Прощаясь с внучкой, склонившись над бездыханным телом, старик с седыми висками нашёл на ее теле чужое фото, кто бы только знал
В глубоком сумраке деревенского храма, где воздух был густ от запаха ладана и старого дерева, застыл согбенный силуэт. Его сгорбленность происходила не столько от прожитых лет, сколько от неподъемной ноши внезапно нахлынувшей скорби. В пальцах, изрезанных морщинами и трясущихся от внутренней бури, медленно оплывали две тонкие восковые свечи. Тихое пламя трепетало, отбрасывая танцующие тени на его лицо, по которому беззвучно струились слезы, пробиваясь сквозь паутину прожитых лет и чертя влажные дорожки на иссушенной коже.
— Иван Петрович, — раздался тихий, почти неслышный голос, и легкое прикосновение коснулось его плеча. — Примите мои соболезнования. Крест тяжелый, невыносимый…
Церковный служка, мужчина по имени Василий, замолчал, его взгляд прилип к двум трепещущим огонькам в руках старика. Любопытство пересилило такт, и он не удержался:
— Простите мой вопрос, но почему две свечи? Мы, кажется, одну душу поминаем сегодня.
— Первая — для Анечки, внучки моей ненаглядной, — голос старика, Ивана Петровича, звучал как шелест высохшего осеннего листа под ногой. — А вторая… вторая — для меня.
Василий отпрянул, его глаза округлились от недоумения и легкого ужаса:
— Да что вы говорите, Иван Петрович? Вы же живы, слава Создателю!
— Живой. Пока что. Но это положение поправимо, и исправиться оно может в любой миг, — глухо, словно из-под земли, прозвучал ответ. — Бывай, Вася.
Иван Петрович с нечеловеческим усилием развернул свое непослушное тело и заковылял к выходу, к распахнутым настежь дверям, за которому лежал мир, лишенный теперь красок и смысла. Силы покинули его, руки беспомощно висели плетьми. Завтра предстояло предать земле его солнышко, его девочку, а дальше простиралась лишь бездонная, звонкая пустота. В свои семьдесят пять он оказался на пепелище собственной жизни: верная спутница Антонида отошла в мир иной десять лет назад, следом, разбившись насмерть в жуткой аварии, погиб сын Алексей. Осталась лишь невестка, Светлана, но с ней у Ивана Петровича никогда не находилось общего языка. Гордая, чуждая сельской жизни женщина, казалось, интересовалась лишь блеском чужих денег и тяготилась любым трудом; она существовала за счет успешного дела Алексея, а после его внезапной гибели и вовсе пустилась во все тяжкие, погрузившись в пучину забвения.
И довольно скоро в некогда уютном доме воцарился такой хаос и запустение, что бдительные органы опеки вынесли свой вердикт без лишних проволочек. Родительских прав Светлану лишили, а маленькую Аню, тогда еще совсем крошку, определили на попечение к деду. Иван Петрович, не раздумывая, оформил опекунство и увез внучку в свою деревенскую глушь, под сень тихих лесов и широких полей. Там, среди мирного шума листвы и простых, ясных забот, девочка будто расцвела заново. Она стала для него тем самым лучиком в оконце, что пробивается сквозь утренний туман, смыслом каждого нового восхода, тихой радостью, ради которой стоило просыпаться и дышать полной грудью.
И вот случилось непоправимое. Сердце шестнадцатилетней девочки, такое живое и любящее, оказалось слабым и коварным: отправилась она к реке, подышать вечерней прохладой, да так и осталась лежать на песчаном берегу, будто уснула. Врачи, примчавшиеся на скорой, лишь развели руками — мгновенная, неожиданная смерть, разорвавшая на части хрупкий мир старика.
После этого Иван Петрович для себя все решил. Не видел он более смысла в одиноком существовании, в бесцельном дне сурка. План созрел простой и четкий: достойно проводить в последний путь единственную родную душу, а затем и самому отправиться вслед за ней.
«Постучусь к небесным вратам, — размышлял он в отчаянии. — Авось, не отвергнут старого служаку». Почти все свои скромные сбережения он истратил на пышные, достойные проводы Ани, себе же оставил лишь на самый простой, немудреный гроб.
На улице стояла удушающая, испепеляющая жара. Воздух дрожал над раскаленной землей, а в голове у Ивана Петровича кружилось так, словно мир потерял свою ось. Желая собраться с силами перед невыносимым днем прощания, старик прилег пораньше, и то ли от невыносимой духоты, то ли от всепоглощающего горя, провалился в тяжелый, вязкий сон, похожий на болотную трясину.
И в этом сне ему явился сын.
— Здравствуй, отец! — голос Алексея прозвучал так ясно и отчетливо, будто раздавался не в грезах, а в реальности.
У Ивана Петровича екнуло сердце, и он, полный трепетной надежды, потянулся к видению:
— Здравствуй, сынок! Ты за мной? Пришел забрать меня к себе?
Алексей опустил глаза, в его прозрачном лике читалась печаль:
— Нет, батя. Слишком рано. Ты еще мои земные долги не оплатил. Внучку найди.
— Да что ты говоришь, Алеша, — запричитал во сне старик, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Умерла наша Анечка, не уберег я ее. Разве оттуда, с высот небесных, вам не видно всего?
Сын лишь медленно покачал головой, и его образ начал мерцать, становясь все более призрачным:
— Нет, отец. Та, что покоится в земле — не внучка тебе.
Произнеся это, он растворился в сгущающемся мраке, не оставив и следа. Иван Петрович звал его, вскрикивал, но тьма лишь поглощала его голос, отвечая гробовым безмолвием. Проснулся он в холодном, липком поту, с сердцем, готовым вырваться из груди, и с отзвуком собственного крика на губах.
«Бред, наваждение, прости Господи, — бормотал он, смахивая с лица влагу. — Как это Аня — не внучка? Она плоть от плоти моей, кровь от крови. Иного быть не может».
Списав все на нервное потрясение и игру воспаленного рассудка, старик принял лекарство и вновь погрузился в тревожную дрему, где тени прошлого смешивались с призраками будущего.
Утро встретило его мелким, нудным дождем, струившимся с низкого свинцового неба. Казалось, сама природа разделяет его скорбь, проливая тихие слезы. После отпевания скорбная процессия медленно потянулась по мокрой дороге к погосту на окраине села. Местные женщины завели протяжный, заунывный плач, а Иван Петрович, шатаясь под порывами влажного ветра, держался из последних сил. Он не мог поверить, не мог принять мысль о том, что через несколько минут крышка гроба навеки скроет от его глаз любимое лицо.
Когда могильщики, люди с бесстрастными лицами, взялись за веревки, чтобы опустить гроб в сырую землю, нервы старика не выдержали.
— Стойте! — вырвалось у него с неожиданной, хриплой силой. — Дайте мне… дайте проститься еще разок.
Мужики переглянулись, пожали плечами, но спорить не стали. Иван Петрович, семеня и спотыкаясь, подошел к краю могилы. Девушка лежала в белоснежном платье, похожая на спящую принцессу или невесту, приготовившуюся к далекому путешествию, прекрасная и невозмутимо спокойная.
— Лебедушка моя белая… Анечка… — прошептал он, склоняясь над холодным ложем.
Дрожащей рукой он потянулся, чтобы поправить складку на тонкой ткани, и вдруг пальцы наткнулись на что-то плотное, спрятанное в складках. Рука, будто обладая собственным разумом, извлекла находку. Это была не записка, а маленькая, чуть потрепанная фотокарточка. На пожелтевшей бумаге с него лукаво смотрела незнакомая светловолосая девочка лет десяти, с двумя аккуратными косичками и ямочками на щеках.
Иван Петрович побледнел так, что стал одного цвета с покойной. Мир закружился перед глазами, и он ухватился за резной край гроба, чтобы не рухнуть вниз.
«Что это? Откуда? — мысли забегали, сталкиваясь, как испуганные птицы в клетке. — Неужели сон был вещим? Наваждение… Может, положить обратно, забыть? Не мутить покой, пусть все идет своим чередом…»
Но внутренний голос, голос совести, долга и отцовской любви, ударил его наотмашь, безжалостно и четко:
«Как ты посмеешь? Сын просил тебя! Как потом взглянешь ему в глаза, когда встретишься?»
Он замер, и в этой тишине родилось новое решение.
«И то правда, — внезапно успокоился Иван Петрович, осторожно пряча фотографию во внутренний карман пиджака. — Разберусь. Старый я пень, это да, но нюх, нюх-то сыщицкий еще не пропил. Рано мне на тот свет, погожу пока».
С этой секунды в нем что-то переломилось. На поминках он сидел не согбенный, а прямой и недвижимый, как каменное изваяние, судорожно сжимая в кармане заветную карточку. Соседи косились на него и шептались за столами:
— Совсем дед тронулся. С каким-то портретом носится, у всех спрашивает, не знает ли кто.
— А чего ты хотела? — вздыхали в ответ. — Один, как перст, остался. Вот душа и болит, мечется, места себе не находит.
«Пусть говорят, — думал Иван Петрович, улавливая обрывки пересудов. — Горько это слушать, но доля истины в их словах есть».
Попытки узнать, кто мог подложить снимок в гроб, оказались безрезультатными. Женщины, обмывавшие и облачавшие покойную, лишь испуганно крестились и разводили руками, их лица были чисты от лукавства. Домой Иван Петрович вернулся совершенно разбитым, мечтая лишь об одном — рухнуть на кровать и провалиться в глубокий, бездонный сон, лишенный видений и воспоминаний. Но сон бежал от него. В гнетущей тишине пустой избы мысли вились роем, жалили, не давая ни мига покоя.
— Никого не нашел… — с горькой досадой прошептал он в темноту, обращаясь к стенам, хранившим тепло ушедших лет.
«Ищи, старик, не смей опускать руки, — вновь зазвучал внутри него твердый, неумолимый голос. — Сына уже не вернешь, так хоть внучку настоящую разыщи, выполни последнюю волю покойного».
Иван Петрович сидел, уставившись в одну точку в полумраке, и чувствовал, как к горлу подступает тяжелый, горячий ком. Зацепок не было. И тут его словно озарило внезапной мыслью. Светлана! Вдова Алексея. Она — единственная нить, связывающая его с прошлым сына, с той жизнью, которую он так старался забыть. Отношения у них всегда были холодными, виделись они в последний раз девять лет назад, на похоронах Алексея. Высокомерная, надменная женщина даже не подошла тогда к свекру, стоя в стороне с каменным лицом.
И сейчас неприязнь к ней вспыхнула с новой, обжигающей силой. Каким же надо быть человеком, чтобы проигнорировать похороны собственной, пусть и приемной, дочери? Однако выбора не оставалось. Рано утром Иван Петрович уже сидел в дребезжащей электричке. Полтора часа пути пролетели незаметно под монотонный стук колес и тяжелый гул воспоминаний. Пока ноги носят, пока сердце бьется, он сделает все, чтобы успокоить душу сына. Адрес он помнил хорошо: элитный новенький дом, где Алексей когда-то с гордостью приобрел просторные апартаменты, мечтая о счастливом будущем.
Иван Петрович нажал на звонок. Один раз, другой, третий… Наконец, с внутренней стороны двери щелкнул замок, и створка неохотно распахнулась. То, что предстало перед взором бывшего участкового, повергло его в глухой, немой шок. На пороге качалась опустившаяся, потерявшая человеческий облик женщина, в чертах которой с трудом угадывалось прошлое. Опухшее, землисто-синюшное лицо, узкие щелочки заплывших глаз, спутанные, сальные пряди волос. На костлявом теле болтались грязные тряпки, отдаленно напоминающие когда-то дорогой халат.
— Вы… Светлана? — с трудом выдавил Иван Петрович, едва сдерживая подступающую тошноту. Узнать в этом существе прежнюю ухоженную, всегда безупречно одетую женщину было невозможно.
Существо сфокусировало на нем мутный, невидящий взгляд и хрипло проскрежетало, обдав старика волной густого, тошнотворного перегара:
— Ну, я. А тебе чего, дед?
«Господи помилуй, — с ужасом подумал про себя Иван Петрович. — До белой горячки допилась, даже не узнает. В каком же аду жила бедная Анечка с этой женщиной?». Он собрал всю свою волю в кулак и произнес твердо, четко артикулируя слова:
— Разговор есть. Важный.
— Чего-о? — взвизгнула хозяйка, и звук этот был подобен скрежету железа по стеклу. — Ты меня ради своих разговоров с постели поднял в такую рань?
Возмущение, горячее и острое, захлестнуло Ивана Петровича. Он шагнул вперед и, схватив женщину за костлявые плечи, встряхнул ее с силой, которой в себе не подозревал:
— Очнись ты! Глаза протри! Я — Иван Петрович, отец твоего мужа!
Светлана вытаращила на него мутные глаза, силясь сообразить, что происходит, и медленное, пьяное понимание поползло по ее лицу.
— А-а-а, это ты… — процедила она сквозь редкие, испорченные зубы. — Чего надо, старый хрыч? Говори да проваливай.
Ивана Петровича передернуло от омерзения, нервы, истонченные до предела, не выдержали, и он закричал, и крик его был полон боли и гнева:
— Во что ты превратилась, Светлана?! На зверя лесного похожа! Дочь родную в последний путь проводить не приехала! Совесть совсем в водке утопила? Стыд и срам!
— Заткнись, не смей меня учить! — неожиданно громко, визгливо заорала она. — Не на ту напал!
«А вот теперь узнаю прежнюю, — с горькой горечью отметил про себя Иван Петрович. — Ту самую, что и сына моего сгубила».
— Не приехала, говоришь? — продолжила она с ехидной, кривой ухмылкой. — А чего мне там делать? Катька эта не дочь мне, а так, приблуда чужая. Померла — и ладно. Меньше хлопот.
Иван Петрович застыл с открытым ртом, пытаясь осознать чудовищность услышанного. Слова падали, как тяжелые булыжники, придавливая к земле, лишая воздуха. Заметив его оцепенение, Светлана расхохоталась ему прямо в лицо — злым, надрывным, пьяным смехом, в котором не было ни капли веселья:
— Что, обалдел, дед? Думал, сынок твой герой был? А он пустышкой оказался! Бесплодный, как сухая ветка! Даже ребенка мне сделать не смог. Ничтожество…
Всю свою долгую жизнь, все семьдесят пять лет, Иван Петрович свято чтил нерушимое правило: никогда не поднимать руку на слабых, на женщин. Но в эту секунду, глядя на это хохочущее, искаженное злобой и алкоголем лицо, порочащее светлую память его сына, он понял, что сейчас нарушит свою же клятву.
Иван Петрович сносил оскорбления в свой адрес молча, стиснув зубы до хруста, но когда грязный поток брани коснулся покойного Алексея, терпение лопнуло, как перетянутая струна. Алексей был для него святыней, настоящим, честным мужчиной, и позволить этой твари топтать его память старик не мог. Его рука взметнулась сама собой, и звонкая, сухая пощечина обожгла левую щеку невестки.
Светлана отшатнулась, вжимаясь спиной в косяк двери. Спесь с нее слетела мгновенно, как маска, и она испуганно затараторила, понизив сиплый голос:
— Ты что, дед, с ума сошел? Я же правду сказала! Не нравится — твои проблемы, а врать-то мне зачем?
Иван Петрович и сам опешил от своей вспышки, глядя на трясущуюся ладонь. Слава богу, ударил не сильно. Но страх перед собственным гневом мгновенно померк перед ледяным ужасом, рожденным услышанной новостью о внучке.
— Врешь ты, Светлана, — глухо, с надрывом произнес он. — Не верю. Аня — наша, родная.
— Веришь, не веришь — дело твое, а бумаги в шкафу лежат, — огрызнулась она, потирая щеку. — Детдомовская она. У Алешки твоего бзик был на детях. «Семья без ребенка — не семья», — твердил как заведенный. А я… я пустой цветок оказалась. Вот он и придумал взять сироту. Ане тогда год всего был.
Иван Петрович схватился за голову, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а стены сдвигаются. Чудовищная, непостижимая правда придавила его, как бетонная плита. «Не родная… Чужая кровь… За что, Господи, за что такие испытания?» — бешено стучало в висках.
Он поднял на невестку потухший, угасший взгляд:
— Почему молчали все эти годы? Зачем скрывали от всех, от меня?
— Так мы и девчонке не говорили. Документы спрятали подальше, и дело с концом. Будто сами родили, — Светлана широко, до хруста, зевнула, демонстрируя полное безразличие. — Мне эта Катька вообще до фонаря была. У мужа тогда деньги водились, он нянек нанял, я к ней и не подходила почти.
Она почесала спутанные волосы и злобно зыркнула на свекра:
— Все, дед, утомил ты меня. Вали отсюда. Похмелиться надо срочно. Проваливай, пока цел.
Цинизм, исходящий от этой женщины, поражал своим масштабом. Бог с ней, с тем, что Аня оказалась приемной, но такое ледяное, нечеловеческое отношение к ребенку — это было за гранью понимания. Может, и к лучшему, что Господь не дал ей своих детей — таким, как она, матерью быть противопоказано. Но как Алексей, его умный, добрый мальчик, мог связать свою судьбу с этой хищницей? Теперь ни сына, ни внучки, а эта… дышит и существует.
«Нет, я этого так не оставлю, — пронеслось в голове у Ивана Петровича, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Не уйду, пока не вытяну из нее всю правду, до последней крошки».
— Ну чего уставился? Выметайся! — взвизгнула Светлана, видя, что гость не двигается с места.
— Не уйду, — отрезал Иван Петрович, и в его голосе зазвенела сталь. — Я знаю, что у Алексея есть свой ребенок. Родной.
Он надеялся, что эти слова собьют с нее спесь, но эффект оказался противоположным. Светлана лишь нагло ухмыльнулась, обнажая ряд темных, испорченных зубов:
— Ишь ты, сыщик нашелся. Знаешь, говоришь…
— Говори! — рявкнул Иван Петрович, и его голос прозвучал так громко, что даже она вздрогнула.
— Плати — скажу, — захихикала она. — Горючее у меня на исходе, нужна новая порция.
Лицо старика исказила гримаса гнева, рука снова невольно дернулась.
— Э-э-э, полегче! — взвизгнула Светлана. — Еще раз тронешь — заяву напишу. Упекут тебя, старого, в тюрьму, там и сгинешь.
Она увидела, как Иван Петрович медленно, с отвращением полез за потертым кошельком, и загоготала еще громче. Не дожидаясь, пока он отсчитает купюры, она вырвала у него из рук несколько денег и поспешно сунула их в карман халата.
— Рассказывай теперь, — процедил старик сквозь стиснутые зубы.
— Ладно, коль уплачено, — Светлана придвинулась ближе, довольная шелестом денег в кармане. — Была у твоего Алешки любовь старая, школьная, Людой звали, нет, Любашей… Зайцевой. Когда они разошлись, он страдал, места себе не находил.
— А почему расстались-то? — не понял Иван Петрович.
— Так я на горизонте появилась! — самодовольно хмыкнула она. — А что? Мужик видный, дело у него шло в гору. Я дура, что ли, такое счастье упускать? Кто ж знал, что он потом все проиграет.
Иван Петрович смотрел на нее с леденящим душу омерзением. «Какая же продажная душа… Сломала чужие жизни ради наживы и даже не дрогнула. Вот и получила свою расплату». Светлана перехватила его осуждающий взгляд и завелась еще сильнее:
— Чего уставился? Клянешь меня? Твой Алешка тоже не святой. Я ему фотки подкинула, липовые, будто Любаша ему изменяет. Он и повелся, забыл свою ненаглядную в два счета. Так я ее и отшила. А потом… — она криво усмехнулась, — встретил он как-то родственницу этой Зайцевой. Та и проболталась, что Любаша от него родила, дочка растет. Алексей как с цепи сорвался. Адрес раздобыл, помчался к ним… Ну и доскакался — в аварию влетел, прямиком на тот свет.
Каждое ее слово было подобно удару раскаленным прутом по душе. Гнилая, черная, как смола, душа. Иван Петрович затрясся всем телом, чувствуя, как темнеет перед глазами.
— Ты убила его! — в отчаянии, полном бессилия, закричал он. — Своей ложью, своей алчностью! Я… я…
— Я убила? — фыркнула Светлана с пьяным, циничным спокойствием. — А у него своей головы на плечах не было? Это он мне жизнь сломал. В долги влез, оставил меня ни с чем. Вот я и запила, с горя. Теперь без бутылки — никуда, не вылезти уже.
Она обвела мутным взглядом захламленную комнату и махнула рукой в сторону двери:
— Все, надоел ты мне, старик, сил нет. Вали, сказала. Мне лекарство принять надо, трясет уже.
Иван Петрович застыл, не в силах сделать ни шагу, парализованный открывшейся бездной.
— Ну, чего замер? Шевели поршнями, давай.
Иван Петрович сжался, чувствуя себя чужеродным, лишним в этом царстве разрухи и перегара.
— Уйду я, не бойся, — тихо, почти беззвучно проговорил он. — Ты только скажи, где Люба Зайцева живет. Та, что от Алексея родила. Адрес мне нужен.
Светлана поперхнулась и вытаращила глаза, издав удивленный, сиплый свист:
— Ты меня с каким-то бюро спутал, дед? Понятия не имею, где она обитает, и знать не желаю. Усвоил?
Ответить на это было нечего. На ватных, непослушных ногах Иван Петрович вышел за дверь, которая тут же захлопнулась за его спиной с глухим щелчком. Внутри все клокотало, мысли путались и рвались, а обида и гнев мешали дышать полной грудью. Едва он спустился на один пролет, сердце сжало ледяными, неумолимыми тисками. Старик осел на холодные бетонные ступени, судорожно ловя ртом воздух и запрокинув голову на грубую стену.
— Дедушка, вам плохо? — раздался рядом звонкий, чистый, полный неподдельной тревоги голос.
Иван Петрович с трудом разлепил веки. Перед ним стоял мальчуган лет восьми и смотрел на него огромными, серыми, как дождевая туча, глазами, в которых читался испуг и желание помочь.
— Нет, сынок… Сейчас отпустит, спасибо тебе, — прошептал Иван Петрович, дрожащими, не слушающимися пальцами нашаривая в кармане заветный пузырек с лекарством.
Таблетка легла под язык знакомой, горьковатой горечью. Он посидел немного, прислонившись головой к стене, пережидая приступ, слушая, как бешено колотится в висках кровь.
«Вроде полегчало… Не время сейчас, смерть-матушка, погоди, — беззвучно взмолился он в пустоту подъезда. — Не спеши меня в могилу укладывать. Дай сыновнюю ошибку исправить, дай внучку найти. Вот разыщу ее, в ноги упаду, вымолю прощение за все потерянные годы, за то, что росла сиротой при живой-то родне. Может, и простит нас, грешных и неразумных. Тогда и умирать не страшно будет, и Алексеева душа покой обретет».
Слезы, горячие и соленые, снова потекли по глубоким морщинам. Плакал он от бессилия, от жалости к упущенным годам, к разрушенным судьбам. Кое-как поднявшись, опираясь на грязные перила, Иван Петрович вышел из подъезда и тяжело опустился на первую же лавочку во дворе.
«Где искать эту Любу? Город огромный, все равно что иголку в стоге сена искать», — отчаяние снова накрыло его с головой, холодной, тяжелой волной.
Но тут внутренний голос, закаленный годами непростой службы, рявкнул на него из глубин сознания: «Ты чего раскис, Иван? Дело великое задумал, а сам нюни распустил? А ну соберись в комок! Сын смог найти когда-то, и ты сможешь. Ты кто, бывший служивый или баба разнеженная?»
«И то верно, — подумал старик, смахивая ладонью мокрые глаза. — Обязан найти. Обязан».
Мысли заработали четче, выстраиваясь в логическую цепочку. С кого начать? Старых сослуживцев почти не осталось в живых — кто на погосте упокоился, кто в глухой деревне доживает свой век. И тут в памяти, как луч света в темноте, всплыло одно имя. Егор, напарник боевой, друг надежный. Его сын, Игорек, вроде бы пошел по стопам отца, в органах служит.
С трудом, с пересадками, Иван Петрович добрался до ближайшего районного отделения полиции. Был воскресный день, тихий и сонный. За толстым стеклом дежурной части скучал молодой сержант, целиком поглощенный игрой в телефоне, его лицо было освещено голубоватым светом экрана.
Иван Петрович постучал костяшками пальцев в окошко, прерывая важное занятие молодого человека.
— Сынок, помоги старику. Мне Игорь нужен. Захаров Игорь. Он у вас в органах, кажется, работает.
Дежурный лениво поднял глаза, в которых читалась лишь досада и раздражение:
— Ты шутишь, что ли, дед? Знаешь, сколько в городе отделов? И Игорей там — пруд пруди. Где я тебе его искать буду? К тому же выходной сегодня, начальства нет. Один следователь на дежурстве, и тот на выезде. Завтра приходи, когда все на местах будут. Давай, не задерживай, проход свободен.
— Можно я следователя подожду? Спрошу у него, может, знает? — с последней надеждой попросил Иван Петрович.
— Нет, нельзя. Посторонним здесь находиться не положено. Иди, говорю, — голос сержанта стал холодным, металлическим и абсолютно равнодушным.
— Но я… — Иван Петрович задохнулся от обиды и бессилия. Слова застряли в горле колючим комом. Он молча развернулся и, едва переставляя ноги, побрел к тяжелой двери.
— Господи, за что мне все это? Чем я провинился? — вырвался у него сдавленный стон, когда дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной, отрезав его от возможной помощи.
Сил больше не оставалось. Ноги окончательно подкосились, и мир вокруг поплыл, померк, растворился в серой пелене. Иван Петрович сполз по холодным ступенькам крыльца и провалился в бездну беспамятства.
Очнулся он от того, что в глаза бил яркий, режущий свет. Проморгавшись, он понял — это солнце пробивалось сквозь горизонтальные жалюзи на большом окне. Кто-то мягко, осторожно коснулся его руки.
— Степан Афанасьевич! Очнулся! — раздался легкий, женский голос и цокот быстрых каблуков по линолеуму.
— Отлично, Людмила, иду.
— Я в больнице, доктор? — слабо, сипло спросил Иван Петрович, с трудом фокусируя взгляд на белом потолке и склонившемся над ним седовласом мужчине в белом халате.
— Да, уважаемый… Иван Петрович, вы о своем здоровье совсем не думаете? — врач смотрел на него строго, но в глубине умных глаз читалось неподдельное сочувствие. — Мотор ваш, сердце, совсем износилось. Очередной кризис. Скажите спасибо, что полицейский тот вовремя подоспел и «скорую» вызвал, иначе бы мы с вами сейчас не беседовали.
В голове у Ивана Петровича прояснилось, воспоминания о неудачном визите в участок нахлынули разом, свежей, острой болью. Он попытался приподняться на локте.
— Мне в полицию надо… срочно… — хотел крикнуть он, но вышло лишь хриплое, бессильное сипение.
— Бог с вами, какая полиция? — слегка возмутился доктор. — Вам лежать необходимо, покой абсолютный!
— К черту покой! — глаза старика вдруг лихорадочно заблестели, в них загорелся тот самый огонь, что гаснуть уже начал. — Найдите мне того полицейского, что «скорую» вызвал! Заклинаю вас, Христом Богом молю!
Врач, заведующий кардиологическим отделением Степан Афанасьевич Кравцов, даже отшатнулся от такого внезапного, страстного напора. Спорить с этим одержимым, полным решимости стариком было себе дороже — мог спровоцировать новый, возможно, последний приступ.
— Ладно, ладно, сделаю, все сделаю! — примирительно поднял он руки. — Только успокойтесь, прошу вас, не волнуйтесь так, силы берегите.
Поняв, что его услышали, Иван Петрович обессиленно откинулся на высокую больничную подушку и отвернулся к стене, за которой шумел город.
Тишина больничной палаты, нарушаемая лишь далекими шагами и приглушенными голосами, давила на плечи тяжелым грузом, и к горлу снова подступил предательский, сжимающий ком. Иван Петрович стиснул зубы. Не время для слабости, нельзя было раскисать. Он обязан был выстоять, обязан довести начатое до конца, пусть даже это станет его последним земным делом.
«Смотри, Алеша, я не сдаюсь, — шептал он в полумрак побелевшими, сухими губами. — Костлявая уже заносила свою косу, да я увернулся, чуть. Все ради тебя, сынок». И в шелесте ночного ветра за больничным окном ему почудился родной, любимый голос: «Горжусь тобой, батя. Ты справишься. Я в тебя верю».
Утром дверь палаты тихо приоткрылась, впуская молодого, крепко сбитого мужчину в аккуратной форме. Степан Афанасьевич свое слово сдержал.
— Разрешите, Иван Петрович? — Входите, — сердце старика екнуло в предчувствии чего-то важного, судьбоносного.
— Старший следователь Игорь Захаров, — представился вошедший, и в его спокойных, внимательных глазах читалась усталость и серьезность.
«Игорек… Вырос, стал мужчиной, настоящим», — пронеслось в голове. Иван Петрович рванулся навстречу, забыв про капельницы и предписания врачей, но полицейский мягко, но настойчиво усадил его обратно на кровать.
— Лежите, пожалуйста, вам нельзя волноваться. Рассказывайте, чем могу служить.
Искренность, боль и отчаяние, звучавшие в сбивчивом рассказе старика, пробили даже профессиональную броню следователя. Захаров слушал внимательно, не перебивая, кивая иногда, и в его взгляде читалось неподдельное, живое сочувствие.
— Вы простите нас, Иван Петрович, — тихо, с теплотой сказал он, когда дед, наконец, замолчал, исчерпав силы. — За дежурного того простите. Форма не должна делать человека черствым. Я вашим делом займусь лично. Найду Любовь Зайцеву и девочку. Как только что-то узнаю — сразу к вам.
— Спасибо тебе, Игорек, — голос Ивана Петровича дрогнул, в горле снова встал ком. — Раньше я бы и сам, знаешь, горы свернул, да вот, видишь, запчасти старые, износились. Боюсь одного — уйти, не успокоив душу сына, не выполнив его просьбу.
— Вы отдыхайте, набирайтесь сил, — твердо, по-военному пообещал Захаров. — Отец ваш, Егор, много про вас хорошего рассказывал, вы свое уже отработали сполна. Теперь наш черед. Клянусь, я сделаю все, что в моих силах.
Время в больничной палате тянулось медленно, словно густой, тягучий мед. Иван Петрович ждал звонка, понимая умом, что так быстро подобные дела не расследуются, но сердце все равно трепетало в ожидании весточки, требуя новостей. Сон сморил его лишь глубокой ночью, а едва за окном занялась бледная, зимняя заря, на пороге снова возник Игорь. Дед даже умыться как следует не успел.
— Как самочувствие? — с порога спросил следователь, оценивающе глядя на старика.
— Жить буду, видно, Бог миловал, — отмахнулся Иван Петрович. — Не томи душу. Нашел?
Захаров замялся, на секунду отвел взгляд, и у старика внутри все оборвалось, упало в бездну. Молчание было дурным знаком.
— Говори правду, Игорь, — потребовал он жестко, собрав всю свою волю. — Не щади. Я все выдержу, мне терять уже нечего. Что с Любой?
— Нашел я ее, Иван Петрович, — тяжело вздохнул полицейский. — Только поговорить с ней… не удастся. Пять лет уже как в земле. Сердце, острая недостаточность.
Старик ссутулился, будто под невидимым грузом, и по его щекам, не спрашивая разрешения, снова потекли беззвучные слезы. Игорь присел на край койки, накрыл своей широкой, теплой ладонью сухую, исчерченную венами руку деда.
— А девочка? — с последней, тлеющей надеждой прошептал Иван Петрович. — Тоже… ушла?
— Нет. Жива. Зовут ее София. Сейчас ей семнадцать. После смерти матери близких родственников не нашлось, определили в детский дом.
— София… — попробовал имя на вкус дед, и лицо его чуть просветлело, в глазах мелькнула искорка. — Красивое имя. Почти ровесница Анечке, чуть постарше только…
Игорь, видя, как оживился старик, поспешил добавить, чтобы не рождать ложных надежд:
— Только девочка, говорят, характер непростой. Колючая, из детдома сбегает постоянно. Ловят, возвращают, а она опять за свое. Сейчас она там, на месте. Я сегодня же поеду, поговорю с ней аккуратно.
— Отставить, — вдруг твердо, властно произнес Иван Петрович, и в его голосе зазвенел тот самый металл, что был слышен в былые годы на службе. — Не надо тебе ехать. Я сам. Сам должен увидеть, сердцем почувствовать — моя ли это кровь, мой ли человек.
— Куда вам? — искренне испугался Захаров. — Вы же на больничной койке! Вас только-только с того света вернули!
— Выписывают меня сегодня. Врач обещал. Хватит бока пролеживать, так и зачахнуть недолго. Не переживай, Игорек, ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо. Спасибо тебе от всей души.
— Иван Петрович, она подросток трудный, с ней сладу нет, — не унимался следователь, чувствуя огромную ответственность. — Может, не стоит сразу, сгоряча?
Дед грустно, но тепло улыбнулся, и в этой улыбке было столько печальной мудрости:
— Трудный подросток, говоришь? Это, парень, не страшно. Непривычно, да. Но страшно — это на могилы детей ходить. А с живыми, с живой душой мы как-нибудь договоримся. Не дай тебе Бог когда-нибудь узнать то, что я за эти дни узнал.
После ухода Игоря в его немощное, измученное тело будто вдохнули новую жизнь, волю к победе. Врачи только разводили руками, оформляя выписку: показатели улучшились чудесным, необъяснимым образом. Цель — вот оно, лучшее лекарство для уставшей души. Иван Петрович чувствовал, как за спиной будто вырастают крылья. Он спешил к внучке, к той, что, возможно, ждала его все эти годы.
Вероятно, с таким же бешено стучащим сердцем, с такой же смесью надежды и страха, когда-то мчался к своей дочери его сын Алексей.
И вот он уже стоит, с трудом переводя дух, у серого, облупившегося фасада казенного здания, похожего на казарму. Следователь Захаров сдержал обещание: он подготовил почву, избавив старика от унизительных объяснений и бюрократических проволочек. На крыльце, несмотря на пронизывающий ветер, Ивана Петровича уже встречала женщина в строгом, темном костюме, с умным, усталым лицом.
— Здравствуйте, Иван Петрович, — приветливо, с легкой печалью в голосе кивнула она. — Я Елена Юрьевна, директор. Игорь мне все объяснил. Пойдемте, не будем терять времени на холоде.
Дед удивленно посмотрел на нее, благодарно, по-стариковски улыбнулся и поспешил следом, превозмогая дрожь в коленях. Но то, что ждало его в просторном, аскетичном кабинете, затмило все переживания, все боли последних дней и недель. Радость, чистая и острая, накрыла его с головой, едва он переступил порог. За столом, спиной к окну, сидела щуплая, угловатая, как подросток-сорванец, девчонка с короткой, небрежно подстриженной темно-русой шевелюрой.
Когда она обернулась на скрип открывающейся двери, Иван Петрович едва не осел на пол. Ему показалось, что разум играет с ним злую, жестокую шутку. На него смотрели глаза Алексея. Тот же разрез, миндалевидный и чуть раскосый, тот же пронзительный, небесно-голубой цвет, та же глубина взгляда, в котором читались и боль, и вызов, и незащищенность.
«Твоя. Родная кровь. Без сомнений», — без тени колебаний прошептал внутренний голос, и это было знанием на уровне клеток, на уровне самой жизни. Ошибки быть не могло. Эти глаза он узнал бы среди миллиарда других.
Девушка медленно, нехотя встала, неуверенно глядя на вошедшего незнакомого старика.
— Вы кто? — тихо, сдержанно спросила она, и в голосе ее звучала настороженность.
— Я Иван Петрович… Дед твой, — выдохнул он и сам испугался прозвучавших слов. Еще недавно, хороня Анечку, он и помыслить не мог, что судьба, такая жестокая и непредсказуемая, подарит ему второй шанс произнести это святое слово снова.
София смотрела недоверчиво, молчала, сжимая в руках край своей простой кофты, не зная, как реагировать на это невероятное заявление.
— Я понимаю, дочка, трудно это сразу осознать, принять, — заговорил Иван Петрович, боясь спугнуть хрупкий, невероятный момент. — Жизнь твоя сложилась не так, как должна была, не так, как мы все хотели… Но ты уж поверь старому деду. Просто прими это сейчас, как факт. А со временем, глядишь, и поймешь, и простишь нас с отцом твоим за все. Вот, погляди сюда…
Он дрожащей, но теперь уже от волнения рукой достал из внутреннего кармана старую, затертую по краям фотографию Алексея, сделанную в молодые, счастливые годы. Рита — как назвала ее про себя дед — впилась взглядом в снимок, и ее лицо дрогнуло.
— Похожи… — только и смогла вымолвить она, и в этих двух словах прозвучало что-то надломленное, детское.
— Еще как похожи! Одно лицо! — просиял Иван Петрович, и слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы облегчения и счастья. Он осторожно, как драгоценность, взял ее тонкую, холодную ладонь в свою.
Полгода пролетели как один миг, наполненный хлопотами, бумагами, неловкостью первых встреч и постепенным, осторожным сближением. На свое восемнадцатилетие София приняла, возможно, самое важное решение в жизни — впустить этого настойчивого, доброго старика в свое сердце. Ведь, по сути, после смерти матери у нее не было никого ближе, и тоска по семье, по своим корням жила в ней все эти годы. Она поступила в медицинский колледж, но каждую свободную минуту, каждый выходной старалась проводить в поселке, в старом, но таком уютном доме Ивана Петровича. Деревенская тишина, простор полей и шепот леса полюбились ей так же сильно, как когда-то самому деду.
Сегодняшний день был для старика особенным, святым. Даже нудный, моросящий с самого утра дождь не мог смыть тихую, светлую улыбку с его морщинистого лица. София приехала на первые, зимние каникулы. Когда она, раскрасневшаяся от мороза, вбежала в дом, пахнущий печью и яблоками, дед кинулся обнимать ее, забыв про возраст и былые недуги.
— Осторожнее, дедуля! — засмеялась София, и смех ее звенел, как колокольчик, наполняя дом жизнью. — Цветы помнешь!
— Цветы? — растерялся Иван Петрович. — Это мне?
— Нет, — серьезно, глядя ему прямо в глаза, ответила внучка. — Папе. Давай сходим к нему? Я хочу.
У Ивана Петровича перехватило дыхание. Впервые она назвала Алексея отцом. Не «он», не «Алексей», а «папа». Это было настоящим чудом, долгожданным исцелением для его израненной, истерзанной души.
— Конечно, родная моя, пойдем, — засуетился он, пряча растроганность. — Заодно и Анечку проведаем, навестим.
На сельском погосте, укрытом тонким слоем искристого снега, царила благоговейная, величественная тишина, нарушаемая лишь скрипом веток да редким карканьем пролетающей вороны. Алексей и Аня — та, что хоть и не была родной по крови, но стала родной по духу и памяти, — покоились теперь рядом, под одним широким, гранитным памятником.
— Здравствуй, папа, — прошептала София, и голос ее дрогнул.
Она бережно, с нежностью уложила пушистый букет из красных гвоздик и еловых веток на покрытый инеем камень и провела пальцами, уже не боящимися прикосновения, по холодному портрету, вглядываясь в знакомые, родные черты. Ей казалось, что глаза на фото оживали, что отец вот-вот улыбнется, подмигнет ей. И где-то на тонком, незримом, но таком реальном уровне так оно и было. Алексей, наконец обретший покой, посылал свою любовь и благодарность в мир живых, туда, где его дочь обрела семью.
«Спасибо, батя. Люблю тебя. Горжусь тобой», — отчетливо, ясно прозвучало в сердце и в голове у Ивана Петровича, будто сын стоял рядом, положив руку ему на плечо.
Он не смог ответить вслух, горло сдавил тугой, сладкий спазм. Старик лишь поднял мокрое от слез лицо к высокому, зимнему небу, чистое после дождя. И в ту же самую секунду, словно в ответ на безмолвную молитву, тучи окончательно разошлись, и яркий, ослепительный солнечный луч, пробившись сквозь проседь облаков, ударил в землю, озарив заснеженное кладбище, памятник и двух людей у него золотым, живым светом.
— Слышит он тебя, Сонечка, — тихо, с глубочайшей уверенностью сказал дед. — Видишь, как небеса откликнулись? Посмотри вокруг.
— Вижу, — кивнула девушка, и на ее ресницах заблестели слезинки, но теперь это были слезы очищения и тихой радости.
Она крепко, по-дочернему прижалась к плечу деда, чувствуя его твердую, надежную опору, и поцеловала его в морщинистую, колючую от седины щеку.
— Мы теперь вместе, дедушка. Всегда будем вместе, — твердо, как обет, пообещала она. — Все плохое позади. Все только начинается. И завтра… завтра обязательно будет новый, светлый день.
И они стояли так еще долго, под ласковыми лучами зимнего солнца, — старик, нашедший смысл жить дальше, и девушка, обретшая, наконец, свои корни и свою семью. А далеко на горизонте, за полями и лесами, уже робко занималась заря нового дня, сулящего тепло, надежду и непрерывность жизни, что, как мудрая река, течет вперед, омывая берега прошлого и неся свои воды в грядущее.
