил мою работу? Намеренно опоздал, зная, как это для меня важно?
— Я немного увлекся, чтобы картина была достоверной, — Антон слегка сбавил уверенность, почувствовав, что сценарий дает сбой. — Зато теперь между нами нет тайн. Я — Антон Воронов, глава «Воронов-Холдинг». Мы можем улететь в Венецию сегодня же. Или на Бора-Бора. Весь мир к твоим услугам, Лида.
Лидия вдруг рассмеялась. Это был сухой, безрадостный звук, от которого по спине Антона пробежал холодок.
— Весь мир? Ты искренне веришь, что твои счета делают тебя «настоящим»? — она сделала шаг вперед, и он невольно отступил. — Выслушай меня, господин Воронов. Когда ты был «водителем», я видела в тебе человека, который, возможно, просто заблудился. Я была готова быть рядом, верить в тебя, идти вместе вверх. Я ушла не от бедности. Я ушла, потому что ты показал мне свою суть — пустую, ненадежную, эгоцентричную.
— Но это была лишь роль! — воскликнул он.
— В жизни ты еще хуже, — отрезала она. — Ты — человек, считающий, что чувства тех, кто рядом, можно использовать как материал для экспериментов. Ты потратил неделю, методично разрушая мое доверие, мою работу и мой покой, лишь чтобы ублажить свое самолюбие. Ты не «проверял» меня, Антон. Ты демонстрировал мне свое презрение к тем, кого считаешь ниже себя.
Она взглянула на пионы.
— Забери их. И свой чек оставь. Знаешь, в чем разница между «бедным» Антошей и «властелином» Антоном? Первый был просто слабым. Второй — бездушен и расчетлив до тошноты. С первым я, возможно, попыталась бы поговорить. Второго я просто не желаю видеть.
— Лида, опомнись! — Антон начал терять хладнокровие. — Ты понимаешь, от чего отказываешься? Ты будешь трудиться за гроши, когда могла бы…
— …быть украшением человека, который в любой момент может устроить новое «испытание»? Благодарю, нет. Уходи.
Она закрыла дверь. Не захлопнула, а мягко притворила, словно закрывая последнюю страницу книги, которую не хочется перечитывать.
Антон остался стоять на лестничной площадке, пропахшей стариной и пылью, с охапкой безупречных пионов. Его автомобиль ждал внизу, сверкая хромом под светом фонарей, но сейчас эта роскошь казалась ему узилищем.
Он спустился и бросил цветы на заднее сиденье.
— В офис, — отрывисто бросил он водителю. — Нет, в клуб. Всё равно.
Всю дорогу он уговаривал себя, что она просто хочет повысить свою цену. Что завтра, остынув, увидев его фотографию в деловых изданиях, она поймет свою ошибку. Женщин привлекает сила, а деньги — её наивысшее воплощение. Так он думал всегда.
Но перед глазами стоял её взгляд. В нём не было ни алчности, ни гнева обманутой женщины. Лишь одно — полное, абсолютное равнодушие к его богатству.
Вернувшись в башню, Антон открыл ноутбук. Он намеревался изучить отчеты службы безопасности о её делах. Он планировал «помочь» ей анонимно, доказав свою необходимость. Однако первая же строка свежего донесения заставила его кровь похолодеть.
«Лидия Светлова подает документы на закрытый тендер по реконструкции городского парка. Основной конкурент — строительный холдинг «Гранит», аффилированный с вашим конкурентом, господином Седовым».
Антон сузил глаза. Седов славился тем, что безжалостно стирал с пути любого, кто осмеливался встать у него на дороге, используя самые грязные приемы. Лидия с её честностью и хрупкими проектами была для него легкой добычей.
— Так значит, надежность? — прошептал он. — Что ж, посмотрим, как ты выстоишь без моей «ненадежной» поддержки, Лида.
Он решил не вмешиваться. Он хотел, чтобы жизнь сама преподала ей урок, чтобы она, раздавленная Седовым, сама пришла к нему за помощью. Это должна была быть его окончательная, безоговорочная победа.
Он и представить не мог, что эта игра в невидимого покровителя скоро выйдет из-под его контроля и обернется против него самого.
Антон Воронов всегда воспринимал мир как гигантскую шахматную доску, где фигуры различались лишь стоимостью материала: пешки из глины, ферзи из алмазов. Но Лидия Светлова внезапно оказалась фигурой, отказавшейся следовать установленным правилам. Её отказ был болезненным ударом по его гордости, но еще более чувствительным — по его ощущению собственности. Он не мог позволить ей просто исчезнуть, и уж точно не мог допустить, чтобы кто-то другой, вроде Седова, растоптал её.
— Алексей, — вызвал он помощника с первыми лучами солнца. — Мне нужна полная информация по тендеру на парк. И узнай, что Седов замышляет против Светловой.
— Антон Викторович, — осторожно начал Алексей, — вы официально не участвуете в этом проекте. Любое вмешательство может быть истолковано как давление.
— Меня не интересуют истолкования, — резко прервал его Антон. — Седов играет нечестно. Он хочет не просто выиграть, он хочет уничтожить её бюро. Я хочу, чтобы он споткнулся. Но Лидия не должна знать о моём участии.
Следующий месяц Антон прожил словно в двух измерениях. Днём он подписывал контракты, решавшие судьбы корпораций, а ночами превращался в тень, в незримого хранителя — или, точнее, в кукловода, тайно дергающего за ниточки.
Когда Седов попытался заблокировать счета бюро через сфабрикованные иски, лучшие юристы Воронова — анонимно, через цепочки подставных фирм — предоставили Лидии неопровержимые доказательства её правоты. Когда типография внезапно «отказалась» печатать её чертежи, Антон за сутки выкупил контрольный пакет акций, и заказ был выполнен в срок, с извинениями и огромной скидкой.
Он наблюдал за ней через отчеты. Лидия выглядела изможденной. Под глазами залегли тёмные тени, она похудела, но в её движениях появилась новая, стальная решимость. Она боролась за свой проект так, будто это была последняя битва в её жизни. И она была уверена, что побеждает собственными силами.
Антон наслаждался своей тайной властью. «Вот видишь, Лида, — думал он, листая досье, — ты считаешь себя сильной, но твоя крепость стоит на моих невидимых опорах». Он ждал момента финала, чтобы явиться к ней как спаситель и открыть правду. Он был уверен, что на этот раз благодарность заставит её остаться.
Развязка наступила за два дня до окончательного решения комиссии. Антон узнал, что Седов пошёл на крайние меры: он подготовил компрометирующие материалы на председателя тендерного комитета, чтобы тот отверг проект Светловой.
Воронов действовал молниеносно. Он назначил Седову встречу в уединенном клубе.
— Послушай, Аркадий, — Антон неспешно раскачивал клюшку для гольфа. — Оставь парк. Твой проект — бездушный бетон. Проект Светловой — это поэзия. Город выберет её.
Седов, грузный мужчина с багровым лицом, громко рассмеялся.
— Воронов, ты что, влюбился в эту художницу? Весь деловой мир судачит, что ты за неё горой стоишь. Твои юристы, твои типографии… Думаешь, я слепой? Я уже отправил ей «подарок».
Антон замер.
— Что ты имеешь в виду?
— Я отправил ей файл. Со всеми твоими «благотворительными» переводами. С подробностями, как ты выкупал её проблемы. Хотел, чтобы она знала: её успех — не талант, а подачка отвергнутого поклонника. Знаешь, как такие гордецы на это реагируют? Она, наверное, уже рвёт свои чертежи.
Антон не стал дослушивать. Он бросил клюшку и помчался к машине. Внутри всё рушилось. Его «идеальный» план спасения обернулся самым жестоким оскорблением.
Он нашел её на той самой набережной, где они когда-то гуляли в первые, счастливые дни. Она стояла у самой воды, сжимая в руках распечатанные листы, присланные Седовым. Рядом на скамье лежал её макет — восстановленный, обновленный после того злополучного случая.
— Лида! — Антон подбежал, запыхавшись. — Лида, выслушай, Седов хотел тебя сломать! Я лишь пытался защитить!
Она медленно обернулась. Её лицо было пугающе безмятежным.
— Защитить? — она подняла папку. — Здесь распечатки, Антон. Здесь отчёты о слежке. Здесь доказательства, что каждый мой шаг к победе был оплачен твоими деньгами.
— Но ты не справилась бы одна! У него влияние, ресурсы…
— И что? — её крик разорвал вечерний покой, заставив прохожих обернуться. — Ты понимаешь, что ты совершил? Ты отнял у меня право на собственную победу. Ты отнял моё достоинство! Сначала ты притворился бедняком, чтобы проверить мою честность. А затем притворился божеством, чтобы доказать мою слабость!
— Я хотел быть твоей опорой! — Антон попытался взять её за руку, но она отпрянула, как от огня.
— Опора — это не тайные счета, Антон. Опора — это когда ты рядом, честен, когда на тебя можно положиться в правде, а не в паутине лжи. Ты снова всё обратил в сделку. Ты купил мою карьеру, как покупаешь компании.
Она взяла папку и с силой швырнула её в тёмные, безразличные воды реки.
— Завтра я сниму свой проект с тендера, — произнесла она твёрдо.
— Что? Зачем?! Он лучший!
— Потому что если я выиграю сейчас, я никогда не узнаю, победил ли мой талант или твоё «плечо». Ты отравил мою мечту, Антон. Ты хотел испытать меня? Поздравляю. Ты испытал. А теперь испытай себя: сможешь ли ты хоть раз просто отпустить того, кого не можешь целиком присвоить?
Она взяла макет и ушла, не оглядываясь.
Антон смотрел ей вслед и впервые в жизни ощутил себя по-настоящему нищим. У него были несметные богатства, власть, лучшие умы на службе. Но у него не было ни единого шанса вернуть ту, для кого свобода была дороже самой изысканной клетки.
Он опустился на скамью, закрыл лицо ладонями, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Это был Алексей.
— Антон Викторович, Седов только что отозвал все свои претензии. Тендер наш.
— Нет, Алексей, — глухо ответил Антон. — Это не наша победа. Это полное, окончательное поражение.
Прошел долгий год. Для Антона Воронова это время тянулось, как бесконечная, серая зима. Его империя продолжала жить своей механической жизнью, цифры росли, но сам он изменился. Он перестал носить вычурные аксессуары, напоминавшие о цене каждого мгновения. Он продал стерильный пентхаус и переехал в старый дом за городом, где звенела тишина и шумел за окнами лес.
Лидия исчезла из города на следующий день после их последней встречи. Она не приняла ни одной из его «компенсаций», не ответила ни на одно послание. Она просто растворилась, оставив после себя пустоту, которую не заполняли никакие, даже самые грандиозные, сделки.
Антон больше не играл ролей. Но он начал медленно учиться быть просто человеком. Он анонимно, через запутанные цепочки благотворительных фондов, финансировал строительство того самого детского центра, и делал это без малейшего намёка на своё участие. Он учился созидать, не требуя ничего взамен.
Судьба, обладающая тонким чувством юмора, свела их вновь в маленьком приморском городке на юге, куда Антон приехал по делам одного из своих фондов. Это было тихое место, где время текло медленнее, а воздух был пропитан солью и ароматом морской полыни.
Он увидел её в небольшой кофейне на краю набережной. Она сидела за столиком под старым тентом, перед ней были разложены эскизы. Простое льняное платье, волосы, выгоревшие на солнце, спокойные, сосредоточенные черты лица. Она выглядела… умиротворенной. По-настоящему живой.
Антон долго стоял в тени раскидистого кипариса, не решаясь нарушить эту картину. В голове проносились сотни слов, от покаяния до попытки всё начать сначала. Но он вспомнил её глаза у реки и просто подошел. Без свиты, без даров, без блеска.
— Здравствуй, Лида.
Она вздрогнула и подняла взгляд. Испуг на её лице сменился удивлением, а затем — тихим, внимательным любопытством.
— Антон? Что привело тебя сюда? — спросила она, не закрывая эскизы.
— Работа. Настоящая, — он кивнул на свободный стул. — Можно?
Она помедлила, но кивнула.
— Я не искал тебя, честное слово, — начал он, глядя на линию горизонта, где море сливалось с небом. — Я просто… пытаюсь меняться. Ты была права тогда. Я не проверял тебя, я проверял пределы своей власти. И я её потерял.
Лидия внимательно смотрела на него. Она заметила легкую седину у висков и отсутствие того привычного, давящего напора в его голосе.
— Я слышала о детском центре, — тихо сказала она. — Мои бывшие коллеги говорили, что некий таинственный меценат воплотил мой старый проект. До последней детали. Даже тот стеклянный купол. Это был ты?
Антон не стал лгать.
— Да. Но не для того, чтобы ты вернулась. Проект был прекрасен. И дети не должны страдать из-за ошибок одного глупца, возомнившего себя режиссёром.
Лидия позволила себе легкую, грустную улыбку.
— Ты изменился, Антон. Жаль, что цена за это оказалась так высока.
— Скажи, — он бережно коснулся стола, — неужели у того «водителя» не было ни малейшего шанса? Неужели всё, что было между нами до лжи, было лишь иллюзией?
Лидия отставила чашку, её взгляд стал далёким.
— У того человека был огромный шанс, Антон. Я ведь действительно поверила в него. Я видела в нём искру, человека, которому не нужно ничего доказывать миру. Но когда эта искра стала обжигать ложью, я поняла, что это был лишь мираж. А когда явился «властитель» и объявил всё игрой… это было страшнее, чем предательство. Это было уничтожение самой возможности доверия.
Вдруг на набережной поднялся шум. Старый грузовичок, перевозивший ящики со спелыми персиками, заглох, перегородив узкую дорогу и путь экскурсионному автобусу. Пожилой водитель в растерянности возился под капотом, а водитель автобуса нервно сигналил.
Антон инстинктивно взглянул на запястье, но остановил себя. Он встал, снял пиджак и положил его на спинку стула.
— Прости, Лида, на минуту.
Он подошел к грузовику. Лидия наблюдала. Она видела, как Антон — человек, чьё время исчислялось шестизначными суммами, — испачкал дорогую рубашку, помогая старику сдвинуть тяжелую машину. Видела, как он спокойно поговорил с разгневанным водителем автобуса, утихомирив его простым, твердым словом. В его движениях не было ни тени игры. Была лишь та самая, простая и ясная, надежность.
Когда он вернулся, вытирая руки, на губах Лидии играла та самая, знакомая ему, мягкая улыбка.
— Знаешь, — произнесла она, — сейчас ты выглядишь куда богаче, чем в тот день у моего подъезда.
— А чувствую себя куда беднее, — признался он. — Потому что теперь я знаю истинную цену того, что утратил.
— Прошлое не вернуть, Антон. То, что разбито вдребезги, не всегда стоит склеивать. Иногда осколки слишком остры, они будут ранить снова.
Антон кивнул. Он и не надеялся на иное. Он пришел не за прощением, а чтобы поставить точку.
— Я понимаю. Я просто хотел, чтобы ты знала: игры окончены.
Он собрался уйти, но Лидия неожиданно коснулась его руки. Её прикосновение было тёплым и живым.
— Сейчас я работаю над реставрацией старой маячной башни, здесь, на мысу, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Мне требуется консультант по логистике и… человек, который умеет доводить начатое до конца. Без показухи. Без испытаний. Просто партнёр.
Антон замер. Сердце, которое он так долго считал лишь насосом, забилось с новой, незнакомой силой.
— У меня осталась та самая джинсовая куртка, — тихо ответил он. — И я научился ценить чужое время.
Лидия рассмеялась — звонко, по-настоящему.
— Что ж, посмотрим. Приходи завтра к маяку. К девяти. И, пожалуйста, не опаздывай, Антон. На этот раз это не проверка. Это просто жизнь.
Антон шел по набережной, и закатное солнце, тонущее в морской глади, заливало мир тёплым, апельсиновым светом. Но это сияние больше не было его собственностью. Он постиг, наконец, главную истину своего долгого и мучительного эксперимента: доверие невозможно проверить хитроумными схемами, его можно только заслужить, день за днём, честным словом и прямым взглядом. И порой, чтобы отыскать тропинку к сердцу другого, нужно сначала позволить развеяться тому, чем ты сам казался, — и начать строить путь заново, медленно, бережно, из простых и прочных камней искренности.
А на краю мыса, в сгущающихся сумерках, уже мигал ровный, уверенный свет старого маяка, как будто отмечая не место на карте, а новую, едва намеченную, но такую важную точку отсчета.
