1924 год: Светка-вертихвостка, братья-быки да проклятие на женской крови — как из-за бабы с душком два мужика жизнь сломали
Братья стояли друг против друга, словно два молодых дуба, готовых скрестить ветви в грозовую пору. Глаза их пылали, но пламя в них было разным: в одном – яростным и необузданным, в другом – глубоким, сокрытым под пеплом сдержанности.
– Повторяю в последний раз, – произнес младший, Давид, и голос его, подобно натянутой струне, дрожал от напряжения. – Отступись. Не тронь её. Не забирай у меня Светлану.
– Я и не забираю, – тихо, почти бесстрастно ответил старший, Артем. – Это её выбор. Разве ты не слышал, что сегодня мы с ней пойдём к реке? Со мной. Не с тобой. И жить она будет со мной под одной крышей.
– Неправда!
– Спроси сам, – уголок губ Артема дрогнул в едва уловимой усмешке. – Пора, братик, оставить детские игры за порогом. Мы стали взрослыми, пора дома строить. И Светлана будет моей женой.
– Никогда!
– Тогда иди. Иди и узнай, кого она выбрала. Кого ждёт сегодня у калитки.
Давид побледнел, словно из него вытянули всю кровь. Его взгляд, полный отчаяния, метнулся к матери, искал в её глазах поддержку, понимание. Но Арина лишь сухо сжала тонкие губы, отвернулась к печи, будто разглядывая причудливые узоры на раскалённых кирпичах. Ей всё было ясно, слишком ясно.
Два её сына, два сапога пара, меж которыми всего год да несколько месяцев разницы, с пелёнок росли неразлейвода. И с той же колыбели рядом с ними была она – Светлана, дочь соседа Гордея, девочка с льняными волосами и глазами цвета летнего неба. Детство пролетело, как один миг, оставив за собой вереницу солнечных дней, звонкого смеха и неразлучной троицы. А потом пришла юность, принеся с собой смятение, жар в крови и горькое прозрение: оба брата поняли, что любят свою подругу не как сестру. Что хотят её не для совместных игр, а на всю жизнь.
А она, ветреная пчёлка, будто нарочно, долго не могла выбрать цветок, порхая с одного на другой, заставляя сердца биться в тревожном ожидании. Пока вчера Арина, не выдержав, не пошла к Гордеевым. Вернулась сумрачная. Старшего, Артема, выбрала. Сердцем потянуло к нему, к его молчаливой силе и спокойной уверенности.
Давид отказался верить. Он побежал сам, надеясь, что мать что-то перепутала, что-то не так поняла.
– Объясни мне, Света, – голос его сорвался на шёпот, когда он застал её во дворе, полощущей бельё в корыте. – Братец мой люб тебе, а я… я разве не люб?
– Давид, – девушка отложила мокрую ткань, вытерла руки о фартук и посмотрела на него с бездонной, искренней жалостью. – Любы вы мне оба, словно часть одной души. Но к Артему… тянется что-то внутри. Его женой я быть хочу. Его детей хочу нянчить и растить.
– Ты ошибаешься, Светлана. Ещё пожалеешь, что не ту дорогу выбрала.
– Понимаю твою боль, Давидушка. Но давай останемся тем, чем были всегда – верными друзьями. А полюбишь ты кого-нибудь другого, и я буду любить тебя как брата, как родную кровь.
– Как брата? – он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и боль, острая и холодная, пронзила его насквозь.
– Иди, Давид. Иди, и не ссорься с ним. Не стоит оно того, – мягко, но неумолимо произнесла Светлана, прикрывая калитку, и её силуэт растворился в сенях дома.
– Ну что, всё устроила? – хриплый голос донёсся из глубины горницы. На пороге стояла невестка, жена старшего брата Светланы, Клавдия.
– А тебе-то какое дело, Клава?
– Позоришь ты наш род. Крутишь вертишь парнями, словно куклами на нитках! Тьфу! Арина вчера приходила, туча тучей. Докрутилась!
– Завидно, что ли? – горькая усмешка тронула губы Светланы. – Ты, небось, крутить не пришлось – сразу за моего Александра замуж пошла, потому что юбку удержать не смогла.
Клавдия, багровея, взметнула руку, но Светлана ловко отпрыгнула в сторону, и звонкий, чуть нервный смех прозвенел в воздухе. Показав язык, девушка юркнула в сад, под сень разлапистых яблонь. Стрёкотухой этой лучше сейчас не попадаться на глаза. И без того вечно недовольная, а теперь и вовсе глаза полыхают, будто угли. А ведь правду она ей сказала. Нечего было с её Лешкой по задворкам шляться, вот и пришлось под венец идти, когда живот округлился. А если любви меж ними и не было, а лишь мимолётный пыл, то и живут они теперь, как ворона с совой, день и ночь в перебранках.
Жаль, конечно, Клавдию, вся её молодость в злобе да зависти проходит. Завидует она, что у Светланы есть выбор. Но выбор сделан. Игры кончились. Скоро она станет женой Артема.
Начались хлопоты, суета, перешептывания. Дом наполнился запахом свежего теста, варенья и крахмала от новых рубах. Но Давид не вынес этого праздничного гула, этого запаха чужого, как ему казалось, счастья. Он тихо собрал нехитрый скарб в холщовый мешок, и ещё до рассвета, не прощаясь ни с кем, ушёл по пыльной дороге, ведущей к вокзалу.
Свадьбу сыграли без него. И вроде бы всем было спокойнее: родителям, Степану и Арине, – не будет тягостного молчания за столом; Артему – не придётся ловить на себе раненый взгляд брата. Гуляли шумно, песни лились до утра, а Светлана в алом венце сияла, как маков цвет.
Через два месяца после свадьбы молодая жена поняла, что носит под сердцем новую жизнь. И даже суровая свекровь, до того относившаяся к невестке с холодной осторожностью, оттаяла – ну, теперь уж точно всё встанет на свои места! Давид, если и вернётся, поймёт, что путь назад отрезан.
Но судьба распорядилась иначе. На третьем месяце беременность прервалась. Тихий ужас, всепоглощающее горе накрыли молодую семью. Больше всех страдала Светлана, уходя в себя, в бездну немого отчаяния.
– Милая моя, солнышко, будет у нас ещё малыш, – гладил её по волосам Артем, и в его голосе звучала мольба, попытка убедить и её, и самого себя. – Обязательно будет. Не один.
– Как же так, Артём? Я же береглась, как зеницу ока… Как же это случилось? – всхлипывала она, уткнувшись лицом в подушку, и слёзы, казалось, высушили все источники влаги в её теле.
– Слыхал я, мать моя тоже не раз через это проходила, но ничего, родила нас с Давидом, крепких да здоровых. Значит, и у тебя получится. Переживём, Светланушка. Вот родится у нас первенец – и вся боль забудется.
Но и второй ребёнок, зачатый на следующий год, не суждено было поднять на руки. Он прожил два коротких дня, тихо посапывая у материнской груди, а на третий просто не проснулся. Тишина в маленькой горнице была оглушительнее любого крика.
– Свет… – голос Артема пробивался сквозь ком в горле, сиплый от слёз и бессонных ночей. – Света, родная… за что?
– Мама говорит, сглазили нас, – прошептала она, глядя в одну точку на стене, где треснула побелка. – Или проклятие какое. Иначе как объяснить?
– Вздор всё это. Не верю я в эти сказки.
– Значит, это я… ненадёжный сосуд. Не могу ни выносить, ни родить тебе продолжателя рода.
– Что за речи! Сильнее тебя я никого не знаю… Дети у нас будут, Света. Будут, – повторял он, как заклинание, обнимая её худые, трясущиеся плечи.
После похорон между супругами выросла незримая, но прочная стена. Каждый клал свой кирпич в эту преграду: Артем – обвиняя себя в неспособности защитить, уберечь; Светлана – ища изъян в самой себе, в своём теле. Они изводили себя молча, и с каждым днём расстояние между их постелями, а потом и между душами, становилось всё больше.
Именно тогда на пути Артема появилась она. Ирина, а в детстве просто Ирка, осиротевшая в лихолетье Гражданской, жила одна на дальних выселках. Туда-то, в своих тяжких, беспросветных думах, и забрёл однажды Артем.
Он проходил мимо её покосившейся избёнки, когда девушка, с трудом вращая тяжёлый ворот, доставала из колодца полное ведро.
– Эй, добрый молодец! Не подсобишь ли донести до крыльца? – голос её прозвенел, как весенняя капель.
– Здравствуй, Маргарита, – окликнул он её по-взрослому, смущённо поглаживая щетину на подбородке. Когда-то они и её в свои игры принимали, но потом она с отцом на выселки перебралась, обзавелась новой компанией, в селе появлялась редко. Теперь же перед ним была не долговязая девчонка в выцветшем платьице, а статная красавица с волосами цвета спелой ржи и глазами, тёмными, как лесные омуты, в которых тонул взгляд.
Он донёс ведра, поставил их на крыльцо, но она, улыбаясь, уже распахнула дверь.
– Заходи, Артём, чайку испью. И поведай, что за ветер занёс тебя в такую даль от дома?
– У Семёныча работал, на заимке. Возвращался да задумался, ноги сами сюда принесли.
– О чём же думы такие кручинные, что до наших краёв довели? Слыхала, женился ты. На Светлане.
– Женился, – кивнул он, ощущая во рту горьковатый привкус иван-чая.
– А счастья на лице не видно. Будто тень на него упала.
– Не далось оно нам, – вырвалось у него, и он, сам не ожидая, выложил всю историю: о первой потере, о втором, самом страшном горе.
– Ох, горе-то какое… – покачала головой Маргарита, и в её глазах вспыхнуло неподдельное участие. – Но и замыкаться в нём – не дело. Вместе надо быть в такие времена, друг за друга держаться.
– Я бы держался… да она стала далёкой, будто за ледяной стеной, – он чуть было не проговорился о холодных ночах, о её страхе новой беременности, о чувстве собственной неполноценности, но вовремя сдержался.
Маргарита не стала допытываться. Она лишь вздохнула.
Когда он поднялся, чтобы уходить, взгляд его упал на шатающийся стул.
– Эту мебель того и гляди развалится. Дай молоток, подправлю.
Он поправил не только стул, но и половицу у порога, а потом пообещал заглянуть на днях, чтобы калитку починить да забор подпереть…
Маргарита стала для него тихой заводью, где можно было перевести дух. В её присутствии не было этого гнетущего груза общей вины, этого тягостного молчания. Она умела жить настоящим, и в её смехе, в блеске глаз чувствовалась неистребимая жажда жизни. С ней он вспомнил, что может улыбаться просто так, что можно смотреть в глаза женщине и видеть в них отклик, а не бездонную скорбь.
Светлана что-то чуяла. Замечала, как он возвращается домой с просветлевшим лицом, как иногда, занимаясь хозяйством, начинает тихонько насвистывать старую мелодию. И робко спрашивала:
– Где был, Артём?
– Да так… С Трофимом-кузнецом беседовали, – отвечал он, слишком быстро, отводя взгляд. Или находил другую, столь же нелепую отговорку.
Она верила. Потому что отчаянно хотела верить. Мысль о другой женщине была для неё слишком страшной, и она гнала её прочь, как назойливую муху.
Но однажды судьба всё расставила по местам.
Светлана ходила в лес по грибы. Возвращалась ближней тропинкой, что петляла как раз мимо выселок. И увидела их. Артем и Маргарита стояли у той самой калитки, что он чинил. Он что-то говорил, а она, заливаясь звонким, беззаботным смехом, поправляла ему воротник рубахи. Потом легко, почти небрежно, потрепала его по щеке. И он… он не отстранился. Он наклонился и поцеловал её. Нежно, но со страстью, которую Светлана помнила по первым месяцам их брака.
Земля ушла из-под ног. В ушах зашумело. Она не закричала, не бросилась к ним, не осыпала упрёками. Она просто медленно развернулась и пошла прочь, не замечая, как ветки хлещут её по лицу, как грибы из лукошка высыпаются на тропу.
Дома она молча поставила пустое лукошко на лавку и устремила взгляд в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. Арина видела, что с невесткой творится что-то неладное, но молчала, перебирая чётки. Да, горе ещё не отпустило, но сегодня в глазах Светланы был не туман печали, а ясное, леденящее отчаяние.
Когда вернулся Артем, она, не обращая внимания на присутствие свекрови, спросила прямо, без предисловий:
– Артём, зачем ты к Маргарите ходил? И как давно это длится? Только не лги. Я видела. Видела, как вы у калитки целовались.
Муж замер на пороге, а потом по его шее медленно поползли красные пятна.
– Света, это не то, о чём ты думаешь. Мы просто… разговаривали.
– А мне показалось, что делали вы нечто иное, – проговорила она ровным, безжизненным голосом, не замечая, как свекровь вскинула на сына суровый, осуждающий взгляд. – Я видела поцелуй, Артём. Что же ты творишь?
– Светлана… Просто она… Она напоминает, что жить можно. Что радость ещё не умерла.
– А со мной, значит, жить нельзя? Умирать только?
– Да! – вдруг сорвался он, и голос его прозвучал грубо, отчаянно. – Я всё понимаю, я тоже скорблю! Но жизнь продолжается, у нас могут быть другие дети! А ты… ты стала чужестранкой в собственном доме. Я думал, мы попытаемся снова, но ты вот уже который месяц отшатываешься, будто я прокажённый. А если и допустишь к себе, то лежишь, как изваяние, холодное и безответное!
– Если со мной ты лишь тихо угасаешь, а с ней оживаешь… я не буду тебе преградой. Уйду к родителям.
– Света, погоди… – он сделал шаг к ней, и в его движении была растерянность. – Давай обсудим!
– Что обсуждать? Как хорошо тебе с весёлой Маргаритой и как тяжко с убитой горем женой? Я всё поняла. Иди к ней. Женись. Может, она и подарит тебе здоровых наследников.
– Дитя моё, что за речи? – вмешалась Арина, до сих пор хранившая гробовое молчание. – А ты, сынок, стыд совсем за порог выбросил? Отец вернётся – он тебе про семейный долг напомнит! Садитесь, говорю, и разберитесь по-хорошему. Разрушить семью – миг, а склеить осколки – целая жизнь.
– А была ли у нас семья? – горько усмехнулась Светлана, и в груди у неё остро кольнуло. Она любила его, да. Но делить мужа с другой не намеревалась. Она примет это тяжкое, но единственно верное, как ей казалось, решение. – Семья – это когда дети смех разливают по дому. А я… я словно сломанная ветка. Бесплодная.
Сердце разрывалось на части, но слёз не было. Они, казалось, высохли навсегда. И как бы ни болела душа, бороться она не стала. Сегодня Маргарита, завтра – другая. И так будет, пока кто-нибудь не родит ему сына. Нет, уж лучше пусть приведёт в дом ту, что сможет дать ему то, чего она дать не в силах.
И как ни уговаривали её муж и свекровь, наутро, взяв узелок с немногими пожитками, она ушла.
В родительском доме её встретили без радости.
Отец, Гордей, тяжело вздохнул:
– Сама виновата. Мужика, как цветок, поливать надо, а не вянуть рядом с ним. Ты с тем несчастным младенцем и себя в могилу положила. Слишком долгим было твоё прощание, дочка. Живым – жить надлежит.
Мать, Ефросинья, причитала, что надо было держаться, что гулянка гулянкой, а к законной жене всё равно бы вернулся. Глядишь, и ребёночек бы получился.
А Клавдия и вовсе не скрывала злорадства, язвила и колола намёками.
– Ты говорила, мы с Лешкой как цепной пёс с кошкой. Так вместе же! А ты вертелась, выбирала по большой любви. И что тебе эта любовь принесла? То, что он с другой такую же любовь завёл, а ты к отцу с матерью в подол забралась? Слыхала я, Ирка-то твоя, Маргарита, хвалится, что от твоего Артема дитя понесла. Знать, не вчера они снюхались. Не ушла бы сама, так скоро бы он тебя за порог выставил, а новую хозяйку в дом привёл.
Узнав о беременности Маргариты, Светлана разрыдалась в голос, а Клавдии за её длинный язык от свекрови досталось на орехи.
Но теперь – всё, точка. Обратной дороги не было. Если Клавдия не лжёт, то у Артема скоро родится ребёнок.
Клавдия не врала. Маргарита и правда оказалась в положении. Когда развод оформили в сельском совете и Артем поставил подпись под документом, где значилась уже другая женщина, Светлана случайно вышла на ту же крыльцо. Их взгляды встретились. В его глазах она прочла стыд, муку, немой вопрос о прощении. На Маргариту она даже не взглянула. Просто развернулась и пошла прочь. Пусть будут счастливы. Возможно, именно она подарит ему ту полноту жизни, которую он ищет.
И именно в тот самый миг, когда мир окончательно распался на не связанные меж собой осколки, на пороге родительского дома возник он. Давид. Он был уже не тот вспыльчивый юноша, что сбежал от боли, а возмужавший, с твёрдым взглядом и спокойными движениями мужчина.
– Говорил я тебе, что выбор твой ошибочный, – тихо произнёс он, взяв её холодную, безжизненную руку в свои тёплые, трудовые ладони. Они сидели на завалинке, и вечернее солнце золотило крыши.
– Давид, к чему старое ворошить? Что было, то прошло. Лучше расскажи о себе. Где пропадал все эти годы?
– Да где… – он пожал плечами. – На заводе, в городе. В бараке живу.
– Встретил там кого? Сердце отдал?
– Кому я могу сердце отдать, Светланушка, если с детства оно за тобой по свету бежит? – он улыбнулся, и в этой улыбке была прежняя, мальчишеская озорная искорка.
– Всё такой же шутник и балагур, – с лёгким укором сказала она, но и сама не удержалась от слабой улыбки.
– А может, и не шучу. Я, видно, на всю жизнь одним сердцем награждён. Ни на кого смотреть не могу – сразу твой образ перед глазами встаёт… Как узнал, какое горе тебя постигло, как увидел, что в нашем доме чужая женщина обживается, так чуть брата не прибил. Отец удержал.
– Не надо, Давид. Я сама во всём виновата…
– Виновата? В чём? В том, что младенцы не выжили? В том, что брат, вместо того чтоб плечо подставить, на сторону поглядел?
– Он не сбежал. Ему тоже несладко пришлось. И я его понимаю – жил он с тенью, а не с женой.
– А теперь с Иркой-веселушкой живёт.
– Беременная она. Так что отцом он скоро станет.
– Знаю. Но вижу я – ты себя коришь, а его жалеешь. Слаб он духом, Света. Всегда таким был. Сила в нём была, удаль молодецкая, а вот стержня внутри – того, что не гнётся, – не хватало. От трудностей бежать научился, а не преодолевать их.
Её охватило странное чувство – стыд не за себя, а за Артема. И за тот давний, роковой выбор. Она молчала, глотая подкативший к горлу ком.
– Давид, а когда ты обратно?
– А зачем тебе знать? Со мной собралась?
– Нет, – покачала она головой. – Просто хотела попросить – не заходи ко мне, пока не уедешь.
Он задумался, глядя куда-то вдаль, где сливались в багряной дымке поле и лес. Потом негромко, но чётко сказал:
– А поехали со мной?
Она вздрогнула, словно от неожиданного толчка.
– Что? Куда? Ты с ума сошёл?
– В город. Послезавтра. Место на заводе я тебе присмотрю. Жильё найдётся.
– Брось, Давид. Что люди скажут? Один брат бросил – к другому кинулась?
– А мне наплевать, что люди скажут. А может, у меня, Светлана, и корысть есть. Слыхал, женатым работникам отдельную комнатку в нашем общежитии выделяют. Может, я сюда приехал невесту искать, – он снова рассмеялся. Она ответила ему слабой улыбкой, приняв это за очередную шутку. Но лицо его внезапно стало серьёзным, почти строгим. – Я не шучу. Выйди за меня. Комнату получим. Хочешь – по разным углам спать будем. Что тебя здесь держит, а? Вечно с родителями, с братом да его сварливой женой жить будешь? А потом? Смотреть, как у Маргариты живот растёт, да сердце сосать?
– Давид…
– Ты знаешь, что я прав. Знаешь, но не хочешь признать. Света, послезавтра в семь утром я уезжаю с приятелем, на подводе. Буду ждать у старого вяза, что на выезде, у излучины реки. Приходи.
Светлана металась в сомнениях, делилась ими с матерью, но та лишь хмурилась.
– С ума посходила? Один брат позвал – пошла. Другой позвал – опять за ним? Нет уж, дочка. Ищи себе человека на стороне, не из этого рода!
– Мама, в прошлый раз ошиблась. Может, в этот – всё правильно сложится.
– Ты ведь уже решила, да? К чему тогда мой совет?
– Не знаю ещё… Обдумываю, – тихо призналась Светлана. – Только жить тут больше нет сил. Маргарита ходит, всем живот на показ выставляет. А как родит – так и вовсе живым укором мне будет, что я не смогла.
– И наплюй ты на неё! Чего стыдиться-то? Бесстыдница она, а не ты.
– Да не в ней одна дело.
– А в ком ещё? В Клавдии? Да не обращай ты на неё внимания, пустая она, как шелуха.
Светлана грустно улыбнулась – это было не так-то просто.
И, вопреки сомнениям и материнским уговорам, через два дня, на рассвете, с маленьким узелком в руках, она пришла к высокому вязу на краю села.
Дорога до города показалась бесконечной. Телега подпрыгивала на ухабах, колёса предательски скрипели, а в голове стоял неумолчный гул страха и неуверенности. Давид старался развеять её тревогу шутками, рассказами о городской жизни, но Светлана лишь кивала, уставшими глазами провожая мелькающие за околицей берёзы.
В городе её приняли на завод почти сразу – рабочие руки нужны были всегда. Справку о трудоустройстве выдали быстро, а Давид отвёл её в женское общежитие – длинный барак с множеством дверей.
Комната на четырёх человек встретила её гомоном. Три молодые девушки, ткачихи, звонко смеялись, обсуждая платья и кавалеров. Они приветливо кивнули новенькой, но их энергия, их молодой, беззаботный шум били через край. Светлана, вымотанная дорогой и переживаниями, чувствовала, как накатывает головная боль.
Вечерами, когда она, оглушённая рёвом станков, мечтала лишь об одном – о тишине и сне, соседки продолжали свой нескончаемый щебет. Светлана лежала, уткнувшись лицом в жесткую подушку, и думала, что совершила ужасную ошибку. Этот городской гул, эта жизнь в тесноте, среди чужих людей, были страшнее тихих укоров в родном доме. Здесь не было даже возможности побыть наедине со своим горем.
Через месяц терпение лопнуло. Когда в выходной Давид пришёл её проведать, она, не в силах сдержаться, спросила:
– Давид, ты не передумал? Насчёт… комнаты отдельной?
– Не выдержала общежития? – он понимающе улыбнулся.
– Не выдержала, – призналась она, и в голосе её прозвучала усталость всей её недолгой, но такой тяжёлой городской жизни. – Думала, в выходной отосплюсь, да разве возможно?
– Светланушка, бери свои бумаги. Пошли.
Они вышли на залитую солнцем улицу и направились к зданию с красным флагом. Внутри было шумно, пахло чернилами и пылью. Их расписали быстро, без цветов и музыки, просто поставили две подписи в толстой книге.
Молодожёнам пришлось ждать ещё неделю, и вот наконец заветные ключи от отдельной комнатушки оказались у них в руках. Комната была крошечной: железная кровать, стол, два табурета, шаткий шкаф. Но это было их пространство. Их тихая пристань.
Давид раздобыл два матраса. Один стелил на кровать для Светланы, другой – для себя, прямо на полу, у противоположной стены.
Так и началась их новая, странная совместная жизнь. Сперва – как у добрых соседей, почти как у брата с сестрой. Давид уходил на смену затемно, Светлана – чуть позже. Вечером вместе готовили на общей плите в коридоре, ели за одним столом, обсуждали новости. Постепенно, день за днём, они привыкали друг к другу, узнавали заново.
Сближение случилось само собой, как естественное продолжение этой привычки. Стоял лютый декабрь. Отопление в бараке едва справлялось, и в комнате по ночам выдыхался иней. Проснувшись однажды среди ночи от холода, Светлана услышала, как Давид ворочается на своём матрасе, пытаясь укрыться плотнее.
– Замёрз? – тихо спросила она в темноте.
– Ничего, обойдусь, – пробормотал он, но по голосу было слышно, что зуб на зуб не попадает.
Она помолчала, слушая, как за окном воет вьюга.
– Иди сюда. Вдвоем теплее.
Он не стал спорить, не стал строить из себя героя. Просто поднялся с холодного пола и перебрался на край кровати. Она повернулась к стене, он прилёг к ней спиной. Потом она осторожно прижалась к его широкой спине, и давно забытое чувство покоя, защищённости, медленно растопило лёд в её груди. Так они и уснули. С той ночи второй матрас остался пылиться в углу.
Жизнь медленно, но верно налаживалась. Работа, которая давала не только усталость, но и чувство нужности. Их маленькая крепость-комната. Скромные радости: поход в заводской клуб на киносеанс, плитка шоколада к празднику, купленная по особым карточкам. Но проходили месяцы, складываясь в годы, а детей у них не появлялось. Врачи лишь разводили руками.
В деревню они не писали и не ездили после того, как получили гневное письмо от родителей Давида. Но новости доходили и другими путями, от матери Светланы: у Артема и Маргариты родился сын, назвали Василием, и она снова ждёт ребёнка. А Артем, пишут, от счастья светится.
Светлана замечала, как Давид замирает, наблюдая за ребятнёй, играющей во дворе в салки. Как он может часами возиться с соседским малышом, катая того на плечах и заразительно смеясь. И каждый раз у неё в груди сжималось холодное, тоскливое чувство вины. Она снова лишает человека, который отдал ей своё сердце, самой большой радости.
Но судьба, часто поступающая вопреки ожиданиям, всё же послала им ребёнка. Совсем другим путём.
По соседству, в такой же крошечной комнатке, жил пожилой слесарь, Геннадий Васильевич, все звали его дед Геной. С ним жил внук, Лёва, мальчуган лет восьми. Родители его погибли ещё в голодные годы. Дед был человеком суровым, немногословным, но на внука никогда не повышал голоса. Лёва был тихим, замкнутым ребёнком, и лишь в его больших, серых глазах иногда проскальзывала глубокая, недетская грусть…
Светлана, когда варила что-то повкуснее обычной баланды, всегда откладывала часть в жестяную мисочку и несла Лёве. Мальчик сначала робел, потом стал встречать её у порога молчаливым, но благодарным взглядом.
А потом случилась беда. Весенним днём, когда смена подходила к концу, по цеху пробежал тревожный шёпот. Светлана увидела, как к ней сквозь ряды станков пробивается Давид. Лицо его было землистым.
– Света… Дед Гена… у станка. Сердце.
Всё произошло мгновенно. Старый слесарь просто сложился, как подкошенный.
Пока решались вопросы с похоронами, Лёва жил у них. Мальчик словно окаменел, не плакал, лишь молча сидел в углу, обхватив колени руками. Было ясно, что сироту ждёт детский дом, а комнату займёт новая семья.
– Давид… а если мы его… возьмём? – осторожно, почти шёпотом, спросила Светлана однажды вечером.
– Я сам думал об этом, да не знал, как предложить, – он подошёл, взял её руки в свои и посмотрел ей в глаза. В его взгляде была такая нежность и благодарность, что у неё перехватило дыхание. – Светланушка, родная моя. Ты и представить не можешь, как ты меняешься. Как с каждым днём я люблю тебя всё сильнее. За твоё доброе сердце, которое, кажется, вмещает всю боль мира и всё равно находит место для сострадания.
На следующий день Давид отправился к начальству и вернулся с облегчённой улыбкой.
– Разрешили. Оформлять будем как приёмного. И комнату нам другую обещали, побольше, раз семья увеличивается.
Их ценили на заводе как добросовестных и умелых работников. Оформление прошло быстро. В те годы было проще отдать ребёнка в семью, чем растить в переполненных приютах. Вскоре они переехали в комнату чуть просторнее, а Давида, видя его смекалку и ответственность, направили на курсы мастеров. Так он начал учиться, а Светлана продолжала работать в цеху. Лёва пошёл в школу.
Пять лет пролетели незаметно. Лёва вытянулся в долговязого, серьёзного тринадцатилетнего парнишку. Давид успешно закончил курсы и стал мастером смены в механическом цехе. И тогда же им, как перспективному работнику и образцовой семье, выделили отдельную, маленькую, но настоящую двухкомнатную квартирку в новом доме для ИТР. Квартиру, как шептались, освободили для «нужных людей», но им было не до пересудов. У них, наконец, было своё гнёздышко. И хватило места, чтобы осуществить ещё одну мечту – взять из приюта девочку.
В детском доме их взгляд сразу привлёк хрупкий, не по годам серьёзный ребёнок. Девочка лет трёх, с двумя тоненькими, туго заплетёнными косичками и огромными, как два озера, серыми глазами. Она не играла с другими, сидела на своей кроватке, прижимая к груди потрёпанную тряпичную куклу. Звали её Милана. История была обычной для того сурового времени: мать умерла, отец пропал без вести на строительстве. Родни не нашлось.
Когда Милана впервые переступила порог их квартиры, она замерла, будто ожидая подвоха. Лёва, не говоря ни слова, подошёл, взял её за маленькую, холодную ручку и повёл показывать их комнату, где уже ждала аккуратно застеленная детская кроватка. И девочка, дичившаяся всего мира, постепенно, день за днём, стала оттаивать в тепле этой необычной семьи.
Когда свекры, Арина и Степан, приехали в город погостить, их взгляды были полны сдержанного неодобрения.
– Своих-то родить не смогла, так чужих по свету собирает, – проворчала Арина, наблюдая, как Лёва помогает Милане собирать разбросанные кубики.
– Они не чужие, мама, – твёрдо, но без вызова сказал Давид, обнимая за плечи Светлану. – Они самые что ни на есть наши. Это мы их выбрали. И это был самый верный наш выбор.
Светлана молча кивнула, прижимаясь к его плечу. Она думала о том, как много лет назад сделала неправильный шаг, повернувшись не в ту сторону. Но жизнь, милостивая и мудрая, дала ей шанс всё исправить. И теперь, в этой тихой квартире, наполненной не громким смехом, а спокойным, глубоким счастьем, она понимала – вот он, её истинный путь.
Родители уехали обратно в деревню, к своим родным внукам от Артема, которых было уже трое.
—
Лев вырос надёжным, сильным человеком. Окончил школу с отличием и, к удивлению многих, но не приёмных родителей, твёрдо решил стать военным. Он без труда поступил в училище. Когда грянула война, он был среди тех, кого призвали в первые же дни. У Давида была бронь, он ковал победу в тылу. На фронт ушёл и Артем.
И Лев, и Артем вернулись с войны живыми, но другими – поседевшими, повидавшими слишком много. Великая Отечественная, пройдясь катком по судьбам, стёрла многие старые обиды. После войны семьи неожиданно стали общаться, навещать друг друга. И вот уже седые Арина и Степан с искренней нежностью называли Льва и Милану своими внуками. А Гордей и Ефросинья хвастались перед соседями успехами приёмной внучки-отличницы.
Своих кровных детей у Давида и Светланы так и не появилось. Но к тому времени это уже не было для них печалью или невосполнимой потерей. Потому что семья, как они поняли, – это не просто общая кровь. Это тихий вечер за одним столом, когда за окном идёт снег. Это доверие в глазах повзрослевших детей. Это сплетение судеб, волею случая или провидения сошедшихся под одной крышей, чтобы стать единым целым, крепким, как переплетённые корни старых деревьев, переживших и засуху, и бурю. Их жизнь сложилась не по намеченному когда-то плану, но она сложилась правильно. И в этой правильности была своя, особенная, тихая и вечная красота.
